Он развязывал, пока я все это время смотрел на часы.
— Семь и две.
— Чего это семь и две?
— Семь секунд две десятых ты развязывал мешок.
Ткаченко поглядел на завязку, потом на меня.
— Ну так узел же, — не понял он.
— Какой узел?
— Обыкновенный, — пожал плечами Ткаченко. — Как все вяжут.
— А почему все так вяжут?
Он открыл рот и не нашёл, что ответить.
Взвод стоял вокруг и слушал, и я видел по лицам, что вопрос кажется им дурацким и что они это терпят из вежливости.
— Дык мешок, — выговорил наконец Ткаченко. — Он так завязывается.
— Он так завязывается, когда в нём портянки, — я взял у него мешок. — Чтоб не вывалились по дороге. А у тебя в нём заряд, и тебе с ним лежать под амбразурой.
Я развязал, вытряхнул, уложил обратно.
И завязал по-другому: одной петлёй, с выпущенным свободным концом, обмотанным вокруг лямки.
— Теперь дёрни.
Ткаченко дёрнул.
Мешок раскрылся сразу.
— Полторы секунды, — объявил я и показал циферблат. — Одна и пять.
Сзади кто-то отчётливо хмыкнул.
— Пять секунд с человека, — подытожил я. — В четвёрке — двадцать. В штурмовой группе из двенадцати — минута.
Я вернул мешок Ткаченко.
— Ерохин, ко мне.
Курносый вышел из строя.
— Вяжи так же. Потом покажешь остальным и проверишь у каждого.
— Есть, — Ерохин взял мешок и стал вязать, высунув от старания кончик языка, и перевязал трижды, покамест не вышло с первого раза.
Я отвернулся.
Взвод принимал меня туго.
Не бунтовал — тут бунтовать было не принято, — а именно туго: делал, что велено, и не делал ни на волос больше.
Я это чувствовал по мелочам.
Когда я приходил, разговор не смолкал — он становился на полтона тише и о другом. Когда я объяснял, кивали. Когда я спрашивал, не поняли ли чего, отвечали, что поняли.
За первую неделю мне не задали ни одного вопроса, кроме тех, что задавал Ерохин.
А Ерохин задавал их потому, что был молодой и ещё не выучился молчать.
Перелом случился на четвёртый день, и случился он не от моих слов.
Мы отрабатывали стенку. Ткаченко подсаживал, второй номер — здоровенный парень по фамилии Черкас — лез наверх, и всё шло как надо, покамест Черкас не сорвался.
Сорвался он глупо: рука соскользнула по мокрой глине, и он ухнул вниз с высоты в человеческий рост, спиной, прямо на нагруднике.
Упал он плашмя.
И не встал.
Взвод замер. Я подбежал первым и увидел, что он дышит, но дышит плохо — коротко, часто, с присвистом.
— Не подымайте, — распорядился я. — Никто его не трогает.
— Дык надо ж… — растерялся кто-то.
— Не трогать. Черкас, ты меня слышишь?
Он моргнул.
— Пальцами на ногах пошевели, — велел я.
Он пошевелил, и я выдохнул.
— Теперь ремни, — распорядился я. Ткаченко, режь ремни на нагруднике. Не расстёгивай, а режь, у него грудь зажата.
Ткаченко достал нож.
Через полминуты нагрудник сняли, и Черкас задышал ровнее, и через пять минут сел, а через десять уже ругался.
Отделался он двумя треснувшими рёбрами и синяком во всю спину.
А вечером ко мне подошёл Ткаченко.
Подошёл сам, без вызова, и стоял, переминаясь.
— Товарищ старший сержант, разрешите спросить.
— Спрашивай.
— Вы откуда знали, что ремни резать?
— У него нагрудник при падении вверх съехал и в горло упёрся. Он не мог грудь расширить.
— Дык это ж… — начал Ткаченко и замолчал и потрогал свой шрам на брови.
— У нас в июле так один задохнулся, — выговорил он наконец. — Под Спас-Деменском. Мы его вытащили, а он уже. И никто не понял отчего, на нём же ни царапины.
Он поглядел на меня.
— Вы это где видели?
— Нигде не видел, — признал я. — Сообразил.
— Ага, вон оно как, — обронил Ткаченко.
И ушёл.
А наутро взвод стал задавать вопросы.
Не все и не сразу — трое или четверо. Но с того дня, когда я спрашивал, поняли ли, мне уже не отвечали «поняли», а переспрашивали.
Второе, что я сделал, заняло два дня и все прошло не так так, как я планировал из-за Луконина.
Он приходил к нам на занятия — не по службе, а сам, вставал в стороне и смотрел. Я знал зачем: посмотреть, как я буду позориться, и потом доложить Гурьянову, что я позорю взвод.
— Не понимаю, — признался он на второй день.
— Чего именно?
— Ну вот стенка. Первый подсаживает, второй лезет. Второй наверху подаёт руку первому. — Он показал ладонью. — Так?
— Так.
— Ну и всё. Чего тут назначать заранее?
— Кому он подаёт руку?
— Первому и подаёт.
— А если первый отстал?
Луконин подумал.
— Тогда тому, кто подошёл, — уступил он.
— Вот, — обронил я. — А чтобы понять, кто подошёл, ему надо развернуться, посмотреть вниз и найти глазами человека.
— Ну и что? — не уступал он. — Секунда.
— Шесть, — поправил я. — Я мерил четырнадцать раз, у меня записано: от четырёх до восьми, в среднем шесть.
Луконин посмотрел на меня, и что-то у него в лице поменялось.
— Ты с секундомером за нами ходил? — не поверил он. — Все четырнадцать раз?
— Все четырнадцать, — подтвердил я.
Он покачал головой.
— Ну ты и зануда, — обронил он, и в голосе у него не было ни насмешки, ни злости, а было что-то третье, чему я тогда не подобрал названия.
Я развернулся к взводу.
— Слушать сюда, — объявил я. — С сегодняшнего дня в четвёрке порядок жёсткий. Первый номер подсаживает и идёт третьим. Второй лезет и принимает. Он не смотрит вниз. Он протягивает руку туда, где должен быть третий, и рука должна встретить руку.
— А если не встретит? — спросил Ерохин.
— Значит, вы плохо отработали, — отрезал я.
— А если он убитый? — не отставал Ерохин.
Взвод затих.
Вопрос был правильный. Хороший, злой, ровно тот самый, который я и сам себе задал накануне ночью и на который у меня не было ответа.
— Тогда второй считает до двух и лезет дальше один, — ответил я. — И четвёрка идёт втроём по тому же порядку. Это тоже надо отработать.
— А если двоих? — не отставал Ерохин.
— Тогда вдвоём.
— А если…
— Ерохин, до одного, — отрезал я. — До одного, который дойдёт и положит заряд. Мы это отработаем всё, по порядку: вчетвером, втроём, вдвоём и одному.
Взвод молчал.
— И начнём с одного, — прибавил я. — Потому что вчетвером вы и так умеете.
Ерохин моргнул.
— Как это — отработать, что кого-то убило? — не понял он.
