А четвёртым я вписал то, чего Данилов не хотел.
— Ковалёв, это не наше дело, — отрезал Данилов.
— Товарищ старший лейтенант, это самое наше дело, — возразил я.
— Мы обобщаем опыт инженерного обеспечения, — не уступал он. — А вы мне сюда пишете про то, что противник переменил тактику минирования на данном участке.
— Так это и есть инженерное обеспечение.
— Это разведка, — не уступал он. — Это разведотдел, а не мы.
— Товарищ старший лейтенант, — я положил ладонь на лист. — Разведотдел про мины не спрашивает. Разведотдел спрашивает про войска и про технику.
Данилов молчал.
— А про то, как немец ставит, спрашивают только сапёры, — договорил я. — И спрашивают друг у друга, на перекуре.
Он взял лист и перечитал мой раздел.
Дважды.
— Ковалёв, а откуда у вас про хутор? — спросил он наконец. — Тут написано «сравнить с почерком объекта под Малоархангельском, февраль сорок третьего». Вы что, февральские материалы читали?
Вот тут я едва не оступился.
Потому что февральские материалы я не читал. Мне про них рассказал Северцев в июле, у машины, за минуту до отъезда.
— Мне про них говорил капитан Северцев из тринадцатой армии.
— Который майор Северцев?
— Который теперь майор, да.
Данилов побарабанил пальцами по ящику.
— Ладно, — уступил он. — Оставим. Только я это отдельным листом сделаю и подпишу сам.
— Зачем сам?
— Затем, что ежели это глупость, то пусть будет моя глупость, — обронил он. — Я старший лейтенант, а вы старший сержант. С меня спросят мягче.
Я потом много раз думал про этого человека.
Он не был ни выдающимся, ни особенно смелым. Учитель географии из Калуги, обстоятельный, немного занудный, всё переспрашивающий по два раза.
И он за первый месяц работы дважды взял на себя то, что мог не брать…
***
Ответ на нашу справку пришёл девятого ноября.
Пришёл не бумагой, а человеком: из инженерного управления армии приехал капитан, привёз с собой двух сержантов и приказ, от которого у меня, когда я его прочёл, стало нехорошо в животе.
Приказом при бригаде создавались учебные поля.
Три штуки: одно на левом берегу, два на плацдарме. С отводом места, с назначением ответственных и с часами в расписании — двенадцать часов на человека, в две смены.
В приказе была ссылка на нашу справку.
И был пункт, которого мы не писали.
«Ответственным за оборудование учебных полей и проведение занятий назначить старшего сержанта Ковалёва П. Н.»
— Поздравляю, — уронил Данилов, дочитав.
— С чем именно?
— С тем, что вы теперь не при штабе. Вы теперь при трёх полях, и с вас будут спрашивать за каждое занятие.
Он поглядел на меня поверх приказа.
— И с тем, что вас теперь будут ненавидеть все командиры батальонов бригады.
— А почему ненавидеть?
— Потому что у них некомплект, а вы у них забираете по двенадцать часов на человека, — объяснил он. — Двенадцать часов, Ковалёв, — это полторы смены. У них и так люди не спят.
Он оказался прав в тот же день.
Первым пришёл майор Хижняк из второго батальона.
Пришёл не к Данилову и не в штаб — пришёл прямо ко мне, нашёл меня на левом берегу, где я в тот час размечал первое поле, и начал без предисловий.
— Ковалёв? Это ты придумал?
— Что именно, товарищ майор?
— Двенадцать часов на человека, — он ткнул пальцем в бумагу. — У меня в батальоне двести одиннадцать человек. Двенадцать часов на каждого — это две тысячи пятьсот часов. Ты соображаешь, сколько это?
— Соображаю, товарищ майор.
Он явно хотел сказать что-то другое, но сделав над собой волевое усилие, произнес:
— Не соображаешь, — отрезал он. — Это сто пять суток. Работы одного человека. У меня столько нету.
Я отложил рулетку.
— Товарищ майор, у вас за октябрь двадцать три человека погибли в блиндажах с однослойным накатом.
Хижняк замолчал.
— Двадцать три, — повторил я. — Я их считал по вашим же донесениям, лично. И трое погибли на собственном минном поле, потому что не было формуляра.
— Ты меня не тычь донесениями.
— Я вас не тычу. Я вам говорю, что двадцать шесть человек — это двадцать шесть раз по двенадцать часов, которые вы уже потратили. Только впустую.
Он поглядел на меня тяжело.
— Складно говоришь.
— Товарищ майор, приезжайте на поле сами.
— Это ещё зачем?
— Затем, что я вас поставлю на полосу и вы её не пройдёте, — обронил я. — И тогда мы с вами поговорим уже про часы.
Он приехал через четыре дня.
Приехал злой, с двумя ротными, явно намереваясь показать штабному сопляку его место.
Я поставил его на полосу.
Он её не прошёл.
Точнее, прошёл — за девять минут вместо трёх, дважды съехав по осыпи и один раз повиснув на верёвке, — и когда вылез наверх, сел на бруствер и минут пять молчал, отдуваясь.
— Ковалёв, поди сюда.
— Слушаю, товарищ майор.
— Глина эта откуда?
— Нанесённая. Мы её четыре дня таскали.
Он поглядел на осыпь, потом на свои ладони, потом на ротных, которые стояли внизу и старательно не улыбались.
— Сколько, ты говоришь, часов положено?
— Двенадцать на человека.
— Мало, — уронил Хижняк.
Он поднялся и отряхнул колени.
— Ковалёв, я тебе двадцать дам. Только ты мне гарантируй одну вещь.
— Какую такую вещь?
— Что после твоих двадцати часов человек не сядет на пятки.
Я поглядел на него.
И понял, что этот тяжёлый недовольный майор за девять минут на осыпи узнал то, чего ему никто не мог объяснить словами.
— Не гарантирую, товарищ майор, — выговорил я. — Гарантировать не могу.
— А что можешь?
— Могу гарантировать, что он это сделает тут, а не на том берегу.
Хижняк долго на меня глядел.
— Годится, — подытожил он.
***
Строили поля девять суток.
Строили тем же способом, что в Карачеве, только теперь у меня были люди по приказу, а не по доброй воле, и это оказалось хуже.
Человек, пришедший строить по приказу, работает ровно столько, сколько велено, и ни минуты сверх.
— Товарищ старший сержант, а до какого часа работаем? — окликнул кто-то.
— До темноты, — отозвался я.
— Дык темнеет в пять, — заметил он.
— Значит, до пяти.
И в пять они клали лопаты, и это было правильно, и мне нечего было возразить, — только за девять суток мы сделали то, что в Карачеве сделали за двое.
На четвёртый день ко мне пришёл Гладышев.
Пришёл сам, вечером, когда все разошлись, и сел рядом на бревно.
— Товарищ старший сержант, у вас неправильно, — начал он.
— Что именно неправильно? — не понял я.
— Люди неправильно, — он поскрёб щетину. — Вы им велите таскать, они и таскают. А зачем таскают — не знают.
— Я им объяснял, — возразил я.
— Вы объяснили в первый день, всем сразу, — не уступил он. — А их каждый день новых присылают, по разнарядке. Тех, кто вчера слушал, сегодня уже нету.
Я отложил рулетку.
