Одна.
Мои же пальцы сильнее сжимают руль.
Ничего страшного не происходит. Никто её не прогоняет. Никто не смеётся и не обзывает. Возможно, через неделю всё действительно изменится, а ещё через месяц я буду только усмехаться, вспоминая собственную тревогу.
Но сейчас Варя стоит одна.
Потому что я забрала её из привычной школы, где она знала всех и где все знали её. Потому что я решила начать новую жизнь и автоматически потащила ребёнка за собой, будто семилетний человек способен поменять всё так же легко, как взрослый.
Хотя я сама, если уж быть честной, тоже справляюсь не блестяще.
Ещё три месяца назад я жила в большом доме, работала на замечательной работе, и могла вообще не задумываться, сколько стоят Варины кроссовки или годовой абонемент на танцы. Сейчас считаю каждую копейку, снимаю квартиру, устраиваюсь личной помощницей к бывшему однокурснику и по утрам контролирую, запустил ли он кофемашину.
История успеха, достойная журнала «Форбс»…
На крыльцо выходит учительница. Дети собираются в кучку. Варя тоже двигается за всеми, и только тогда я наконец завожу машину.
Поступила ли я правильно?
Вопрос давно поселился внутри и особенно любит вылезать в такие минуты.
Но ответа на него у меня всё ещё нет.
На работу приезжаю с опозданием на три минуты. Надеюсь, что Иван в своём репертуаре тоже задержится, но, к моему величайшему разочарованию, когда я поднимаюсь в его офис, он уже стоит возле Оленькиного стола с чашкой кофе в руке.
Увидев меня, он демонстративно смотрит на часы.
— И как это понимать, Красавина? День ещё не начался, а ты уже лажаешь.
Оленька поднимает голову от монитора.
— Иван Андреевич, вы сами две минуты назад явились. Что вы человека пугаете? Если бы она вас не разбудила, вы бы и к обеду не явились.
— А ещё она отказалась малыша смотреть!
— Не все готовы делать такие резкие шаги в отношениях, Иван Андреевич.
Он прищуривается, глядя на меня, запыхавшуюся, снисходительно.
— Ладно, на первый раз прощаю, — втюхивает в мои руки пустую чашку. — Раз уж пришла, сделай мне ещё кофе.
Он уходит к себе с совершенно довольным лицом, а я сажусь за стол и включаю компьютер.
— Не обращай внимания, — шепчет Оля. — Он проверяет, где у тебя какие кнопки.
— Я уже поняла.
— Главное, не показывай самые чувствительные. Он не злой. Просто любит провоцировать.
Но мне уже поздно думать о каких-то там чувствительных кнопках. О существовании многих из них Царенко знает ещё с института.
Следующие несколько часов проходят под эгидой мелкого терроризма. Сначала Иван вызывает меня в кабинет, чтобы попросить найти письмо, которое лежит у него перед носом на столе. Потом отправляет уточнить, свободна ли переговорная, хотя календарь открыт у него на компьютере. После приносит из бухгалтерии какую-то папку и просит отнести обратно в бухгалтерию.
Каждый раз смотрит совершенно серьёзно.
Каждый раз я почти верю, что задание настоящее.
Но это вновь и вновь оказывается лишь глупой проверкой границ. Желанием Царенко утвердиться за мой счёт, и ничего более.
Философски брюзжа себе под нос, разбираюсь с какими-то бумажками, что горой лежат на краю стола. Судя по датам, к ним никто не притрагивался уже несколько месяцев. И я, со своей любовью к упорядоченности, просто не могу удержать себя в руках.
Ухожу себе за кофе, а когда возвращаюсь, Царенко стоит у стола, уперевшись в него бедром. В руках его зажат мой телефон, а на лице цветёт такая хитрая улыбка, что мне становится дурно.
— Тебе тут кто-то настойчивый названивает, — ловко крутит телефон в пальцах.
— Отдай! — Тянусь к нему, но Ваня задирает руку вверх.
— Что за Роман, м? Ухажёр?
— Не твоего ума дело, Царенко! Отдай телефон, ты права не имеешь трогать мои личные вещи!
— Имею, если они мешают рабочему процессу.
— Да? И как же он помешал тебе?
— Во-первых, он жужжит так, что я из своего кабинета слышу. Это отвлекает меня от просмотра фотографий с красивыми гулящими женщинами.
— Идиот… — фыркнув, предпринимаю ещё одну попытку вернуть своё имущество.
— А-а, — Иван перехватывает моё запястье и заводит за спину. Подаётся чуть ближе, оказываясь почти вплотную. Его дыхание опаляет мою кожу, а синие глаза врезаются в мои. — Ты ещё не услышала причину номер два.
Окаменев, перестаю дёргаться.
Иван так близко сейчас, что между нами почти не остаётся воздуха, а моя рука всё ещё зажата за спиной в его ладони. Стоит чуть сильнее вдохнуть, и грудь коснётся его грудной клетки.
Это совершенно лишнее открытие лишает меня части рассудка.
— И какая же причина номер два? — Шепчу на выдохе.
— Мне стало интересно, кто так отчаянно пытается дозвониться моей новой помощнице в рабочее время, — тоже понижает голос Иван. Большим пальцем он проводит по внутренней стороне моего запястья.
От этого короткого, но нежного движения по руке до самого плеча пробегает дрожь.
Царенко замечает, и в уголке его рта тут же появляется довольная усмешка.
— Я очень жадный, Красавина. Не люблю делиться. А в рабочее время ты целиком и полностью моя.
Резко дёргаю руку на себя, и на этот раз он сразу отпускает.
Отступаю на шаг, выхватываю телефон и прижимаю его к груди, пытаясь одновременно вернуть дыхание и сделать вид, что ничего не произошло.
— Ещё раз полезешь в мои вещи, останешься без пальцев.
— Вот теперь узнаю Красавину. А то я уже испугался, что взрослая жизнь тебя совсем испортила, — подмигивает мне и разворачивается к своему кабинету. — Кофейку принеси.
С раздражением смотрю на захлопнувшуюся дверь кабинета.
Удушу гада!
Но воплотить мечту в реальность не успеваю, потому что телефон в моих руках вибрирует от звонка.
На экране высвечивается имя бывшего мужа.
Глава 8
Марья.
Роман уже сидит за столиком у окна, когда я захожу в небольшое кафе через дорогу от офиса.
Место выбрала я сама, исключительно из практических соображений: обеденный перерыв не резиновый, а тратить половину его на дорогу ради бывшего мужа в мои планы совершенно не входит.
Он даже не встаёт, когда я подхожу. Только мельком смотрит на часы, потом на меня, и в этом коротком движении настолько привычно читается оценка, что я сразу напрягаюсь.
— Ты хотел встретиться в пятницу.
— Соскучился. Не смог больше ждать, — с явной иронией.
— У меня десять минут, Ром. Давай сразу к делу, ладно?
— К чему такая спешка?
— Мне потом на работу.
— Так ты нашла работу? — Снисходительно улыбается. — И где же трудится моя дорогая супруга?
— Бывшая супруга. И тебя больше не касается, где я работаю.
— М-да. Марь, тебе самой не смешно? — Именно так он всегда реагирует на мои попытки поставить границу: не злится открыто, а всем видом показывает, насколько нелепо выглядит моё сопротивление. — Господи, да кому нужны твои тайны? Можешь хоть общественные туалеты драить, если тебе так хочется доказать свою самостоятельность.
Пальцы сами сжимаются вокруг чашки, но лицо остаётся непроницаемой маской равнодушия.
Роман — типичный представить вида энергетических вампиров. Лучшая подпитка для него — реакция.
Но я больше не собираюсь кормить собой этого кровопийцу.
— Так мы встретились, чтобы обсудить мою карьеру?
— Нет, — сжимает он губы в тонкую линию. — Я хочу обсудить нашу дочь.
— А что не так с Варей?
— А ты не знаешь?
— Роман, не начинай. Если что-то случилось, говори прямо.
— Ничего не случилось. Пока. — Он делает небольшой глоток кофе и внимательно смотрит мне в глаза. — Я вчера с ней разговаривал по телефону.
— И?
— Она несчастна, Марья.
Сердце неприятно ёкает и проваливается в желудок, но я заставляю себя не отводить взгляд.
— Что именно она тебе сказала?
— Что ненавидит новую школу.
— Она сказала слово «ненавидит»?
Роман раздражённо передёргивает плечами.
— Какая разница, каким словом это называет семилетний ребёнок? Она рассказала, что у неё нет друзей, что никто с ней не разговаривает, что она хочет обратно в лицей.
— Варя адаптируется. Она пришла в класс под конец учебного года. Естественно, ей и другим детям нужно время.
— Естественно, — легко соглашается Рома. — Но если бы её мать была чуточку мудрей, ей вообще не пришлось бы адаптироваться.
Молчу.
Роман как всегда безошибочно определяет брешь в моей броне.
— У неё была хорошая школа. Были друзья, учителя, к которым она привыкла, сильная программа, кружки. Всё было. Пока ты не решила доказать всему миру, что можешь обойтись без меня.
— Я ничего никому не доказываю.
— Правда? — Чуть наклоняет голову, рассматривая меня с почти искренним интересом. — Тогда объясни, зачем ты выдернула Варю из привычной среды. Только не мне, себе объясни. Чем ей мешал лицей?
— Тем, что я больше не могу его оплачивать.
— А кто сказал, что ты должна была?
— Ты! — Мгновенно вспыхиваю от злости. — Когда заявил, что помимо алиментов больше ничего платить не намерен.
— Не переворачивай. Я лишь сказал, что не собираюсь финансировать твои попытки изображать независимую женщину. Это немного другое.
Даже слов для ответа не нахожу.
Он действительно не видит разницы?
