— Так же, как всё остальное, — отозвался я.
Он постоял, соображая.
— Дык это ж… — выговорил он наконец. — Дык это ж как будто мы его хороним заранее.
— Ерохин, слушай сюда.
— Слушаю, товарищ старший сержант.
— Мы его не хороним. Мы делаем так, чтоб остальные трое дошли.
Он потоптался и вернулся в строй, и по лицу его было видно, что он не согласился, а только замолчал.
Луконин, стоявший в стороне, дождался, пока взвод разойдётся, и подошёл.
— Ковалёв, погоди.
— Чего тебе?
— Вот про это ты хорошо придумал. Про «убит — считай до двух».
— Не придумал, — поправил я. — Вспомнил.
— Откуда вспомнил-то?
Я не ответил.
Луконин постоял, поковырял носком сапога землю.
— У меня в июле, — произнес он. — Второй номер наверху остался. Один. Он там минуты полторы простоял, руку тянул и звал. А потом полез обратно вниз, за нами.
— И что?
— И там его положило, внизу, — договорил он. — А наверху бы не положило.
Он повернулся и пошёл.
— Ты не думай, что я тебе поверил, — бросил он через плечо. — Я к тебе теперь ходить буду. Каждый день, покамест не разберусь.
— В чём разобраться-то?
Луконин остановился.
— В том, откуда у тебя это, — произнес он. — Ты, минёр, ров вылезаешь четыре минуты. Ты стенку не берёшь. Ты, извини за прямоту, самый слабый человек в моём батальоне.
Он поглядел на меня.
— А порядок, который ты вчера ввёл, я в июле придумать не мог. И никто не мог, а мы это два месяца на своих шкурах пробовали.
Он поправил ремень.
— Вот я и хожу, — добавил он и ушел.
***
Луконин пришёл на следующий день.
И на следующий тоже, и потом ещё восемь дней подряд, и я к концу первой недели перестал понимать, чего он ходит.
Он не мешал. Стоял в стороне, курил, изредка задавал вопрос — и вопросы у него были неудобные.
— Ковалёв, а вот у тебя второй номер считает вслух, — начал он.
— Считает, верно.
— А если он голос сорвёт? Или если рядом рванёт и его оглушит?
Я остановился.
Об этом я не думал.
— Тогда считает третий, — нашёлся я.
— А он знает, что он третий?
— Будет знать.
— Ага, — Луконин сплюнул. — А если и третьего оглушит?
— Луконин, ты чего добиваешься? — не выдержал я.
Он затянулся и поглядел на полосу, где Ткаченко в третий раз гонял четвёрку через стенку.
— Ничего не добиваюсь, — отмахнулся он. — Я тебе слабое место показываю, а ты обижаешься.
— Я не обижаюсь, — возразил я.
— Обижаешься, — не принял он возражения. — У тебя ноздри белеют, я вижу.
Он бросил окурок.
— Ты, минёр, вот чего пойми. Я на нейтралку четвёртый год хожу. Я у тебя порядка твоего не оспариваю, порядок хороший. Я тебе про другое говорю: всякий порядок в бою ломается на третьей минуте.
— И что тогда делать? — уточнил я.
— А вот это ты у меня и спроси, — усмехнулся Луконин. — Ты ж у нас записываешь.
Я записал.
В тот же вечер, в тетрадь, отдельной строчкой:
«Порядок ломается на третьей минуте. Значит, нужен порядок для сломанного порядка».
***
К двенадцатому сентября взвод проходил полосу за шесть сорок.
Норматив был восемь. До меня они ходили за семь двадцать.
Гурьянов пришёл с секундомером, отстоял два захода и ушёл, ничего не сказав.
Вечером вызвал.
— Шесть сорок. Как ты это сделал?
— Убрал лишние решения, товарищ майор, — доложил я.
— Поясни.
Я рассказал. Про узел, про очередь, про то, что теперь в четвёрке считает вслух второй номер и все идут по его счёту, а не каждый по своему.
Гурьянов слушал, не перебивая, и один раз что-то отметил в блокноте.
— Значит, ты убрал у них думалку, — произнес он, когда я кончил.
— Так точно, отобрал.
— И это хорошо?
— На полосе — хорошо, — уточнил я. — Думать надо было раньше. На полосе поздно.
Гурьянов усмехнулся.
— Складно излагаешь.
Я вздрогнул.
Ровно это слово, ровно с этой интонацией мне сказал в июле майор Зотов, за шестьсот километров отсюда и, кажется, в другой жизни.
— Ковалёв, ты чего дёрнулся?
— Ничего, товарищ майор.
Он поглядел на меня, но настаивать не стал.
— Шестнадцатого выходим на Кобылинский узел, — объявил он. — Это настоящий немецкий опорный пункт, брошенный в августе. Три дота, ходы сообщения, проволока, остатки полей.
— С боевыми?
— С боевыми, — не стал смягчать комбат. — Заряды настоящие, огонь сверху настоящий, из станкового, с фланга.
Он захлопнул блокнот.
— Ковалёв, я тебе объясню, почему так, а ты объяснишь своим.
— Слушаю вас.
— Отработать штурм на деревяшках нельзя. У учебного заряда другой вес и другая посадка, и человек, который сто раз ставил деревяшку, на настоящем начинает дрожать.
Он поднялся.
— За месяц формирования я на этом потерял девять человек, — напомнил он. — И я тебе честно скажу: потеряю ещё.
Он поглядел мне в глаза.
— И ты потеряешь. Ты, я вижу, из тех, кто себе этого не простит. Так вот, привыкай сейчас, а не двадцать шестого на воде.
— Товарищ майор, разрешите вопрос.
— Валяй, спрашивай.
— А почему бригаду ставят на Днепр? Мы же штурмовая. Нас же для дотов держат, а не для переправы.
Он молчал около минуты, глядя куда-то мимо меня, на сосны.
— Хороший вопрос, Ковалёв, — обронил он наконец. — Я его сам в штабе задал, в июле. Знаешь, что мне ответили?
— Не знаю.
— Что штурмовая бригада — это единственное соединение, где все умеют плавать.
Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая.
— Понимаешь механику? У них есть тысяча четыреста человек, отобранных по здоровью, обученных лазать и не боящихся воды. И у них есть река. И вот они складывают одно с другим и получают ответ.
— А доты?
— А доты будут после, — он поднялся. — Ты, главное, до них доживи.
Он пошёл к землянке и у двери обернулся:
— И вот ещё что. Ты своим про это не рассказывай.
— Про что?
— Про то, что нас на переправу берут не потому, что мы штурмовая, а потому, что мы плавать умеем, — сказал мне Гурьянов. — Оно, знаешь, правда, а от такой правды у людей руки опускаются, — добавил он. — Все, свободен.
Глава 3
