Опекун греха
Глава 1 Арианна
День похорон пах мокрыми цветами и чужими духами.
Я стояла у края ямы и считала секунды между ударами комьев земли о крышку гроба. Раз. Два. Три. Голоса вокруг звучали приглушенно, словно кто-то накрыл мир тяжелым одеялом.
Кто-то плакал справа. Кто-то шептал слева, слишком близко к моему уху:
– Бедная девочка. Совсем одна.
Я не была бедной.
Я была пустой.
Папу забрали быстро. Сначала звонок адвоката, потом запах больничного антисептика, потом тишина, в которой его дыхание больше не занимало комнату.
Маму забрали гораздо раньше, в ту ночь, когда мне было семь, и мир навсегда стал черным. С тех пор я жила звуками. Шагами. Теплом. Голосами, которые можно было сложить в лицо, даже не видя его.
Сегодня голоса складывались в жалость. А жалость пахла фальшью.
– Синьорина Морелли.
Низкий, спокойный, чужой голос, он прозвучал чуть левее, на полшага ближе, чем вежливость позволяла незнакомцу. Повернула голову туда, откуда шло тепло тела.
– Да.
– Пора.
Ни «простите». Ни «если вы готовы». Просто факт, как приговор, который уже подписан. Тепло этого человека не коснулось меня, он только встал рядом, и воздух изменился.
Дорогой одеколон, табак, кожа перчаток, что-то горькое, как миндаль. Я запомнила его сразу, так запоминают момент, за которым больше не будет прежней жизни.
В машине было тихо, кожа сидений холодная, дворники мерили дождь ровными взмахами. Я держала на коленях сумку и считала повороты. Два налево. Длинный спуск. Запах моря стал сильнее, потом смешался с мокрым камнем и кипарисами.
– Сколько ехать? – спросила я.
– Еще двадцать минут.
Тот же низкий, ровный, без намека на жалость голос. За это я была ему почти благодарна.
– Вы Лука Валенти?
– Да.
– Отец говорил о вас один раз. Давно. Сказал, что вы умеете заканчивать то, что другие боятся начать.
Пауза, затем короткое, почти неслышное движение, мужчина поправил пиджак или перчатку.
– Ваш отец умел говорить красиво.
– А вы умеете говорить правду?
– Когда это выгодно.
– Тогда скажите правду сейчас. Зачем я вам? – я напряглась, следующая пауза была длиннее.
– Потому что он попросил. И потому что наследство вашей семьи не должно оказаться в чужих руках раньше срока.
Честно. Жестоко. Понятно.
– Через шесть месяцев я сама всем распоряжусь.
– Через шесть месяцев, – повторил он. – До тех пор вы под моей опекой.
Слово «опека» легло на язык как металл. Холодное, тяжелое, законное слово. Не обуза – опека.
– Мне восемнадцать.
– Знаю.
– Я не ребенок.
– Это мы еще посмотрим.
Я сжала пальцами ручку сумки, внутри вспыхнуло что-то горячее, похожее на злость. Она была живая, яркая, почти радостная. Значит, я не умерла вместе с отцом. Значит, я еще могу чувствовать.
Вилла, а это наверняка была роскошная вилла, встретила меня эхом под высокими потолками и каменным полом под каблуками. Где-то далеко часы отбивали четверть восьмого.
Пахло воском, старым деревом и морем, которое билось о скалы где-то внизу. Я остановилась в холле и вытянула руку. Пальцы нашли гладкую поверхность стола, его резной край, холод мрамора.
– Могу я… пройти сама?
– Можете. Но сначала я проведу вас. Можно? – он не взял меня под локоть сразу, сначала спросил, я кивнула.
Пальцы мужчины крепко и горячо сомкнулись вокруг моего предплечья. Лука Валенти вел меня медленно, называя пространство вслух, будто читал карту для человека, у которого карты нет.
– Слева – лестница. Двенадцать ступеней, площадка, еще четырнадцать. Перила справа. Ваша комната на втором этаже, третья дверь по коридору. Ванная примыкает, окно выходит к морю. Ночью слышно маяк, если ветер с юга.
– Слышно маяк?
– Гудок. Редкий. Вы привыкнете.
Я запомнила тепло его ладони сильнее, чем расположение комнат.
Комната пахла чистым бельем и лавандой. Широкая кровать, тяжелые шторы. Я прошлась вдоль стен, касаясь всего: рамы зеркала, которого не видела; спинки кресла; холодного стекла окна. За стеклом шумело ровное и безжалостное море, такое же, как в ночь, когда я потеряла мать.
– Вам что-нибудь нужно? – спросил он от двери.
– Чтобы вы не жалели меня вслух.
Короткая тишина.
– Не собирался.
Дверь закрылась, ключ не повернулся. Это было первое маленькое милосердие, мне давали свободу, но пойти все равно было некуда. Ночь пришла быстро.
Я лежала на слишком мягкой постели и слушала, это чувство слишком хорошо во мне развито, и я его не умею отключать. За окном ветка дерева стучала об окно, где-то капала вода. Далеко, очень далеко кто-то прошел тяжелым шагом.
Шаги Луки Валенти, я узнала их сразу. Неторопливые, уверенные шаги человека, который не крадется даже в собственном доме.
Темнота для зрячих – это отсутствие света.
Для меня темнота – это когда нечего слушать.
Встала, босые ноги нашли ковер, потом холодный паркет. Коридор пах мужским одеколоном сильнее, чем днем. Я шла, касаясь стены левой рукой, считая двери. Нашла кабинет на первом этаже по запаху виски и бумаги.
Дверь была не заперта, я постучала костяшками.
– Войдите.
Голос был не удивленный, или он хорошо прятал удивление.
– Я не могу спать, – собственный голос прозвучал тише, чем хотелось. – Здесь слишком тихо. В тишине темнота становится… плотной.
Кресло скрипнуло, мужчина встал. Шаги приблизились и остановились.
– Чего вы хотите, Арианна?
Мое имя в его рту прозвучало иначе, чем у всех. Мне показалось, что тяжелее, словно он пробовал его на вес.
– Оставьте дверь в моей комнате приоткрытой.
– Это все? Вы могли сами ее открыть.
– Да, но вышло так, что я вас нашла. И… постойте рядом. Недолго, пока я не засну. Можно за порогом. Мне не нужно, чтобы вы говорили. Мне нужно знать, что в доме есть живой звук, а не только стук ветки и падающих капель.
Он молчал так долго, что я успела пожалеть о просьбе. Потом сказал ровно:
– Хорошо.
Провел меня обратно, снова назвал ступени, снова не сжал руку слишком сильно. У моей двери остановился.
– Ложитесь.
Я легла, чувствуя его присутствие кожей. Дверь осталась приоткрытой, он остался за ней. Я слышала его дыхание, слышала, как ткань пиджака чуть шевельнулась, когда он скрестил руки. Слышала его запах, от которого в груди становилось тесно.
– Вы будете стоять долго?
– Пока не уснете.
– А если я не усну?
Пауза.
– Тогда я все равно останусь.
Я закрыла глаза, хотя для меня это не меняло ничего. Просто жест, оставшийся от детства, когда мама еще пела в соседней комнате.
– Лука.
– Да.
– Можно я буду называть вас просто Лука?
– Можно.
– Вы пахнете так, будто никогда не опаздываете.
Тихий выдох, почти смешок, но без тепла.
– Спите, Арианна.
Я слушала, как он стоял за приоткрытой дверью. Минуту. Пять. Десять. Дом больше не был мертвым. В нем появился якорь. Перед самым сном я подумала опасную вещь.
Что этот человек может стать моим новым способом видеть. И что он этого еще не знает. А я – уже почти хочу, чтобы узнал.
Глава 2 Лука
Я увидел ее раньше, чем она услышала меня.
На кладбище моросил мелкий дождь, цветы раскисали в руках чужих людей, священник говорил ровно и безжизненно, а я смотрел не на гроб. Я смотрел на девушку у края ямы.
На влагу на ее ресницах – невозможно было понять, дождь это или слезы. На бледные, слегка приоткрытые губы. На черное пальто, которое сидело на тонких плечах слишком взросло и слишком беззащитно сразу.
Мне было сорок пять. Между нами лежала почти целая жизнь. Когда она родилась, я уже хоронил людей и подписывал чужие приговоры. Когда она училась ходить по звуку, я уже был вдовцом с пустым домом и руками, которые умели только брать и удерживать.
Я стоял в трех шагах от свежей могилы ее отца и думал не о долге, не о завещании, не о шести месяцах опеки. Думал о том, что смотреть на нее так– уже преступление, а я все равно не отводил глаз.
В машине стало хуже.
Салон наполнился запахом дождя, мокрой шерсти и чем-то теплым, почти молочным, смешанным с цветочным мылом. Этот запах сел мне на язык так плотно, что я открыл окно не от духоты.
Она сидела ровно, держала сумку на коленях и считала повороты тишиной своего тела. Я смотрел на ее профиль дольше, чем позволял себе смотреть на кого бы то ни было десять лет, и внутри уже поднимался знакомый, грязный жар.
Давил его сразу. Говорил себе: тебе хватит лет, чтобы быть ее отцом. Говорил: ты приехал забрать наследницу, а не рассматривать ее губы. Говорил: если ты сейчас протянешь руку и смахнешь каплю с ее щеки, ты перестанешь быть человеком, которому мертвый друг мог доверить дочь.
Руки остались на руле, а в сейфе у меня уже лежали бумаги. Если Арианна не продержится эти шесть месяцев под моей опекой и охраной, если с ней случится что-то достаточно удобное для нужных людей, состояние семьи уйдет не ей. Все состояние уйдет дяде, он этого хотел.
