В тени беседки глухой старец из Фейетвилла нетерпеливо дернул Индию за рукав.
– О чем это они там шумят? Что за речи?
– Война! – выкрикнула Индия, приложив ладонь к его уху. – Они жаждут войны с северянами!
– Война, говоришь? – вскричал мистер Макрэй, нащупывая трость и поднимаясь с такой прытью, какой не выказывал уже много лет. – Ну, я им поведаю о войне. Я-то её на своем веку повидал.
Старику нечасто выпадал случай поговорить о ратных подвигах – женщины в его доме тотчас заставляли его умолкнуть. Теперь же он, грозно размахивая тростью, заковылял к мужчинам, и так как сам решительно не слышал ответных слов, вскоре полностью завладел вниманием толпы.
– Вы, молодые задиры, послушайте-ка меня! Не знаете вы, чего просите. Я воевал и знаю правду. Прошел войну с семинолами, да еще хватило глупости податься в мексиканскую. Вы и понятия не имеете, что такое война на самом деле. Вам грезится, будто это скачки на добром коне, цветы от девиц да возвращение домой в ореоле героя. Как бы не так, сэр! Война – это чертов голод, корь и воспаление легких от вечной сырости. А если не лихорадка, так кишки подведут. Да, сэр, кишки! Знали бы вы, что война творит с человеческим нутром – дизентерия и прочая скверна…
Дамы вспыхнули до корней волос. Мистер Макрэй был живым осколком иной, куда более грубой эпохи – точь-в-точь как бабушка Фонтейн с её громогласной отрыжкой, – поры, о которой все предпочли бы поскорее забыть.
– Живо беги за дедушкой, – прошипела одна из дочерей старика стоявшей рядом девушке. – Честное слово, – зашептала она обмахивающимся веерами матронам, – с каждым днем он становится всё несноснее. Поверите ли, нынче утром он заявил Мэри – а ей ведь всего шестнадцать: «Ну, мисс…» – и тут её шепот сошел на нет, пока внучка торопливо уводила мистера Макрэя обратно в тень.
Из всей пестрой толпы, собравшейся под дубами – среди сияющих улыбками девиц и разгоряченных спором мужчин – лишь один человек сохранял ледяное спокойствие. Взор Скарлетт обратился к Ретту Батлеру: он замер, прислонившись к стволу дерева и глубоко засунув руки в карманы. Он стоял особняком, ибо Джон Уилкс уже оставил его, и за всё время перепалки не проронил ни слова. Алые губы под черными усами чуть кривились, а в темных глазах горело насмешливое презрение – такое презрение, с каким слушают бахвальство малых детей. «Улыбка у него на редкость отвратительная», – подумала Скарлетт.
Он безмолвствовал до той поры, пока Стюарт Тарлтон, взлохмаченный и с горящим взором, не повторил вновь:
– Да мы их в один месяц на колени поставим! Джентльмены всегда бьются лучше всякого отребья. Да что там месяц! Одного сражения хватит…
– Джентльмены, – подал голос Ретт Батлер своим ровным, тягучим выговором, в котором безошибочно угадывался уроженец Чарлстона. Он не шелохнулся и даже не соизволил вынуть руки из карманов. – Позвольте мне вставить лишь слово?
В его тоне, как и в самом взгляде, сквозило неприкрытое пренебрежение, задрапированное в такую подчеркнутую вежливость, которая казалась откровенной издевкой над их собственным благородным обхождением.
Все присутствующие обернулись к нему и, как того требовал долг гостеприимства по отношению к чужаку, замерли в ожидании.
– Приходило ли кому-либо из вас в голову, джентльмены, что к югу от линии Мейсона – Диксона не сыскать ни единого пушечного завода? – осведомился он. – Задумывались ли вы, как ничтожно мало на Юге литейных цехов? Или ткацких мануфактур, хлопчатобумажных фабрик, кожевенных мастерских? Взвесили ли вы тот факт, что у нас нет ни единого военного корабля, и флот северян в считанные дни заблокирует наши порты, отрезав нас от заграничных рынков сбыта хлопка? Впрочем, я ничуть не сомневаюсь, джентльмены, что вы всё это самым тщательным образом продумали.
«Да он же в открытую называет их набитыми дураками!» – возмутилась про себя Скарлетт, чувствуя, как к её лицу приливает жар негодования.
Судя по всему, не она одна пришла к подобному выводу: несколько юношей воинственно вскинули головы, готовые к отпору. Джон Уилкс поспешил вернуться к своему гостю, стараясь самим своим присутствием напомнить разгоряченной молодежи, что этот человек находится под защитой его крова и что здесь, помимо прочего, присутствуют дамы.
– Беда большинства из нас, южан, – неумолимо продолжал Ретт Батлер, – заключается в том, что мы либо слишком мало странствуем по миру, либо не умеем извлекать из своих поездок должной пользы. Разумеется, все вы, джентльмены, превосходно изучили свет. Но что именно вы там видели? Столичные отели Нью-Йорка и Филадельфии, музеи Европы, бальные залы и игорные притоны, а дамы, само собой, еще и прелести Саратоги, – при этих словах он отвесил едва заметный поклон в сторону беседки. – Вы вернулись в родные края с непоколебимым убеждением, что краше Юга нет места на земле. Что же до меня, то я, хоть и рожден в Чарлстоне, последние годы провел на Севере.
Он усмехнулся, обнажив зубы, – в этой гримасе читалось полное осознание того, что всем присутствующим известна причина его изгнания из Чарлстона, и ему до этого не было ровным счетом никакого дела.
– Я видел то, чего не довелось видеть вам. Легионы иммигрантов, которые с радостью пойдут в бой за северян ради корки хлеба и пары долларов. Я видел заводы, верфи, железные рудники и угольные шахты – всё то, чего мы напрочь лишены. У нас же за душой нет ничего, кроме хлопка, невольников да неуемной спеси. Они сокрушат нас меньше чем за месяц.
На миг повисла тяжелая, гнетущая тишина. Ретт Батлер невозмутимо извлек из кармана тонкий льняной платок и лениво смахнул невидимую пылинку с рукава. Затем в толпе мужчин послышался глухой, угрожающий ропот, а из беседки донесся встревоженный шум, точно кто-то разворошил осиное гнездо. И хотя щеки Скарлетт еще пылали от обиды за своих кавалеров, её природная практичность внезапно подсказала ей: в словах этого человека кроется горькая правда, слишком уж они отдают здравым смыслом. Ведь если вдуматься, она и сама никогда не видела ни одной фабрики и не знала никого, кто мог бы похвастаться подобным зрелищем. И всё же, будь он трижды прав, он не джентльмен, раз позволяет себе подобные речи на празднике, когда люди собрались ради веселья.
Стюарт Тарлтон, нахмурив брови, выступил вперед, и Брент тотчас встал с ним плечом к плечу. Близнецы славились безупречным воспитанием и ни за что не затеяли бы безобразной сцены на пикнике, сколь бы глубоко ни были уязвлены. И всё же сердца дам сладко затрепетали в предвкушении: им редко выпадала удача стать свидетельницами настоящей размолвки – обычно о подобных происшествиях до них доходили лишь туманные слухи.
– Сэр, – глухо произнес Стюарт, – что вы изволите этим сказать?
Ретт окинул его учтивым, но полным насмешки взглядом.
– Я лишь повторяю слова, сказанные некогда Наполеоном – полагаю, вы слыхали об этом достойном муже? – «Бог всегда на стороне больших батальонов». – И, повернувшись к Джону Уилксу, он добавил уже без тени притворной любезности: – Вы обещали показать мне свою библиотеку, сэр. Не сочтете ли вы за чрезмерную милость, если я попрошу вас об этом прямо сейчас? Опасаюсь, мне придется покинуть вас еще до захода солнца: в Джонсборо меня дожидается неотложное дело.
Он резко обернулся к гостям, щелкнул каблуками и отвесил поклон, достойный учителя танцев; в этом движении было столько грации и одновременно столько дерзости, что оно походило на пощечину. После этого он неспешно пошел через лужайку вслед за хозяином дома, высоко неся свою черноволосую голову, и до слуха спорящих у столов еще долетел звук его неприятного, сухого смеха.
Воцарилось оцепенение, которое вскоре сменилось бурным гомоном. Индия с усталым видом поднялась со своего места и подошла к разгневанному Стюарту Тарлтону. Скарлетт не расслышала её слов, но тот взгляд, которым Индия смотрела снизу вверх на его насупленное лицо, отозвался в её душе чем-то похожим на укол совести. То был взгляд безраздельной преданности – точно так же Мелани глядела на Эшли, – но Стюарт остался к нему совершенно слеп. Стало быть, Индия и впрямь была в него влюблена. На мгновение Скарлетт подумала: не флиртуй она столь открыто со Стюартом на прошлогоднем митинге, он, верно, давно бы уже обвенчался с Индией. Но эта мысль мгновенно улетучилась, вытесненная привычным убеждением, что она вовсе не виновата в неспособности других девиц удерживать своих кавалеров.
В конце концов, Стюарт неохотно выдавил улыбку и кивнул Индии. Должно быть, она уговорила его оставить мистера Батлера в покое и не искать повода для дуэли. Под сенью дубов началось оживление: гости поднимались, отряхивая крошки с нарядов. Матроны созывали нянек и детей, готовя свое потомство к отъезду, а стайки девушек, обмениваясь шутками, потянулись к дому, дабы в прохладе спален предать свои тела отдыху, а языки – сладостным сплетням.
Вскоре на заднем дворе остались лишь мужчины, не считая миссис Тарлтон. Её задержали Джеральд, мистер Калверт и прочие плантаторы, по-прежнему жаждавшие получить окончательный ответ насчет её прославленных скакунов.
Эшли неспешной походкой подошел к Скарлетт и Чарльзу; его губы кривила задумчивая и едва заметная ироничная улыбка.
– Заносчивый дьявол, не нахожу иного слова, – заметил он, провожая взглядом Батлера. – Настоящий отпрыск семейства Борджиа.
Скарлетт лихорадочно перебрала в памяти все знакомые фамилии округа, Атланты и Саванны, но так и не смогла припомнить никого с подобным именем.
– Я никогда о них не слышала. Он что, их родственник? Кто они такие, эти люди?
На лице Чарльза промелькнуло странное выражение – в нем боролись недоумение, легкий стыд за её невежество и пылкая любовь. Последняя взяла верх: он рассудил, что барышне довольно быть прелестной, кроткой и милой, а излишняя ученость лишь вредит женскому очарованию. И потому он поспешно пояснил:
– Борджиа были итальянцами.
– А-а, – протянула Скарлетт, мгновенно утратив интерес к предмету. – Иностранцы.
Она одарила Эшли своей самой ослепительной улыбкой, но тот почему-то упорно избегал её взгляда. Он смотрел на Чарльза, и в этом взгляде читалось глубокое понимание, смешанное с едва уловимой тенью сострадания.
Скарлетт замерла на лестничной площадке, осторожно вглядываясь через резные перила в пустой холл внизу. С верхнего этажа доносился приглушенный гомон девичьих голосов – то затихающий, то вспыхивающий короткими взрывами смеха и восторженными восклицаниями. В шести просторных спальнях девушки предавались послеобеденному отдыху: платья были сняты, корсеты ослаблены, а волосы рассыпаны по плечам.
Этот обычай дневного сна был незыблем в здешних краях, становясь спасением во время долгих празднеств, начинавшихся на рассвете и венчавшихся балом. Прошло еще с полчаса, прежде чем слуги закрыли ставни, и в теплом полумраке шепот окончательно уступил место мерному, ровному дыханию спящих.
Лишь удостоверившись, что Мелани уснула рядом с Хани и Хетти Тарлтон, Скарлетт бесшумно выскользнула в коридор и начала спускаться. Сквозь окно на площадке она приметила компанию мужчин, расположившихся в беседке с высокими стаканами; она знала, что они просидят там до самых сумерек. Эшли среди них не было. Напрягая слух, она, наконец, уловила его голос – он по-прежнему стоял у парадного крыльца, прощаясь с уезжающими матронами.
Сердце Скарлетт бешено заколотилось где-то в горле. Она поспешила вниз, гадая, какой предлог придумать, если ей вдруг повстречается старый мистер Уилкс. Но риск был неизбежен.
Едва коснувшись последней ступени, она услышала шум в столовой: слуги по приказу дворецкого выносили мебель, освобождая место для танцев. Скарлетт юркнула в открытую дверь библиотеки, стоявшей напротив. Там, в тишине и тени, она намеревалась дождаться, когда Эшли вернется в дом.
В библиотеке царил глубокий сумрак – ставни были плотно прикрыты. Эта комната с её бесконечными рядами темных книг всегда подавляла Скарлетт. Она представляла себе их встречу совсем в ином месте. Обилие книг наводило на неё уныние, как и люди, питавшие к ним страсть – все, кроме Эшли. Массивные кресла, созданные для рослых мужчин, возвышались в полумраке грозными тенями, а в дальнем углу у камина затаился огромный семифутовый диван – любимое место Эшли, напоминавшее сейчас спящего зверя.
Притворив дверь и оставив лишь узкую щелку, она попыталась унять дрожь. Скарлетт тщетно силилась вспомнить те слова, что готовила ночью, но в голове была пустота. Неужели она всё забыла? Или надеялась, что Эшли заговорит первым? Холодный страх сковал её мысли, а гулкий стук сердца в ушах стал невыносимым, когда она услышала последние слова прощания Эшли за дверью.
Она любила в нем всё: от гордого разворота головы до изящных сапог; любила его смех, ставивший её в тупик, и его загадочное молчание. Если бы он только вошел сейчас и просто обнял её… «Если бы я только помолилась…» – мелькнуло в сознании, и она, зажмурившись, принялась лихорадочно шептать слова молитвы.
– Скарлетт, это ты? – голос Эшли прорезал тишину, заставив её вздрогнуть.
Он стоял в дверях, глядя на неё с недоуменной улыбкой.
– От кого ты здесь прячешься – от Чарльза или от близнецов Тарлтонов?
Она судорожно сглотнула, радуясь, что он заметил успех, которым она пользовалась у мужчин. Как дорог он был ей в это мгновение, стоя здесь, в неведении о её чувствах. Не в силах вымолвить ни слова, она протянула к нему руку и втянула в комнату. Эшли вошел, заинтригованный этой странной напряженностью в её облике и лихорадочным блеском глаз.
Он машинально закрыл дверь и взял её за руку.
– Что произошло? – почти шепотом осведомился он.
От этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. Настал тот самый миг. Тысячи мыслей вихрем пронеслись в её голове, но ни одна не желала облекаться в слова. Она лишь смотрела ему в лицо. Почему же он молчит?
– В чем дело? – повторил он. – У тебя есть от меня секрет?
И тут плотина рухнула. Годы материнских наставлений и светских уловок мгновенно развеялись, и на губах Скарлетт заговорила прямая, необузданная ирландская кровь её отца.
– Да, секрет. Я люблю тебя.
На миг между ними воцарилась такая пронзительная тишина, что казалось, само время остановилось. Дрожь внезапно сменилась волной триумфа и гордости. Как же это было просто! Куда проще всех тех маневров, которым её обучали. Она смело подняла глаза.
Во взгляде Эшли читалось смятение, неверие и еще что-то странное… Так смотрел Джеральд в тот день, когда его любимый конь сломал ногу и его пришлось пристрелить. Откуда взялось это нелепое сравнение? Почему Эшли медлит? Внезапно его лицо превратилось в непроницаемую маску, и он любезно улыбнулся.
– Неужели тебе мало тех сердец, что ты уже разбила сегодня? – произнес он своим привычным ласково-дразнящим тоном. – Ты хочешь добавить к ним и мое? Но оно и так всегда принадлежало тебе. Ты на нем, можно сказать, когти точила.
Всё шло не так. Совсем не так. Сквозь хаос мыслей проступила одна, самая горькая: Эшли пытается превратить её признание в невинную шутку. Но он ведь знает правду.
– Эшли… Эшли… не смейся надо мной! У меня есть твое сердце? О, любимый, я лю…
Его ладонь мгновенно легла ей на губы. Притворная маска исчезла.
– Не говори этого, Скарлетт! Не смей. Ты ведь не это имеешь в виду. Ты возненавидишь себя за эти слова, а меня – за то, что я их слышал.
Она резко отпрянула.
– Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Я люблю тебя и знаю, что это взаимно, потому что… – она осеклась, пораженная тем страданием, что проступило на его лице. – Эшли, ты ведь любишь меня… ведь так?
– Да, – глухо отозвался он. – Люблю.
Если бы он признался ей в презрении, это испугало бы её меньше. Она беспомощно ухватилась за его рукав.
– Скарлетт, – проговорил он, – не лучше ли нам уйти отсюда и забыть, что эти слова когда-либо звучали?
– Нет, – прошептала она. – Не можем. Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не намерен… не хочешь на мне жениться?
Он ответил прямо:
– Я женюсь на Мелани.
Всё дальнейшее Скарлетт помнила смутно: вот она уже сидит в бархатном кресле, а Эшли у её ног крепко сжимает её ладони. Он говорил что-то, лишенное всякого смысла. Её голова была пуста, слова падали, точно капли дождя на холодное стекло, не проникая внутрь. Он утешал её так нежно и жалостливо, будто ребенка, расшибившего коленку.
Но имя Мелани всё же заставило её очнуться. В прозрачных серых глазах Эшли она увидела ту самую отстраненность и… ненависть к самому себе.
– Отец объявит о помолвке сегодня вечером. Скоро свадьба. Мне следовало сказать тебе раньше, но я был уверен, что ты знаешь. Я и помыслить не мог, что ты… У тебя столько поклонников. Я полагал, что Стюарт…
Чувства вновь начали пробуждаться в её душе.
– Но ты ведь только что признался, что любишь меня.
Его руки сжали её ладони до боли.
– Милая, неужели ты хочешь, чтобы я произнес вещи, которые ранят тебя еще сильнее?
Она молчала, вынуждая его продолжать.
– Как мне объяснить тебе, дорогая? Ты так молода и так мало задумываешься о будущем… Ты совсем не понимаешь, что такое брак.
– Я знаю лишь одно: я люблю тебя.
– Одной любви мало для счастливого брака, когда люди столь бесконечно разные, как мы с тобой. Тебе бы хотелось владеть человеком целиком, Скарлетт, – его телом, сердцем, душой и каждой мыслью. И если бы ты не получила всего этого, ты была бы глубоко несчастна. А я не смог бы отдать тебе всего себя. Да и никому бы не смог. И сам я не пожелал бы безраздельно владеть твоим умом и твоей душой. Ты бы страдала, а после возненавидела бы меня – горько и страшно! Ты бы возненавидела книги, которые я читаю, музыку, которую я люблю, ведь они хотя бы на краткий миг похищали бы меня у тебя. А я… быть может, я…
– Ты любишь её?
– Она такая же, как я. Она моей крови. Мы понимаем друг друга без слов. Скарлетт! Неужели я не могу заставить тебя понять, что в браке невозможен мир, если люди не похожи друг на друга?
Кто-то уже твердил ей это: «Подобное должно сочетаться с подобным, иначе счастья не видать». Кто же это был? Казалось, это случилось целую вечность назад – и всё равно слова эти не становились яснее.
– Но ты ведь признался, что я тебе не безразлична.
– Мне не следовало этого говорить.
Где-то в глубине её сознания медленно разгоралась и крепла ярость, постепенно затмевая собой всё остальное.
– Что ж, сказав такое, ты поступил как подлец…
Лицо его сделалось мертвенно-бледным.
– Да, я поступил как подлец, раз намерен жениться на Мелани. Я был несправедлив к тебе – и еще более к ней. Мне не стоило открываться тебе: я знал, что ты не поймешь. Но как мог я не чувствовать того, что чувствую? К тебе, в ком кипит такая жажда жизни – та страсть, которой я лишен? К тебе, умеющей любить и ненавидеть с такой силой, какая мне недоступна? Ты сама – точно пламя, точно ветер, точно некая дикая, первозданная стихия, а я…
Скарлетт подумала о Мелани и вдруг отчетливо увидела перед собой её безмятежные карие глаза с их отрешенным взглядом, её тонкие руки в черных кружевных митенках, её кроткое молчание. И тут ярость вырвалась на волю. То был тот самый гнев, что когда-то толкнул Джеральда на убийство и стоил жизни иным её ирландским предкам. В ней не осталось и следа от благовоспитанных Робийяров, умеющих безмолвно сносить любые удары судьбы.
– Отчего же ты не скажешь правду, трус! Ты просто боишься на мне жениться! Тебе милее жизнь с этой бесцветной дурочкой, которая и слова-то не вымолвит, кроме «да» и «нет»! Ты наплодишь с ней кучу сопливых детишек, таких же никчемных, как она! Да как ты…
– Не смей говорить такие вещи о Мелани!
– «Не смей» – к черту тебя! Кто ты такой, чтобы указывать, что мне сметь, а что нет? Трус, подлец, жалкий… ничтожный… – Она не находила слов, чтобы выразить всё свое презрение. – Ты заставил меня поверить, что возьмешь меня в жены…
– Будь же справедлива, – взмолился он. – Разве я хоть раз…
Ей вовсе не хотелось быть справедливой, хотя в глубине души она знала его правоту. Он ни разу не преступил границ простой дружбы; и едва она это осознала, в ней вновь вспыхнул гнев уязвленной гордости и женского тщеславия. Она сама бегала за ним, а он её отверг. Он предпочел ей эту пресную, невзрачную Мелани. О, во сто крат лучше было бы внять наставлениям Эллен и Мамушки и никогда, ни единым жестом не показать своей симпатии – что угодно было бы легче, чем сносить теперь это обжигающее унижение!
Она вскочила, сжимая кулаки, и он тоже поднялся, возвышаясь над ней; на его лице читалась немая мука человека, вынужденного столкнуться с невыносимой реальностью.
– Я буду ненавидеть тебя до самой могилы, подлец, низкий… – Какое же слово ей было нужно? Она не могла отыскать ничего достаточно скверного. – Эшли… молю…
Он протянул к ней руку, и в то же мгновение она наотмашь, со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины хлестнул в тишине комнаты, точно кнут, и ярость мгновенно оставила её – в сердце воцарилась выжженная пустыня.
След её ладони багровел на его белом, изможденном лице. Эшли не проронил ни слова, он лишь взял её безжизненную руку, поднес к губам и поцеловал. А после, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, вышел, тихо притворив за собой дверь.
Скарлетт вновь опустилась в кресло – ноги её внезапно ослабли. Он ушел – и память о его искаженном болью лице теперь будет преследовать её вечно. Она слышала, как затихают его шаги в длинном холле, и только сейчас осознала всю чудовищность своего поступка. Она потеряла его безвозвратно. Отныне он будет презирать её, и при каждой встрече перед его взором будет вставать картина того, как она сама бросилась ему на шею, не имея на то ни малейшего повода.
«Я ничуть не лучше Хани Уилкс», – мелькнуло у неё в голове, и она тут же вспомнила, как все – и она первая – издевались над навязчивостью Хани. Перед глазами встали её нелепые ужимки, в ушах зазвучало глупое хихиканье, с которым та вешалась на мужчин, и эта мысль лишь сильнее распалила ярость Скарлетт – ярость на саму себя, на Эшли, на весь белый свет. Ненавидя себя, она с тем неистовством униженной любви, что бывает лишь в шестнадцать лет, возненавидела и всех окружающих. В её чувстве было слишком мало истинной нежности; оно по большей части состояло из тщеславия и слепой уверенности в своей власти над мужчинами. Она проиграла, и страх перед тем, что она стала посмешищем для всех, был сильнее горечи утраты. Неужели её поведение было столь же вызывающим, как у Хани? Неужели над ней теперь будут смеяться? От этой мысли её забила крупная дрожь.
Рука её упала на столик, пальцы наткнулись на изящную фарфоровую вазочку в виде розы, украшенную фигурками двух смеющихся ангелов. В библиотеке стояла такая тишина, что Скарлетт захотелось закричать – лишь бы не слышать этого безмолвия. Нужно было выплеснуть это напряжение, иначе она бы лишилась рассудка. Она схватила вещицу и в исступлении швырнула её через всю комнату в сторону камина. Вазочка перелетела через высокую спинку дивана и с сухим треском разлетелась вдребезги о мраморную полку.
– Это уже чересчур, – раздался голос из глубины дивана.
Никогда прежде Скарлетт не испытывала подобного потрясения; во рту у неё мгновенно пересохло, и она не смогла издать ни звука. Схватившись за спинку кресла, она чувствовала, как подгибаются колени, пока Ретт Батлер неспешно поднимался с дивана, на котором, как оказалось, он всё это время лежал. Он отвесил ей поклон, исполненный нарочитой учтивости.
– Мало того что мой дневной сон был прерван сценой, свидетелем которой мне волей-неволей пришлось стать, – проговорил он, – но отчего, позвольте узнать, еще и моя жизнь должна подвергаться такой опасности?
Он был вполне реален. Не призрак. Но – Боже милостивый! – он слышал всё. Каждое слово! Собрав остатки воли, Скарлетт выпрямилась.
– Сэр, вы обязаны были обнаружить свое присутствие.
– В самом деле? – Его зубы блеснули в улыбке, а дерзкие темные глаза смеялись над ней. – Но ведь это именно вы вторглись в мое убежище. Я был вынужден дожидаться мистера Кеннеди и, сознавая, что на заднем дворе я, вероятно, лишний, предусмотрительно удалился сюда, надеясь на покой. Но, увы! – он пожал плечами и негромко рассмеялся.
Осознание того, что этот наглый, грубый человек слышал всё – слышал то, за что она сейчас готова была провалиться сквозь землю от стыда, – вновь пробудило в ней ярость.
– Подслушивать…
– Знаете ли, подслушивая, порой узнаешь весьма любопытные и поучительные вещи, – ухмыльнулся он. – Мой богатый опыт в этом деле подсказывает, что…
– Сэр, – отрезала она, – вы не джентльмен!
– Весьма точное замечание, – беззаботно отозвался он. – Как и вы, мисс, – не леди. – Казалось, ситуация забавляет его до крайности, и он снова тихо рассмеялся. – Никто не сможет остаться леди после того, что я только что имел честь слышать и видеть. Впрочем, истинные леди редко способны меня пленить. Я отлично знаю их мысли, но им вечно не хватает либо отваги, либо простого отсутствия воспитания, дабы высказать их вслух. Со временем это становится невыносимо скучным. Но вы, дорогая мисс О’Хара, – натура редкого темперамента, и я готов преклонить перед вами колено. Совершенно не постигаю, что утонченный мистер Уилкс мог бы найти привлекательного в такой бурной натуре, как ваша. Ему следовало бы истово благодарить судьбу за встречу с девушкой, наделенной такой – как он изволил выразиться? – «страстью к жизни», но, будучи существом жалким и малодушным…
– Вы не достойны даже пыль с его сапог стирать! – в исступлении крикнула она.
– А ведь вы только что клялись ненавидеть его до конца дней! – Он вновь опустился на диван, и до неё долетел его смех.
Если бы в её власти было лишить его жизни, она сделала бы это не задумываясь. Но вместо этого Скарлетт покинула библиотеку, стараясь сохранить хотя бы тень достоинства, и с грохотом захлопнула за собой тяжелую дверь.
Она взлетела по лестнице так стремительно, что, оказавшись на площадке, всерьез испугалась обморока. Скарлетт замерла, мертвой хваткой вцепившись в перила; сердце колотилось в груди с неистовой силой – от ярости, перенесенного унижения и физического усилия, – казалось, оно вот-вот разорвет тесный шелк лифа. Она отчаянно пыталась вдохнуть глубже, но Мамушкина шнуровка сковала её грудную клетку, точно железным обручем. Если бы она сейчас лишилась чувств и её нашли здесь, на виду у всех, – что бы они подумали? О, в их воображении родились бы самые ужасные догадки – и у Эшли, и у этого мерзкого Батлера, и у этих гадких, ревнивых девиц! Впервые в жизни Скарлетт пожалела, что не носит с собой флакончик с нюхательной солью, как это делали остальные. У неё никогда не было даже изящной коробочки для подобных средств. Она всегда гордилась своим отменным здоровьем и тем, что у неё никогда не кружится голова. Нет, она просто не имела права упасть сейчас в обморок!
Постепенно дурнота начала отступать. Она решила, что через минуту ей станет легче, и тогда она незаметно проскользнет в маленькую гардеробную рядом с комнатой Индии, ослабит корсет, а затем юркнет в спальню и приляжет на свободную кровать рядом с другими девушками. Скарлетт изо всех сил старалась успокоить дыхание и придать лицу безмятежное выражение, понимая, что сейчас выглядит как безумная. Если кто-то из барышень не спит, они вмиг поймут по её виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее. А ведь никто, ни одна живая душа не должна была даже заподозрить о её позоре.
Сквозь широкое окно на площадке ей были видны мужчины, всё так же сидевшие в креслах под кронами деревьев и в прохладной тени беседки. С какой завистью она на них смотрела! Как заманчиво быть мужчиной и никогда не испытывать тех мучительных терзаний, что выпали на её долю. Пока она стояла так, чувствуя, как лицо пылает от слез и головокружения, до неё донесся частый стук копыт со стороны парадной аллеи, шорох гравия и чей-то возбужденный крик, окликающий слугу. Гравий вновь брызнул из-под копыт, и прямо перед её взором всадник промчался по ухоженной лужайке к группе отдыхающих под деревьями людей.
Вероятно, это был какой-то запоздавший гость. Но отчего он скачет напрямик по газону, которым так дорожит Индия? Скарлетт не узнала всадника, но, когда он соскочил с седла и схватил Джона Уилкса за руку, стало ясно, что он охвачен сильным волнением. Гости мгновенно обступили его; высокие стаканы и веера из пальмовых листьев так и остались лежать забытыми на столах и на траве. Даже на таком расстоянии Скарлетт ощутила ту лихорадочную напряженность, что охватила мужчин; до неё долетал нестройный гул голосов, отрывистые вопросы и возгласы. И вдруг над этим шумом взлетел торжествующий, звонкий крик Стюарта Тарлтона:
– Йи-и-ай-ей!
Так он обычно кричал на охоте. В этот миг Скарлетт впервые, сама того не сознавая, услышала боевой клич конфедератов.
На её глазах четверо братьев Тарлтонов, а за ними и Фонтейны, вырвались из толпы и со всех ног помчались к конюшне, на бегу выкрикивая распоряжения:
– Джимс! Эй, Джимс! Седлай лошадей!
«Должно быть, у кого-то случился пожар», – мелькнуло в голове у Скарлетт. Но что бы там ни произошло, её долг – как можно скорее вернуться в спальню, пока её отсутствие не бросилось в глаза.
Сердце немного успокоилось, и она на цыпочках пошла по тихому холлу. Тяжелая, теплая дремота окутала дом – она лежала на нем так же спокойно, как и на спящих девушках, – до самого вечера, когда залы должны были вспыхнуть огнями свеч и звуками музыки. Осторожно приоткрыв дверь гардеробной, она скользнула внутрь. Её рука еще не отпустила ручку, когда из щели противоположной двери, ведущей в спальню, до неё донесся шепот Хани Уилкс:
– По-моему, Скарлетт сегодня вела себя так вольно, как ни одна порядочная девушка себе не позволит.
Сердце Скарлетт вновь зашлось в бешеном ритме, и она машинально прижала ладонь к груди, словно надеялась унять его силой воли.
«Подслушивая, нередко узнаешь весьма поучительные вещи», – издевательски отозвался в её памяти голос Ретта Батлера. Стоит ли ей уйти сейчас же? Или, напротив, обнаружить свое присутствие и смутить Хани так, как та того заслуживала? Однако следующий голос заставил её замереть на месте. Никакая сила не смогла бы увести её отсюда, когда она услышала слова Мелани.
– Ах, Хани, нет! Не будь так сурова к ней. Она просто очень живая и полна огня. Мне она показалась совершенно прелестной.
«О!» – в негодовании подумала Скарлетт, впиваясь ногтями в ткань лифа. – «Этого еще не хватало – чтобы эта пресная замарашка вздумала меня защищать!»
Это было переносить едва ли не труднее, чем открытую злобу Хани. Скарлетт никогда не питала доверия к женщинам и, за исключением матери, не приписывала ни одной из них иных побуждений, кроме корыстных. Мелани знала, что Эшли теперь принадлежит ей, и потому могла позволить себе подобное «христианское» великодушие. Скарлетт была убеждена: это лишь её способ подчеркнуть свою победу и одновременно стяжать славу самого доброго создания в округе. Сама Скарлетт не раз прибегала к такой уловке, обсуждая соперниц с мужчинами, и та всегда безошибочно убеждала глупцов в её кротости и отсутствии зависти.
– Ну и слепа же ты, Мелли, – колко бросила Хани, невольно повысив голос.
– Тише ты, Хани, – зашипела в ответ Салли Манро. – Тебя же слышно на весь дом!
Хани понизила голос, но продолжала гнуть свое:
– Да ты же сама видела, как она висла на каждом мужчине, которого только могла залучить, даже на мистере Кеннеди, а ведь он – поклонник её родной сестры! Я в жизни не видела ничего подобного! И Чарльза она совершенно открыто пыталась прибрать к рукам. – Хани жеманно хихикнула. – А ведь ты знаешь, что мы с Чарльзом…
– Неужели? Правда? – возбужденно зашептали другие девушки.
– Только ни в коем случае не говорите никому, девочки, еще слишком рано!
Снова послышалось хихиканье, кроватные пружины отозвались скрипом – кто-то, верно, обнял Хани в знак поздравления. Мелани пробормотала нечто о том, как она будет счастлива породниться с Хани.
– А вот я не буду в восторге, если Скарлетт станет моей сестрой, потому что она – самая бесстыдная особа из всех, кого я встречала, – донесся обиженный голос Хетти Тарлтон. – Она ведь почти обручена со Стьюартом. Брент утверждает, что ей на него наплевать, но и он сам от неё совершенно потерял голову.
– Если вы хотите знать мое мнение, – таинственно и важно произнесла Хани, – то есть лишь один человек, к которому она по-настоящему неравнодушна. Это Эшли!
Шепот мгновенно слился в единый возбужденный гул, а Скарлетт внезапно похолодела от страха и унижения. Хани была дурочкой, сущим ребенком в том, что касалось мужчин, но её женский инстинкт в отношении соперниц оказался острее, чем Скарлетт могла предположить. Всё то унижение и растоптанная гордость, которые она испытала в библиотеке с Эшли и Реттом Батлером, казались ничем в сравнении с этим. Мужчины умеют хранить молчание, даже такие, как мистер Батлер, но если Хани Уилкс уже взяла след, точно гончая, то к шести часам вечера весь округ будет знать её тайну. А ведь Джеральд лишь вчера уверял, что не позволит соседям смеяться над его дочерью. О, как же они теперь будут над ней потешаться! Под мышками выступил липкий пот и холодной струйкой пополз по ребрам.
Над всеми прочими голосами вновь поднялся спокойный, чуть укоризненный голос Мелани:
– Хани, ты ведь прекрасно знаешь, что это не так. И говорить подобные вещи – очень нехорошо.
– Это чистейшая правда, Мелли, и если бы ты не была так занята поисками добродетели в людях, в которых её нет и в помине, ты бы давно это заметила. И я рада, что всё выходит именно так. Ей это будет уроком. Всё, чем когда-либо занималась Скарлетт О’Хара, – это сеяла раздоры и пыталась уводить поклонников у других девушек. Ты же знаешь: она отбила Стьюарта у Индии, хотя он ей был совершенно не нужен. А сегодня она посягнула на мистера Кеннеди, Эшли и Чарльза…
«Мне нужно домой! Скорее домой!» – билось в голове у Скарлетт.
Если бы только чудо могло перенести её сейчас в Тару, в безопасность. Если бы только оказаться подле Эллен, просто увидеть её, вцепиться в подол её платья, разрыдаться и выложить всю правду, спрятав лицо у неё на коленях. Еще одно слово – и она ворвется в комнату, вырвет у Хани её жидкие бледные волосы целыми клочьями и плюнет в лицо Мелани Гамильтон, чтобы та раз и навсегда поняла, что Скарлетт думает о её притворном милосердии. Но она и так уже вела себя сегодня слишком грубо, как эта белая рвань – в этом и крылись все её беды.
Она крепко прижала ладони к юбкам, стараясь не выдать себя ни единым шорохом, и, пятясь, точно загнанный зверек, тихо вышла в холл. «Домой», – думала она, почти бегом направляясь по коридору мимо закрытых дверей и притихших комнат. «Скорее домой».
Она была уже на парадной веранде, когда внезапно замерла: нет, домой нельзя! Она не имела права на бегство. Ей придется выстоять до конца, снести и злорадство девчонок, и собственное унижение, и горечь разбитого сердца. Побег лишь даст им новый повод для насмешек.
Скарлетт ударила сжатым кулаком по высокой белой колонне, мечтая о силе Самсона, чтобы обрушить все «Двенадцать Дубов» и уничтожить каждого, кто находился внутри. Она еще заставит их пожалеть. Она покажет им всем. Пока она не знала, как именно это сделает, но она обязательно найдет способ. Она причинит им боль куда более невыносимую, чем та, что сейчас разрывала её собственную душу.
На какой-то миг Эшли – Эшли, предмет ее грез, – для нее исчез. Он перестал быть тем стройным, задумчивым юношей, которого она любила, и превратился лишь в частицу клана Уилксов, «Двенадцати Дубов» и всего округа – и она возненавидела их всех за их насмешки. В шестнадцать лет тщеславие куда сильнее любви, и в ее пылающем сердце сейчас не осталось места ничему, кроме ненависти.
«Я не уеду домой, – твердо решила она. – Я останусь и заставлю их пожалеть. И маме ничего не скажу. Вообще никому ни слова».
Она собралась с духом и уже готова была вернуться в дом, чтобы подняться наверх и скрыться в какой-нибудь другой спальне. Однако, обернувшись, она заметила Чарльза, выходившего в холл с другого конца дома. Завидев ее, он поспешил навстречу. Волосы его были в беспорядке, лицо пылало от возбуждения.
– Вы слышали, что произошло? – закричал он еще издали. – Пол Уилсон только что примчался из Джонсборо с вестями!
Он подбежал к ней, тяжело дыша. Скарлетт молчала, лишь пристально смотрела на него.
– Мистер Линкольн призвал добровольцев – семьдесят пять тысяч солдат!
Опять этот мистер Линкольн! Неужели мужчины никогда не думают о чем-то по-настоящему важном? Этот юнец, похоже, ждал от нее бурного волнения из-за затей Линкольна, в то время как ее сердце было разбито, а репутация висела на волоске.
Чарльз замер, глядя на нее. Лицо Скарлетт было белым как полотно, а суженные глаза сверкали, точно изумруды. Никогда прежде он не видел в женском лице такого пламени, такой лихорадочной страсти во взгляде.
– Какой же я неловкий, – пробормотал он. – Нужно было подготовить вас. Я совсем позабыл, как нежны и ранимы дамы. Простите, что так вас напугал. Вам не дурно? Принести воды?
– Нет, – ответила она, с трудом выдавив подобие улыбки.
– Быть может, присядем? – спросил он, бережно беря ее под локоть.
Она кивнула. Чарльз помог ей сойти со ступенек и проводил по лужайке к чугунной скамье в тени самого старого дуба. «До чего же женщины хрупкие создания, – думал он. – Стоит помянуть войну, и они уже готовы лишиться чувств». Эта мысль наполнила его гордостью за свою мужественность, и он с утроенной нежностью усадил ее на скамью. Скарлетт выглядела странно, но в бледности ее лица была некая дикая, притягательная красота, от которой его сердце зашлось в восторге. Неужели весть о его возможном уходе на фронт так ее потрясла? Нет, это было бы слишком смело… Но почему она так смотрит? Почему ее пальцы, теребящие кружевной платок, так дрожат? А эти густые черные ресницы… они трепетали точь-в-точь как у героинь его любимых романов – от робости и скрытого чувства.
Он трижды пытался заговорить, но слова застревали в горле. Чарльз потупил взор, не выдержав пронзительного блеска ее зеленых глаз – ему казалось, она смотрит сквозь него.
«У него полно денег, – молнией пронеслось в ее мозгу, и следом родился дерзкий план. – И родителей нет, мешать никто не станет, а живет он в Атланте. Если я выйду за него сию же минуту, Эшли поймет, что мне до него и дела нет, что я просто играла с ним. И это просто убьет Хани. Ей уже вовек не сыскать другого кавалера, и все станут над ней потешаться. И Мелани будет больно, так как она слишком привязана к брату. И Стью, и Бренту тоже достанется…» Скарлетт и сама не понимала, чем они ей насолили – разве что у них были злые сестры. «Все они пожалеют, когда я вернусь сюда с визитом в роскошном экипаже, в нарядах от парижских портных и с собственным домом. И тогда они уже никогда, никогда не посмеют надо мной смеяться».
– Конечно, это означает настоящую войну, – наконец выдавил Чарльз после череды смущенных попыток. – Но не тревожьтесь, мисс Скарлетт, мы покончим с ними за месяц и заставим их завыть от страха. Истинно так! Я ни за что не останусь в стороне. Боюсь только, нынче вечером бала не будет – наш Отряд собирается в Джонсборо. Тарлтоны уже поскакали разносить весть. Дамы будут безутешны.
– Ах, – отозвалась она. Этого короткого вздоха оказалось вполне достаточно.
Холод постепенно сковывал ее душу, мысли возвращались в привычное русло, обретая ледяную четкость. Ей казалось, что она больше никогда в жизни не ощутит тепла. Отчего бы и не принять предложение этого миловидного, пылкого мальчика? Он ничем не хуже прочих, а ей теперь всё равно. Ей уже никогда не будет ни до чего дела, проживи она хоть до ста лет.
– Я еще не решил, – продолжал он, – вступить ли мне в легион Уэйда Хэмптона в Южной Каролине или в ряды атлантских гвардейцев Гейт-Сити.
– Ах… – снова вздохнула она, и их взгляды встретились. Трепет ее ресниц окончательно лишил его рассудка.
– Вы станете ждать меня, мисс Скарлетт? Это… это был бы истинный рай – знать, что вы ждете моего возвращения с победой!
Он замер, боясь пошевелиться, вглядываясь в изгиб ее губ. Впервые он заметил тонкие тени в уголках ее рта и подумал о том, каково было бы коснуться их поцелуем. Ее ладонь, влажная от волнения, скользнула в его руку.
– Я бы не хотела ждать, – проговорила она, прикрыв глаза.
Чарльз так и остался сидеть, сжимая ее руку и не находя слов. Наблюдая за ним сквозь ресницы, Скарлетт безучастно подумала, что он напоминает насаженную на острогу лягушку. Он начал заикаться, открывал и закрывал рот, становясь пунцовым.
– Неужели… неужели вы смогли полюбить меня?
Она промолчала, лишь опустила взор на колени, и Чарльз, окончательно потеряв голову от восторга и смущения, совсем растерялся. Быть может, джентльмену не подобает задавать такие вопросы? Быть может, леди не пристало на них отвечать? Прежде он никогда не оказывался в подобной ситуации и не знал, как себя вести. Ему хотелось кричать, петь, осыпать ее поцелуями, мчаться по траве и возвещать всему миру – и белым, и черным, – что она его любит. Вместо этого он лишь стиснул ее руку так крепко, что кольца больно врезались ей в пальцы.
– Вы выйдете за меня, мисс Скарлетт? И скоро?
– М-м… – она принялась перебирать складки платья.
– Может быть, устроим двойную свадьбу – вместе с Мел…
– Нет! – резко оборвала она, и в ее глазах вспыхнул гнев.
Чарльз тут же понял свою оплошность. Разумеется, любая девушка мечтает о собственном торжестве, а не о празднике, разделенном с кем-то еще. Какая же она милосердная, что прощает его глупость. Будь сейчас вечер, сумерки придали бы ему смелости поцеловать ее руку и высказать всё, что томилось в его душе.
– Когда я могу просить аудиенции у вашего отца?
– Чем скорее, тем лучше, – ответила она, надеясь, что он, наконец, ослабит хватку и перестанет калечить ей пальцы.
Он вскочил так стремительно, что на миг Скарлетт показалось – он сейчас пустится в пляс. Он сияющим взором смотрел на нее сверху вниз, и всё его чистое, бесхитростное сердце отражалось в его глазах. Никогда прежде никто не смотрел на нее с таким обожанием – и ни один мужчина более не взглянет на нее так. Но в своем странном оцепенении она лишь вновь подумала, что он напоминает теленка.
– Я сию же минуту отправляюсь на поиски вашего отца, – проговорил он, расплываясь в улыбке. – Я не в силах ждать. Вы простите меня, дорогая? – Ласковое обращение далось ему с трудом, но, произнеся его однажды, он с наслаждением повторил: – Дорогая?
– Да, – ответила она. – Я подожду здесь. Тут так прохладно.
Он зашагал по лужайке и скрылся за домом, а Скарлетт осталась одна под шелестом дубовой листвы. Из конюшен уже выезжали всадники, за ними во весь опор мчались слуги. Братья Манро пронеслись мимо, приветственно размахивая шляпами, за ними с криками устремились Фонтейны и Калверты. Четверо Тарлтонов промчались галопом прямо перед ней, и Брент ликующе выкрикнул:
– Мама отдает нам коней! Йи-и-ай-ей!
Комья земли летели из-под копыт, и вскоре они скрылись из виду, оставив ее в одиночестве.
Белый дом с величественными колоннами возвышался перед ней, и ей чудилось, будто он с холодным достоинством отступает прочь. Отныне он никогда не станет ее родным кровом. Эшли никогда не перенесет ее через этот порог как свою законную супругу. О, Эшли, Эшли! Что же я натворила?
Глубоко внутри нее, под пластами уязвленной гордости и ледяного расчета, мучительно шевельнулось нечто новое. Рождалось зрелое чувство, более властное, чем ее тщеславие и своенравный эгоизм. Она любила Эшли – любила по-настоящему, и никогда не чувствовала этого так остро, как в то мгновение, когда провожала взглядом Чарльза, исчезающего за поворотом аллеи.
Глава седьмая
Не минуло и двух недель, как Скарлетт обвенчалась с Чарлзом, а еще два месяца спустя она уже стала вдовой. Узы, принятые ею со столь опрометчивой поспешностью и почти без раздумий, пали быстро, однако беззаботной свободы девичества ей уже не суждено было вкусить вновь. Вдовство настигло ее едва ли не сразу после венчания, а следом – к величайшему ее содроганию – пришло и бремя материнства.
Впоследствии, пытаясь воскресить в памяти последние дни апреля 1861 года, Скарлетт не могла восстановить их во всех подробностях. Время и события сжались, перепутались, сливаясь в некий кошмарный сон, в котором явь и бред лишены были всякого смысла. До конца дней в ее памяти будут зиять пустоты, оставленные тем временем. Особенно туманно виделся ей промежуток между тем мигом, когда она приняла предложение Чарльза, и самим днем свадьбы. Две недели! В мирные годы о столь поспешном союзе не могло быть и речи. Тогда потребовался бы приличный срок – год или, по меньшей мере, полгода. Но Юг уже пылал войной, события неслись вперед, подхваченные мощным вихрем, и неспешный ритм прежнего бытия исчез без следа. Эллен в отчаянии заламывала руки, умоляя дочь не торопиться и обдумать всё как следует. Но на все мольбы Скарлетт отвечала лишь угрюмым молчанием и глухим упрямством. Она выйдет замуж. И немедля. Через две недели.
Прознав о том, что свадьбу Эшли перенесли с осени на первое мая, чтобы он мог примкнуть к Отряду сразу после призыва, Скарлетт назначила свое венчание накануне его торжества. Эллен протестовала, но Чарльз, внезапно обретший дар красноречия, горячо поддержал невесту – ему не терпелось отправиться в Южную Каролину и вступить в Легион Уэйда Хэмптона. Джеральд тоже встал на сторону молодых. Охваченный военной лихорадкой, он был вполне доволен тем, что Скарлетт делает столь блестящую партию, – и кто он такой, чтобы чинить преграды юной любви, когда кругом гремит война? Эллен, изнуренная борьбой, в конце концов, уступила – так в те дни сдавались и другие матери по всему Югу. Их праздный, размеренный мир перевернулся вверх дном, и ни просьбы, ни молитвы, ни мудрые советы не имели силы против могучих потоков, увлекавших всех за собой.
Юг пребывал в хмельном угаре восторга и возбуждения. Все были уверены, что одна-единственная битва положит конец войне, и каждый юноша спешил записаться в армию, пока она еще не отгремела, – спешил обвенчаться со своей избранницей, прежде чем умчаться в Виргинию наносить удар северянам. В округе справляли десятки военных свадеб, и на печальные проводы времени почти не оставалось: все были слишком заняты и слишком взволнованы, чтобы предаваться серьезным думам или слезам. Дамы без устали шили мундиры, вязали носки и скатывали бинты, а мужчины строились в шеренги, упражнялись в маневрах и стрельбе. Поезда, до отказа набитые войсками, ежедневно проходили через Джонсборо на север, в Атланту и далее в Виргинию. Одни части щеголяли в алых, лазурных или зеленых мундирах элитных добровольческих рот; иные, немногочисленные группы, ехали в грубом домотканом сукне и шапках из енотового меха; третьи же, и вовсе лишенные формы, красовались в тонком сукне и добротных льняных сорочках. Все они были лишь наполовину обучены, скудно вооружены, но обезумели от восторга и кричали так, словно ехали не на кровавую битву, а на праздничный пикник. Вид этих людей поверг юношей округа в истинную панику: а вдруг война закончится прежде, чем они достигнут Виргинии? И потому приготовления к отъезду Отряда пошли ускоренным темпом.
Посреди этой сумятицы шли и приготовления к свадьбе Скарлетт. Почти прежде, чем она успела осознать происходящее, на нее уже надели венчальное платье Эллен и ее вуаль, и она спускалась по широкой лестнице Тары под руку с отцом навстречу дому, до отказа набитому гостями. Позже она вспоминала об этом как о видении: сотни свечей, мерцающих на стенах; лицо матери – любящее, чуть растерянное, губы которой шепчут безмолвную молитву о счастье дочери; Джеральд, раскрасневшийся от бренди и гордости за то, что его дитя выходит за человека с состоянием, добрым именем и древним родом; и Эшли, застывший внизу у лестницы, а под руку с ним – Мелани.
Увидев выражение его лица, она подумала: «Это не может быть правдой. Нет. Это просто дурной сон. Сейчас я проснусь, и окажется, что всё это лишь страшный сон. Нельзя об этом думать сейчас, иначе я закричу на виду у всех этих людей. Я не в силах размышлять. Я подумаю обо всем после, когда смогу это вынести, когда перед глазами не будет его взгляда».
Всё представлялось ей сном: проход между рядами улыбающихся людей, пылающее лицо Чарльза, его запинающийся голос и ее собственные ответы – поразительно отчетливые, поразительно холодные. И поздравления после, и поцелуи, и бесконечные тосты, и танцы – всё, абсолютно всё было призрачным. Даже прикосновение губ Эшли к ее щеке, даже мягкий шепот Мелани: «Теперь мы и впрямь сестры» – всё казалось нереальным. Даже переполох, вызванный обмороком Питтипэт Гамильтон, пухлой и чувствительной тетки Чарльза, виделся лишь частью этого кошмара.
