Я не сказал ей ни слова.
Слепой девочке, только что похоронившей отца, не нужно было знать, что ее жизнь теперь стоит дороже ее свободы. И мне не нужно было признаваться даже себе, что охранять ее тело от чужих рук будет проще, чем охранять собственные мысли.
Я сказал себе, что беру ее на виллу из расчета. К утру первой ночи это уже было ложью.
Она пришла ко мне в кабинет в тонкой майке и коротких шортах. Босая, с распущенными волосами, стояла на пороге так спокойно, будто не понимала, как выглядит в полумраке для мужчины, который два часа пил виски и пытался не вспоминать влагу на ее ресницах. Майка облегала грудь без всякого умысла. Шорты оставляли слишком много кожи. Голос прозвучал тихо, когда она сказала, что в тишине темнота становится плотной.
Я должен был вызвать служанку, должен был дать ей радио. Должен был закрыть дверь и остаться тем, кем меня сделали годы: холодным, правильным, слишком взрослым для чужой невинности.
Вместо этого я видел линию ее ключиц, тонкие запястья, губы, которые в темноте казались еще мягче, и понимал, что тело мое уже выбрало раньше головы.
Сорок пять лет дисциплины не выдержали одной босой девочки в майке. Это бесило сильнее любой угрозы. Я прожил достаточно, чтобы знать цену желанию.
Знал, как оно гниет, если его взять. Знал, как оно гниет, если его не взять. И все равно стоял и смотрел на нее так, будто мне снова двадцать и я еще не научился себя ненавидеть за такие взгляды.
Провел ее обратно в комнату, оставил дверь приоткрытой и стоял за порогом, пока ее дыхание не выровнялось. Смотрел на полоску света на полу и думал, как легко переступить эту черту.
Думал и о другом: если я переступлю, я буду не опекуном. Я буду мужчиной, который воспользовался слепой сиротой в своем доме. Разница в возрасте не исчезнет от того, что она сама пришла.
Она не видит моего лица. Не видит морщин у глаз, седины на висках, того, как давно я живу в мире, куда ей нельзя. Она слышит только голос. А голос умеет врать лучше, чем кожа.
Два месяца спустя я уже ревновал ее к собственному дому.
Ревновал к перилам, которые она гладила ладонью, спускаясь к завтраку. Ревновал к молодому водителю Марко, у которого слишком мягкий голос и привычка говорить: «Синьорина, дайте руку».
Ему двадцать шесть, между ними не провал в поколение, они почти ровесники на вид. Когда он касался ее локтя у ступенек сада, у меня в висках стучало так, будто кто-то чужой уже имеет право на то, на что не имею я.
И самое мерзкое было не в ревности. Самое мерзкое было в мысли: он подходит ей по годам. Ты – нет.
Ревновал к повару, который наклонялся слишком близко, объясняя, где стоит соль, и называл ее сияющей, пока я не оборвал его так резко, что на кухне повисла тишина.
Ревновал даже к креслу в библиотеке. Она клала на подлокотник щеку, слушая книги, и пальцы двигались по дереву медленно, почти ласково. Мне хотелось быть этим деревом с такой силой, что становилось тошно от самого себя.
Я одергивал себя по десять раз на дню.
Тебе сорок пять.
Ты ее опекун.
Она не знает, что на нее открыта охота. Ты не имеешь права ни на ее губы, ни на ее слепоту, ни на то, как она произносит твое имя.
Когда тебе было столько, сколько ей сейчас, она еще не родилась. Ты видел смерть раньше, чем она увидела свет. Ты не имеешь права хотеть ее тепло, ее запах, ее пальцы на своем лице.
Это не страсть. Это падение человека, которому уже нельзя оправдываться молодостью. Повторение не помогало. Оно только делало голод тише и гуще.
По ночам я стоял у ее двери и слушал, как она дышит, и ненавидел себя за то, что считаю чужие вдохи. Вспоминал жену – редко, коротко, как удар. Ее уже много лет не было.
Детей не было. Дом был пуст достаточно долго, чтобы я привык к пустоте как к норме. Арианна заполнила эту пустоту так, будто ей и не нужно было зрение: шагами, голосом, запахом моего мыла на своей коже.
Я ловил себя на том, что ищу ее в комнатах раньше, чем успеваю назвать это работой опекуна. И каждый раз, находя, думал одно и то же: уйди. Отступи. Ты слишком стар, чтобы стоять так близко к чужому началу жизни.
Она носила мои рубашки, находя их в шкафу по запаху, и говорила за столом, что так пахнет домом. Я резал хлеб и смотрел на запястье, которое выглядывало из слишком длинного рукава.
Рубашка была моей. Запах на ней был мой. А девочка внутри нее – нет. И именно это сводило с ума сильнее голой кожи в ту первую ночь. Она брала на себя мое пространство так просто, как берут воздух, и не понимала, что для мужчины моих лет чужая невинность в его одежде – это уже близость.
Она находила меня в кабинете, входила без стука. Клала пальцы мне на запястье и считала пульс. Однажды попросила позволения потрогать мое лицо ладонями.
Я должен был отказать. Я разрешил. Я был слеп, а не она. Слеп ее красотой и невинностью. Она была для меня грехом, а я – опекуном этого греха.
Глава 3 Лука
Утро началось с шума у ворот. Я услышал машину раньше охраны и сразу понял: сегодня в дом войдет не гость.
В мой дом войдет человек, который считает Арианну своей будущей прибылью. Чезаре Морелли – родной брат ее отца – всегда вел себя так, словно все уже принадлежит ему. Мягкий голос, дорогой костюм, улыбка человека, который заранее делит чужое наследство.
Рядом с ним был молодой мужчина. Лет двадцать пять, светлый костюм, открытое лицо.
– Лука, приветствую тебя, – произнес Чезаре в холле. – Я привез племянника со стороны жены. Даниэле Ферри, хороший мальчик, чистое имя, приличные манеры и наследство. Как раз тот, кто мог бы присмотреть за Арианной иначе, чем ты.
Слово «иначе» он произнес аккуратно, но все поняли, к чему он клонит. Я смотрел на Даниэле и уже ненавидел в нем все: что он подходил ей по годам, голос без тяжести, улыбку, которую не нужно прятать, спину, на которой еще нет чужих долгов. Он кивнул мне почтительно, а глазами уже искал Арианну.
– Синьорина дома?
– Дома, – сказал я. – И останется дома. В моем доме.
Арианна спустилась сама, пальцы скользнули по перилам. Голова чуть наклонилась к чужим голосам. Она узнала дядю сразу.
– Дядя Чезаре.
– Какая ты красавица, Арианна, – протянул он и шагнул ближе. – Можно представить тебе Даниэле? Он давно хотел познакомиться. Говорит, слепота – не препятствие для семьи. Говорит, с такой девушкой можно построить тихий, правильный дом.
Даниэле взял ее руку раньше, чем я успел перехватить движение. Коснулся пальцев коротко, вежливо, почти невинно.
В висках ударило так резко, что я услышал собственный пульс громче голосов. Два месяца я твердил себе: тебе сорок пять, ты опекун, ты не имеешь права. Теперь в мой дом привели мальчика ее возраста и назвали это заботой.
– Очень рад, синьорина Морелли, – сказал Даниэле мягко. – Если позволите, я мог бы иногда приезжать. Читать вслух, гулять с вами по саду. Вам, наверное, одиноко в таком большом доме.
Арианна не отняла руки сразу, только повернула лицо к нему, немного нахмурилась, так она складывала голос в человека.
– Мне не одиноко.
– Это потому что вы еще не знаете, каким бывает настоящее внимание, – улыбнулся Чезаре. – Даниэле – хорошая партия, Арианна. Молодой, сильный, без темного прошлого. Через несколько месяцев тебе понадобится не опекун, а мужчина рядом, лучше выбрать заранее, пока не налетели охотники за наследством.
Я стоял в двух шагах и держал руки в карманах, чтобы не сделать того, за что потом не извинишься.
Хорошая партия.
Молодой.
Понятливый.
Каждое слово било туда, где я уже сам себя судил. По их правилам они были правы. По моим – Даниэле не должен был даже дышать с ней одним воздухом.
– Кофе в столовой, – сказал я. – Прошу, но потом вы уедете.
За столом Даниэле говорил с Арианной осторожно, будто боялся спугнуть. Спрашивал, любит ли она море. Спрашивал, не страшно ли спускаться по лестнице ночью. Предлагал привезти книги для тех, кто станет читать ей вслух.
Арианна отвечала коротко, вежливо, но без тепла. Я видел, как его колено почти касалось края ее платья, и думал, что стол между ними держится только моим молчанием. Чезаре пил кофе и смотрел на меня поверх чашки.
– Ты не рад, Лука. А зря, девочке нужен кто-то своего круга, своих лет. Ты и сам понимаешь. Опека – это бумага. Жизнь – другое. Даниэле готов ждать до вступления в наследство. Даже готов подписать все, что скажешь. Лишь бы она не осталась в этом доме слишком долго.
– Этот дом ее защищает.
– Этот дом принадлежит тебе. Разница есть.
Арианна поставила чашку на блюдце слишком громко.
– Вы говорите обо мне так, будто меня здесь нет.
– Мы заботимся, – мягко сказал Чезаре. – Твой отец хотел бы видеть тебя замужней и спокойной. Не гостьей у человека, о котором в Сицилии рассказывают недобрые сказки.
Я встал, стул отодвинулся резче, чем следовало.
– Визит окончен.
Чезаре улыбнулся, не споря. Даниэле снова взял ее руку на прощание, держал уже дольше. Наклонился и сказал почти ей в волосы:
– Я приеду снова. Если синьор Валенти позволит.
Я позволил им дойти до машины. На ступенях Чезаре остановился и бросил через плечо:
– Не ревнуй молодость, Лука. Ее все равно не купить охраной.
Дверь закрылась, в холле стало тихо так, что было слышно море. Арианна стояла у стола, пальцы на мраморе, лицо слишком спокойное.
– Он предлагал меня как вещь, – сказала она. – А ты молчал почти до конца.
– Я не молчал.
– Молчал там, где было нужно сказать: она не партия. Она моя.
– Не говори так, – я подошел ближе, чем положено опекуну.
– Почему? Потому что тебе сорок пять? Потому что у него мягкий голос и правильный возраст? Я слышала, как ты замолчал, когда он взял меня за руку. Слышала, как чашка чуть дрогнула у тебя на блюдце. Ты ревновал. И сейчас ревнуешь. Даже к человеку, которого я не просила приезжать.
– Он подходит тебе по годам.
– Мне подходит твой голос, твой шаг, твой запах в этом доме. Остальное я не вижу и не хочу видеть.
Я схватил ее затылок ладонью и жадно поцеловал. Вышло глубоко, без той осторожности, которой хватало два месяца. Она ответила сразу, вцепилась в пиджак. Прижалась так, будто ждала этого с утра, с дядиного смеха, с чужой руки в своей.
Я прижал ее к столу, почувствовал тепло тела и понял, что еще мгновение – и хорошая партия сгорит вместе с остатками моего рассудка. Ее пальцы зарылись мне в волосы. Дыхание сбилось, поцелуй стал жестче. Я держал ее так, словно кто-то мог войти и снова назвать ее чужой невестой.
Оторвался, тяжело дыша. Арианна стояла у стола с влажными губами и с тем спокойствием, от которого мне хотелось одновременно уйти и остаться навсегда.
– Научи меня, – сказала она тихо. – Будь моим первым. Я хочу, чтобы это был ты. Не он. Не кто-то, кого мне подберут по возрасту. Ты. Хочу, чтобы ты научил меня всему. Голосом, руками. Тем, как ты сейчас молчишь после этого поцелуя.
Я смотрел на нее и видел не подопечную. Видел женщину, которая ставит мне ультиматум своей слепотой и своей честностью.
Сорок пять лет.
Опека.
Мертвый отец.
Живой дядя с готовым женихом.
И она, которая просит меня стать ее первым так просто, будто не понимает, что после этого я уже не смогу притвориться стеной.
– Нет, – голос вышел чужим.
– Почему?
– Потому что, если я стану твоим первым, я уже не смогу быть твоим опекуном. А без опекуна тебя сожрут люди вроде Чезаре раньше, чем ты успеешь произнести мое имя.
Отступил на шаг, потом на второй. Руки еще помнили тепло ее затылка. Тело еще не поняло, что голова снова выбрала закон.
– Иди в свою комнату, Арианна.
– Лука…
– Нет.
Ушел в кабинет и закрыл дверь, сел за стол. Сжал подлокотник кресла до боли и слушал, как она стоит за дверью, достаточно долго, чтобы понять: сегодня я еще могу уйти. В голове оставался Даниэле с ее рукой в своей.
Оставался Чезаре с улыбкой человека, который уже примерял ее к чужому дому. Оставались ее слова: научи меня. Я повторял себе про возраст, как чужие читают молитву.
Сорок пять.
Восемнадцать.
Опекун.
Грех.
Сегодня я еще закрыл дверь. Завтра она снова скажет «будь моим первым». И уходить будет уже некуда.
Глава 4 Арианна
