— Товарищ старший лейтенант, обобщать нечего. Нам за четыре часа не сказали ни одного слова правды.
— И что вы предлагаете? — уточнил он.
— Прийти к ним на смену, — предложил я. — На всю ночь, с лопатами.
Он поглядел на меня как на сумасшедшего.
— Мы штабная группа, — напомнил он.
— Так точно, — не стал спорить я. — Только штабной группе никто ничего не расскажет, а человеку, который с тобой всю ночь глину таскал, расскажут всё.
Данилов помолчал.
— Вы понимаете, что я вам этого приказать не могу?
— Понимаю, товарищ старший лейтенант.
— И что ежели с вами что-нибудь случится, отвечать буду я.
— Понимаю, товарищ старший лейтенант.
Он вздохнул и полез за папиросами.
— Ладно, — обронил он. — Только я с вами.
Мы отработали три ночи.
Первую — в том самом втором батальоне, на устройстве блиндажа под медпункт: копали в глине, крепили плетнём, таскали накат.
Вторую — в третьем, на минировании стыка.
Третью — в сапёрной роте стрелковой дивизии, которая нам вообще не подчинялась и куда нас пустили только потому, что нас было двое и мы пришли с лопатами.
Данилов, надо отдать ему должное, работал наравне.
Он был неловкий, городской, к третьему часу натирал ладони до крови и мотал их бинтом, — но не садился и не отходил, и это заметили.
К концу третьей ночи с нами говорили.
И вот что я услышал за эти три ночи.
Что в блиндажах на плацдарме гибнет больше людей, чем на работах: накат кладут в один слой, потому что леса нет и возить его через реку некому, и прямое попадание мины проламывает такой накат насквозь.
Что за октябрь во втором батальоне трое подорвались на своих же минах — не при постановке, а при переносе: поле поставили седьмого числа, а девятого через него потребовалось пропустить пехоту, и формуляра не было.
Что немецкие мины на этом берегу лежат не там, где мы привыкли на дуге.
Вот это последнее меня и зацепило.
Сказал мне про это пожилой сапёр из дивизионной роты, с фамилией Бондарь, к которому я подсел на перекуре.
— Товарищ старший сержант, а вы откуда сами будете? — поинтересовался он.
— С Курской дуги, — отозвался я. — Двести тридцать пятый отдельный.
— Ага, — он затянулся. — Ну, тогда вы тут наплачетесь.
— Это отчего же?
— Оттого, что тут не так, — обронил Бондарь. — На дуге как? Там поле, и оно поле. Ряды, шаг, всё по-людски.
— А тут?
— А тут они не полем ставят. — Он показал самокруткой в темноту. — Тут они ставят по тропке.
Я насторожился.
— Как это по тропке?
— А так, — пояснил он. — Тут же местность какая: овраги, кручи, спуски. Пройти можно не везде, а по десяти местам. Вот они по этим десяти местам и кладут.
Он сплюнул.
— И кладут не кучей, а по три штуки. И не в самой тропке, а по краям, где нога сходит.
Я сидел и слушал, и у меня по спине шёл холод.
Потому что это был его почерк.
Тот самый: не полем, а по человеческому движению. Три штуки. По краям, где нога сходит.
— Бондарь, а давно они так ставят? — насторожился я.
— Дык не знаю, — он пожал плечами. — Я тут с сентября. При мне так.
— А раньше?
— Раньше, говорят, полем ставили, как везде.
Я вернулся к себе в четвёртом часу и до рассвета сидел с тетрадью.
И к утру у меня выходило вот что.
Хальм в Орле работал на срок — он ставил в апреле то, что сработает в октябре, и рассчитывал на полгода вперёд.
Хальм на дуге работал на порядок — он ставил не против сапёра, а против того, как сапёр обучен искать.
А тут кто-то работал по тропкам.
Это могло быть совпадением. Дивизионный сапёр Бондарь мог просто описать обыкновенную практику, принятую у немцев на пересечённой местности, и никакого Хальма тут могло не быть вовсе.
Я это понимал и записал это отдельной строчкой, чтобы не обманывать себя: «Возможно, совпадение. Проверить».
И приписал ниже, как проверять.
«Признак: если это он — то среди троек будет одна, поставленная наоборот. Он чередует. На хуторе была каждая четвёртая».
Про третью ночь надо рассказать отдельно.
Мы работали в дивизионной сапёрной роте, на устройстве перекрытия под склад боеприпасов, и работа была тяжёлая: накат в три слоя, брёвна с левого берега, которые сперва надо было поднять по глине на средний ярус.
К двум ночи все вымотались, и работа встала сама собой.
Не по команде — просто люди сели.
Сели где стояли, привалились к брёвнам и минут двадцать никто не двигался, и никто их не гнал, потому что гнать было бесполезно.
Данилов сел рядом со мной и вытянул ноги.
— Ковалёв, я вот чего не пойму.
— ЧТо
— Их же никто не заставляет, — он показал ладонью на сидящих. — Приказа на трёхслойный накат нету. Есть норма — один слой. Они могли бы в один и лечь спать.
— Могли бы, — не стал спорить я.
— Так почему кладут три?
Я поглядел на людей у брёвен.
— Потому что у них в октябре двадцать три человека убило, — ответил я. — Не в бригаде — у них тут, на этом клочке. Они их сами вытаскивали.
Данилов помолчал.
— То есть их научила не бумага.
— Не бумага, — подтвердил я.
— А что тогда их научило?
— Двадцать три человека, товарищ старший лейтенант.
Он долго молчал, глядя в темноту.
— Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, — произнес он и тяжело вздохнул.
Я на его слова молча кивнул.
— Я до войны географию преподавал, — он потёр забинтованные ладони. — Двенадцать лет. И у меня была самая большая беда: дети не запоминают то, чего не потрогали.
Он поглядел на меня.
— Я им про горы рассказываю, а они не понимают, потому что гор не видели. Я им карту рисую — они запоминают карту, а не гору.
— И как вы это решали? — поинтересовался я.
— Никак не решал, — признал Данилов. — Возил их два раза на карьер, показывал разрез. Больше не разрешали, потому что не по программе.
Он усмехнулся невесело.
— А тут, знаете, чего смешно? Тут та же самая беда, только цена другая.
Я сидел и слушал этого обстоятельного занудного человека и понимал, что он мне только что объяснил, зачем нужны учебные поля, — лучше, чем я объяснял это сам себе четыре месяца.
— Товарищ старший лейтенант.
— Что?
— Вы это в справку впишите.
— Про детей и про карьер? — не понял он.
— Про то, что человек не запоминает того, чего не потрогал, — ответил я. — Только напишите казённым языком, а то не поймут.
Данилов подумал.
И вписал.
В окончательном тексте это выглядело так: «Практическое ознакомление личного состава с грунтом и конструкциями на макетах даёт результат, недостижимый при инструктаже и разборе схем».
Одна строчка вместо всего разговора.
Так оно с бумагами и бывает.
***
Двадцать восьмого октября мы с Даниловым сдали первую справку.
Восемь страниц, отпечатанных Лаптевым на трофейной машинке с шестью русскими литерами.
Первый раздел — про накат. С цифрами: сколько человек погибло в блиндажах с однослойным накатом и сколько в блиндажах с трёхслойным, за две недели, по трём батальонам.
Цифры были неопровержимые: двадцать три против четырёх.
Второй раздел — про формуляры. Про то, что на плацдарме их не ведёт никто, потому что бумаги нет, и что три человека погибли на собственном поле, поставленном девятнадцать дней назад.
Третий — про подъёмы. Наши семь уступов и наклонные колья.
