— Это ты нашёл?
— Нашёл я, — уточнил я. — Снимал капитан Северцев из инженерного отдела армии.
— А ты что делал?
— Держал фонарь и подавал.
Гурьянов положил затвор на колено.
— Врач написал «ограниченно годен».
— Так точно.
— Ты знаешь, что я с такими бумагами делаю?
— Не знаю.
— Отправляю обратно, — он щёлкнул затвором. — У меня укомплектованность батальона шестьдесят один процент. Мне некогда возиться с ограниченно годными, у меня их и так двое, и оба на кухне.
Он поднял автомат и приложил к плечу, проверяя.
— А тебя не отправлю.
— А меня почему оставляете?
— Потому что тебя мне прислали не по разнарядке. Тебя мне прислали именной бумагой из инженерного управления фронта, и в бумаге стоит подпись, которую я до сегодняшнего дня видел один раз в жизни.
Он опустил автомат и повернулся ко мне всем корпусом.
— Так что ты за птица, старший сержант?
Я подумал, что ответить.
— Я сапёр, товарищ майор, — отозвался я.
Гурьянов усмехнулся — одним углом рта, коротко.
— Тут все сапёры, — отрезал он. — Тут, Ковалёв, тысяча четыреста сапёров, и у каждого второго награда. Ты мне другое скажи: ты через ров с полной выкладкой прыгнешь?
— Не знаю, товарищ майор. Врать не стану.
Он помолчал.
— А вот это, — произнес он. — Вот это мне в тебе понравилось. Что ты не сказал «прыгну».
Он поднялся, закинул автомат на плечо и отряхнул колени.
— Полоса завтра в шесть, — распорядился он. — Пойдёшь со всеми. Не пройдёшь — пойдёшь послезавтра. Не пройдёшь через неделю — отправлю обратно, и никакая именная бумага тебе не поможет, я на неё отпишусь в двух строчках.
— Есть пройти полосу, товарищ майор.
— И вот ещё что.
Он остановился и оглянулся.
— У меня во втором взводе третьей роты нет командира. Убило двадцать восьмого, на занятиях, при подрыве.
— На занятиях?
— На занятиях, — подтвердил Гурьянов ровно. — У меня за месяц формирования девять человек. Это, если тебе интересно, ниже среднего по бригадам.
Он пошёл к землянке.
— Взвод примешь после полосы. Если пройдёшь, — произнес он, и еще раз посмотрел на меня, а затем хмыкнул и покачал головой.
***
Нагрудник мне выдали вечером.
Старшина роты — огромный дядька с рябым лицом и с ключами на поясе, вытащил из ящика две железные пластины, соединённые ремнями, и бросил на стол.
Пластины грохнули.
— Мерь на себя.
Я взял.
Он был тяжелее, чем я думал.
Не по весу — по ощущению. Три с половиной килограмма — ерунда, я ящики по двадцать таскал. Но эти три с половиной висели спереди, на плечах и на груди, и центр тяжести уходил вперёд и вверх, и от этого сразу менялось всё: как стоишь, как поворачиваешься, куда девать руки.
Верхняя пластина закрывала грудь и живот. Нижняя, на шарнирах, — низ живота.
— Затягивай ремни, — распорядился старшина. — Туже. Ещё туже, не жалей. Он должен на тебе сидеть, а не болтаться, а то он тебе на бегу все рёбра пересчитает.
Я затянул.
— Теперь присядь.
Я присел. Нижняя пластина упёрлась в бёдра и не пустила.
— Так и должно, — он обошёл меня кругом, подёргал за верхний ремень. — Теперь ложись.
Я лёг на дощатый пол.
И понял, во что вляпался.
На животе в нём лежать нельзя.
То есть можно — но грудь оказывается поднятой над полом сантиметров на восемь, и ты лежишь не плашмя, а на железном коробе, как перевёрнутая черепаха. Прижаться к земле не получается. Локти разъезжаются.
А ползти я не смог вообще.
Попробовал раз, второй, третий. Пластина скребла по доскам и зарывалась передним краем.
— Товарищ старшина, а как в нём ползать?
— Чего-о?
— В нём же не поползёшь.
— А ты не ползай, — отрезал он и забрал у меня ремни.
— Я сапёр. Мне ползать положено.
Старшина сложил нагрудник в ящик и захлопнул крышку. Ключи на поясе звякнули.
— Ползают сапёры, — согласился он. — А тут, сынок, штурмовая. Тут не ползают, тут бегают. Ползать будешь, когда обратно переведут.
Он поглядел на меня и, кажется, пожалел о сказанном.
— Ты не серчай, — уступил он. — Я тут третий месяц, я уже привык. Ты, главное, полосу пройди, а там разберёшься.
***
Ужинали мы в тот вечер в темноте, потому что кухня опоздала.
Я сидел на бревне у палатки, ел пшёнку из котелка и разглядывал бригаду.
Разглядывать было что.
Первое, что бросалось в глаза, — здесь никто не сидел просто так.
В двести тридцать пятом человек, у которого выдалось свободных полчаса, ложился. Это был закон, и это было правильно: ложись, покуда дают, потому что через полчаса погонят.
А тут не ложились.
Двое у соседней палатки перебрасывались учебной гранатой — деревянной болванкой с ручкой, — перебрасывались молча и очень быстро, стоя шагах в пяти друг от друга. Один ронял — и оба начинали заново, не говоря ни слова.
Трое у костра вязали узлы. На верёвке, на ощупь, с закрытыми глазами. Тот, у кого выходило медленнее, отдавал второму папиросу.
А у турника, который я видел днём, в полной темноте кто-то подтягивался, и слышно было только, как поскрипывает труба.
Я доел, вытер котелок хлебной коркой и подсел к тем, кто вязал узлы.
Они подвинулись, не спросив, кто я.
— Слышь, — окликнул тот, что постарше. — А ты откуда прибыл-то?
— Из-под Орла. Двести тридцать пятый отдельный сапёрный.
— Дивизионный, что ль?
— Армейского подчинения.
Он покивал, накидывая петлю.
— Понятная история. У нас тут таких половина, все из дивизионных да армейских, — он затянул узел и подёргал. — Ты вот чего, друг, послушай доброго совета, покамест тебя никто не слышит.
— Слушаю тебя внимательно.
— Ты про свою прежнюю службу тут не рассказывай.
— А почему не рассказывать?
— А потому, что тут все были где-то, — он распустил узел и начал сызнова. — Тут, знаешь, у каждого второго Сталинград, у каждого третьего Ржев, а у Луконина, говорят, вообще финская, хотя по годам не сходится. Начнёшь рассказывать — тебя слушать не станут, а начнёшь молчать — сами спросят.
— А если не спросят?
— Значит, и рассказывать не о чем, — заключил он и передал верёвку соседу.
Я потом много раз вспоминал этот разговор.
Потому что за первые три недели в бригаде меня не спросил никто.
***
Полоса была на восьмистах метрах.
Я потом узнал, что её строил сам Гурьянов и что она копировала не полосу вообще, а конкретный немецкий опорный пункт, взятый бригадой в июле под Спас-Деменском. С теми же размерами, с той же высотой стенки, с той же шириной рва.
Ров. Проволока в три кола. Стенка два двадцать. Окно в кирпичной кладке на высоте плеча. Труба. Насыпь. Траншея. И в конце — дзот с амбразурой.
Шли по четверо, с интервалом.
Мою четвёрку вёл сержант Луконин.
Тот самый, с турника.
Ему было года двадцать три, и он был на голову выше меня, широкий в плечах и очень красивый — из тех, кого на фотографиях ставят в центр. Из разведки. Два ордена.
Он оглядел меня перед стартом сверху вниз, не торопясь, как оглядывают лошадь.
— Ковалёв, что ли? — оглядел он меня. — Ты, говорят, минёр.
— Сапёр, а не минёр.
— Один хрен, — он поправил нагрудник и подёргал за нижний край. — Слушай сюда, — предупредил он. — Чтоб потом обид не было. Идёшь последним. За мной не гонись, я тебя ждать не стану. Упал — вставай сам, руки не подам.
