— А если не встану?
Луконин посмотрел на меня и, кажется, слегка удивился.
— Тогда тебя подберут, — уронил он. — После нас всегда кто-нибудь идёт и подбирает.
Он натянул на голову каску, постучал по ней костяшкой и подёргал ремешок под подбородком — коротко, двумя пальцами, как проверяют подпругу.
— Слышь, минёр. Ты, главное, на рву не гордись.
— Это как?
— А так. Все новые на рву гордятся, — Луконин поглядел вперёд, туда, где под низким утренним небом чернела полоса. — Он три с половиной метра. Ты его с первого раза не возьмёшь, никто не берёт. И вот тут человек начинает разбегаться в третий раз, в четвёртый, в пятый, покамест не сдохнет.
— А надо как?
— А надо спуститься и вылезти, — произнес он. — Это двадцать секунд потери. А пятая попытка — это три минуты и отбитые рёбра.
Он повернулся к остальным.
— По местам. Ждём свисток.
Глава 2
Свисток.
Первые сто восемьдесят метров я шёл наравне со всеми.
Не потому, что был силён, — потому что на первых ста восьмидесяти метрах полосы нет ничего, кроме утоптанной земли и трёх воронок, которые обегаются справа. Тут решает не сила, а дыхание, а дыхание за лето я себе поставил: два месяца по ночам на четвереньках учат дышать лучше всякого спорта.
Луконин ушёл вперёд метров на пятнадцать и больше не оглядывался.
Второй, здоровенный парень с обгорелой шеей, держался за ним. Третий шёл в трёх шагах передо мной и на бегу поправлял нагрудник, который у него съезжал.
А вот за всем этим был ров.
Он открылся сразу, из-за бугра, — три с половиной метра поверху, полтора глубиной, с водой на дне и с отвесной глиняной стенкой на той стороне.
Луконин перелетел его так, будто рва не было.
Он не прыгал — он его перешагнул, вытянувшись в воздухе всем корпусом, и на той стороне сразу пошёл дальше, не потеряв ни шага.
Второй перелетел тоже, с запасом.
Третий зацепился грудью за край, повис на локтях, дёрнулся раз, дёрнулся два и вылез, обдирая нагрудником глину.
Я разбежался.
И не долетел метра.
Ударился нагрудником о край, отбил всё, что можно отбить, и съехал вниз по глине, в воду.
Вода была по колено, глинистая и холодная. Я встал, попробовал вылезти по стенке — стенка была отвесная, глина мокрая, а на мне висело тридцать килограммов.
Я лез четыре минуты.
Сверху на меня смотрели.
Не смеялись — вот что. Ни один человек не засмеялся. Стояли десятка полтора из следующих четвёрок и глядели молча, и это было хуже любого хохота.
Вылез я сам, с третьей попытки, вбив в глину нож и подтянувшись на нём.
И вот тут я вспомнил Луконина.
«Все новые на рву гордятся. Ты не гордись, ты спустись и вылези».
Он мне это сказал за минуту до старта, и я его не послушал. Я разбежался и прыгнул, потому что прыгнуть — это восемь секунд, а спуститься и вылезти — двадцать.
Я потратил четыре минуты.
Дальше пошло веселее.
Проволоку в три кола я прошёл первым из всей четвёрки, потому что там надо было работать ножницами, а ножницами я работал лучше их всех вместе взятых. Пока Луконин где-то впереди возился с трубой, я успел сократить разрыв метров на двадцать.
А стенку два двадцать не взял.
Совсем. Ни с разбегу, ни с подсадкой — потому что подсаживать было некому, четвёрка ушла.
Я стоял под этой стенкой, мокрый, в глине, с разбитым носом, и понимал, что мне на неё не залезть ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.
Стенка была сложена из брёвен, ошкуренных и притёртых, и наверху её обили доской, чтоб не цеплялась.
Обили нарочно.
Я это понял, когда пощупал: доска была гладкая, свежеструганая, без единого сучка. Гурьянов не хотел, чтоб люди цеплялись за неровности. Он хотел, чтоб брали в паре, потому что в паре берут и настоящую.
Внизу, у самого основания, глина была выбита до твёрдого — сотнями подошв, которые тут отталкивались.
А на высоте моего плеча в бревне торчал обломок ножа.
Кто-то до меня втыкал его в дерево, чтоб подтянуться, и лезвие сломалось у самой рукояти, и обломок так и остался в бревне — тёмный, обточенный дождями.
Обошёл по краю, как разрешалось новым, и потерял ещё полторы минуты.
Финиш я пересёк на двадцать первой минуте.
Норматив был восемь.
Гурьянов стоял у финиша с секундомером. Он ничего не сказал — записал что-то в блокнот и повернулся к следующей четвёрке.
После полосы я минут двадцать не мог отдышаться.
Сидел на земле у финиша, привалившись к столбу, и глядел, как проходят следующие четвёрки.
Проходили они красиво.
Я в первой жизни насмотрелся на всякую подготовку, в том числе на очень хорошую, и скажу так: этих людей учили с умом и учили недавно. У них не было ни одного лишнего движения там, где движение отработано.
Ров они брали тремя разными способами — во всяком случае я так насчитал и каким пользоваться выбирали по тому, как шёл разбег.
Стенку брали в паре, и пара работала как одно тело.
В трубу — она была метров восьми, из бетонных колец, и в неё надо было лезть с автоматом — первый входил головой, второй ногами вперёд, и я минут пять соображал зачем, покамест не понял: второй так может стрелять назад, если что.
Такому не научишь за месяц. Это делали люди, которые уже воевали.
И вот тут я в первый раз всерьёз задумался о том, что Луконин, пожалуй, прав.
Не в том, что мне тут не место. А в том, что я тут пока никто.
В двести тридцать пятом я был человеком, который знает то, чего не знает никто. Тут я был человеком, который не может залезть на стенку.
Вечером я сидел на бревне за палаткой и разматывал портянки.
Ноги были стёрты. Рёбра справа отзывались на каждый вдох. Нос я умыл, но кровь всё равно шла тонкой струйкой, и я закладывал ноздрю бумагой.
Подошёл Луконин.
Сел рядом, достал кисет, свернул самокрутку и протянул мне. Я мотнул головой.
— Не куришь?
— Не приучился, — отказался я.
— Правильно. Дыхалку садит, — он прикурил и с полминуты молчал. — Двадцать одна минута.
— Двадцать было, я слышал.
— Двадцать одна, — поправил он. — Я по часам смотрел. Ты, когда финиш проходил, я стоял с хронометристом.
Он затянулся и стряхнул пепел себе под ноги.
— Слышь, Ковалёв. Я тебе скажу как есть, а ты не обижайся.
— Говори, чего уж.
— Тебе тут не место.
Я домотал портянку и стал натягивать сапог.
— Я не в обиду, — продолжал Луконин. — Я по делу. Ты, я слышал, орденоносец и в сводках был. Значит, не трус и не дурак. Значит, поймёшь.
Он показал самокруткой в сторону полосы, где в темноте угадывалась стенка.
— Мы туда пойдём в октябре. Не на полосу — по-настоящему. И там будет то же самое, только с той стороны станут стрелять. И у тебя будет полторы минуты от рва до амбразуры.
— Сколько-сколько?
— Полторы минуты. Девяносто секунд, — он поглядел на меня. — А ты нынче один ров четыре минуты вылезал.
Я молчал, потому что возразить было нечего.
— Езжай обратно, — посоветовал Луконин. — У тебя именная бумага, тебя отпустят и слова не скажут. Ты, я так думаю, в своём деле хорош, а тут ты помрёшь на второй минуте и людей с собой заберёшь.
Он бросил окурок и растёр каблуком.
— Я не со зла говорю, — уточнил он. — Я в июле у себя двоих таких похоронил.
***
Взвод мне дали на следующее утро.
Гурьянов построил третью роту, вывел меня перед строем и произнёс ровно шесть слов:
— Второй взвод, — объявил он. — Командир — старший сержант Ковалёв.
И всё.
Я стоял перед двадцатью шестью людьми, которые накануне видели, как я четыре минуты вылезал из рва.
Никто ничего не сказал. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Они смотрели прямо перед собой, как положено в строю.
Но я в первой жизни командовал людьми одиннадцать лет и знаю, как выглядит строй, который тебя не принял.
Он выглядит именно так. Идеально.
— Вопросы к командиру взвода есть? — спросил Гурьянов.
— Никак нет, — отчеканил строй.
— Ковалёв, принимай, — распорядился он.
Он отошёл.
Я стоял и молчал секунд пять.
Первый порыв был — сказать что-нибудь. Про три месяца на дуге, про хутор, про станцию, про то, что я не с неба свалился и не по блату сюда попал.
Я в первой жизни таких речей наслушался досыта. Их произносят люди, которым нечего предъявить, кроме прошлого.
