— Женская психология — вне моей юрисдикции, — басит Грег. — Но судя по тиражу, указанному на обороте, ведутся. Сто тысяч экземпляров.
— Мой отец консерватор. Если я скажу ему, что зажал свою невесту в подсобке и порвал на ней одежду, он лишит меня наследства и вызовет санитаров. Ищи что-то нормальное. Полистай дальше. Там есть хоть одна сцена, где они ведут себя как адекватные люди, а не как озабоченные бабуины?
Я качаю головой. Моя жизнь — это графики, сделки слияния, жесткие переговоры и холодный расчет. А сейчас мне нужно убедить отца, что я превратился в Себастьяна Блэка.
— Ладно, — обреченно выдыхаю я. — Нам нужно выучить их «историю знакомства». Как этот Себастьян вообще с ней пересекся?
Грег слюнявит палец-сардельку и перелистывает сразу половину книги.
— Так... Глава пятнадцатая. Выставка современного искусства. Благотворительный вечер.
— Уже лучше. Звучит как мое естественное место обитания, — я слегка расслабляюсь. — Что там?
— Он собирается купить картину. Цитата: «холст, выражающий экзистенциальную тоску художника через призму неоэкспрессионизма». За два миллиона. А она подходит к нему с бокалом шампанского и... — Грег щурится, вчитываясь в мелкий шрифт. — Громко заявляет, что у него отвратительный вкус, а картина похожа на рвоту единорога.
— Рвоту единорога? — я невольно усмехаюсь. А вот это уже звучит в духе Блэр. Вспоминаю, как она отчитывала меня в моей же машине полчаса назад, совершенно не смущаясь разницы в нашем положении. — И как реагирует наш альфа-самец с «Ролексом»?
— «Он был сражен ее прямолинейностью, — басит Грег. — Никто и никогда не смел перечить ему. Ее дерзость стала тем самым крючком, который пробил его ледяное сердце».
Я удовлетворенно киваю, ставя чашку на столик.
— Идеально. Бинго. Мы берем это. Мы встретились на выставке современного искусства. Я собирался купить какую-то бездарную мазню за пару миллионов, а Блэр подошла и заявила, что у меня отвратительный вкус, а картина — это рвота единорога. И я был сражен её искренностью. Отец это проглотит. Он сам считает современное искусство легальным способом отмывания денег.
Из-за тяжелой бархатной шторы примерочной доносится приглушенный, но очень выразительный голос Блэр:
— Ханна, если ты сейчас же не расстегнешь эту молнию, я перестану дышать и умру прямо в этом шедевре! И Донатьену придется тащить на ужин мой красивый труп!
Я прячу улыбку, потирая подбородок.
— Запомни эту легенду, Грег. Кажется, с прямолинейностью и дерзостью нам даже не придется ничего играть.
Дверь примерочной с тихим шуршанием отъезжает в сторону. Блэр делает неуверенный шаг в зал.
Бежевый шелк облегает её фигуру, плавно спускаясь к полу и безжалостно обнажая плечи. Ткань обрисовывает такие линии и изгибы, о существовании которых я даже не подозревал, пока она пряталась в своем мешковатом дениме. Внутри что-то дергается — короткий, первобытный импульс, который я тут же давлю на корню.
Она нервно одергивает край лифа.
— Ну как?
— Никак, — бросаю я, откидываясь на спинку бархатного дивана. — Слишком пресно. Ты должна выглядеть как женщина, ради которой я готов пойти против воли отца, а не как подружка невесты на скучной свадьбе. Снимай.
Ханна с энтузиазмом утаскивает её обратно за портьеру. Грег, сидящий в кресле напротив, прочищает горло и своим монотонным басом вышибалы продолжает пытку.
— «...Себастьян склонился к ней, его губы почти касались её уха. Он прошептал слова, изменившие всё: "Я выбираю тебя. Каждый день, каждую секунду — выбираю тебя"...»
Я тру переносицу. От этого ванильного бреда у меня уже сводит зубы, а веки наливаются свинцом.
Спустя вечность штора снова отлетает в сторону.
Изумрудный шелк. Глубокий, но элегантный вырез. Этот цвет вытягивает из её глаз какую-то ведьминскую зелень, делая их невероятно яркими. Я на секунду забываю, как дышать, и просто смотрю на контраст её бледной кожи и темной ткани.
— А это? — спрашивает она, чуть вздернув подбородок.
— Оставляем, — отвечаю сухо. — Но меряйте дальше. Нам нужен гардероб, а не один выход.
Грег бубнит дальше. Я почти проваливаюсь в спасительный сон, когда он доходит до сцены, где этот чертов Себастьян признаётся Сирене в любви под проклятым звёздным небом.
Когда пытка наконец заканчивается, девушки выходят с горой вещей.
Она останавливается прямо передо мной, скрестив руки на груди. В глазах горит колючий, азартный огонек.
— Итак, — чеканит она. — Экзамен. Что ты запомнил из сюжета?
Я тяжело поднимаюсь с дивана, привычно возвышаясь над ней.
— Какой-то хлыщ по имени Себастьян зажал девицу в подсобке. Потом они трагично влюбились. Он богатый, она бедная. Стандартная схема.
Блэр закатывает глаза.
— Это всё?
— А что я упустил? Технические детали их соития?
— Чувства, Донатьен. Эмоции! — Она делает шаг навстречу.
До меня долетает запах её кожи — горьковатый цитрус и что-то теплое, настоящее, живое. Никакого тяжелого люксового парфюма, которым здесь пропахло всё вокруг.
— Твой отец не купится на сухую сводку новостей, — продолжает она, глядя мне прямо в глаза. — Если ты будешь пересказывать нашу "историю" с таким лицом, он раскусит нас до того, как подадут закуски.
— И что ты предлагаешь? — усмехаюсь я.
— Ты должен рассказать, что почувствовал, когда впервые меня увидел. Как в книге. — Её взгляд вонзается в меня с требовательной дерзостью. — Давай. Опиши это. Прямо сейчас.
Я кошусь на Грега, который с трудом прячет ухмылку за обложкой с полуголым мачо, и на затаившую дыхание Ханну, которая, кажется, уже мысленно продала права на экранизацию этой сцены.
— Серьезно? Устроим театральный кружок прямо в бутике?
— Прямо здесь. Это репетиция, — отрезает Блэр. — Или мы играем по моим правилам, или я умываю руки, и ты идешь на ужин с Грегом. Уверена, в этом платье он будет неотразим.
Я сжимаю челюсти, пропуская пальцы сквозь волосы.
Спокойно. Это ради наследства. Ради контроля над компанией. Это просто слова. Я заключал сделки на сотни миллионов, я могу сыграть влюбленного идиота перед девчонкой.
Я делаю полшага к ней. Расстояние между нами сокращается до минимума.
— Хорошо, — мой голос звучит ниже. Я не отрываю взгляда от её глаз. — Выставка. Вокруг толпа снобов с бокалами, обсуждающих мазки кисти, в которых они ничего не смыслят. Мне скучно. Я стою перед этой уродливой картиной и думаю, как бы поскорее сбежать.
Блэр чуть приподнимает подбородок, не отступая ни на миллиметр.
— И тут появляешься ты, — продолжаю я, чувствуя, как слова сами срываются с языка. — Дерзкая. Злая. Заявляешь, что у меня отвратительный вкус. Я подумал, что это какая-то ошибка в матрице.
Я медленно поднимаю руку и почтикасаюсь её плеча, но в последний момент лишь провожу пальцами по воздуху рядом с шелком платья. Блэр едва заметно вздрагивает.
— И что ты почувствовал? — спрашивает она.
— Что кто-то наконец-то открыл окно в наглухо запертой, душной комнате, — произношу я, сам удивляясь тому, насколько искренне это звучит. — Я смотрел на тебя и понимал: все эти идеальные, покладистые, вышколенные женщины вокруг — просто пластиковые манекены. А ты — живая. Опасная. Настоящая. И в ту секунду, когда ты назвала картину рвотой единорога…
Зрачки Блэр расширяются, затапливая радужку темнотой.
— Я посмотрел на тебя и понял: вот она. Заноза, которую я не смогу вытащить. Та, кто не будет заглядывать мне в рот и соглашаться с каждым словом. — Я скольжу взглядом по линии её челюсти, по приоткрытым губам, и слова срываются с языка быстрее, чем мозг успевает их отфильтровать. — И когда ты посмотрела на меня... с таким откровенным, искренним вызовом... я почувствовал то, чего не испытывал годами.
Я замолкаю.
— Что? — выдыхает она почти беззвучно.
— Голод, — роняю я.
В бутике повисает тишина. Где-то на фоне слышно, как тяжело дышит Грег. Ханна прижимает руки к груди.
Блэр смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Её губы чуть приоткрыты, а на щеках проступает легкий румянец. На секунду мне кажется, что она забыла, как дышать. Мне нравится эта реакция. Я только что залез ей под кожу.
И, черт возьми, самому себе тоже.
— Ну как? — я отступаю на шаг, мгновенно возвращая себе невозмутимый вид и разрушая магию момента. — Достаточно соплей для твоего экзамена, или мне нужно было еще упасть на одно колено и пустить слезу?
Раздается одиночный, звонкий хлопок. Затем еще один. Ханна.
— Твою мать... — выдыхает сестра Блэр, обмахивая лицо ладонью. — Оскара этому господину. Я сейчас сама в тебя чуть не влюбилась.
Наваждение лопается с треском.
Блэр моргает, словно сбрасывая оцепенение, и торопливо прочищает горло.
— Для первого раза... сойдет, — бормочет она, нервно поправляя идеальный вырез платья. — Но над искренностью еще поработаем.
Она резко разворачивается и скрывается за шторой примерочной.
Я засовываю руки в карманы брюк, чтобы скрыть, как слегка потряхивает.
— Босс, — басит Грег с пуфика. — Я почти расплакался.
— Заткнись, Грег, — бросаю я, хотя уголки моих губ сами ползут вверх. — Собирай пакеты. Мы выдвигаемся.
Через пару минут Блэр выныривает из-за шторы. Она старательно избегает моего взгляда, делая вид, что очень увлечена застегиванием сумочки.
— Ну всё? — спрашивает она с преувеличенной бодростью. — Экзекуция окончена? Я могу идти морально готовиться к ужину с дьяво... то есть, с твоим уважаемым отцом?
— Почти, — я небрежно поправляю манжеты рубашки. — У нас еще один пит-стоп. Желательно уложиться в полчаса.
Она замирает, прищурившись с таким подозрением, будто я только что предложил ей ограбить казино.
— Какой еще пит-стоп? Мы купили платье, туфли и сумочку, в которую не влезет даже мой телефон. Что еще?
— Нам нужно выбрать кольцо.
Блэр давится воздухом. Выражение ее лица бесценно. Чистая, незамутненная паника пополам с искренним возмущением.
— Кольцо?!
Она произносит это с такой интонацией, будто я предложил ей выбрать гроб из красного дерева.
— А ты как думала? — я снисходительно хмыкаю, делая шаг к выходу. — Отец поверит в реальность невесты, если я ей даже кольцо на палец не надел? Он должен видеть всю серьезность моих намерений. Что это не блеф.
— Но... — Блэр семенит за мной, пытаясь не отставать от моего широкого шага. — Мы же можем просто сказать, что мы против кровавых алмазов и за осознанное потребление!
— Мой отец — человек старой закалки, Блэр. Для него отсутствие кольца с бриллиантом размером с перепелиное яйцо означает только одно: я либо жмот, либо врун. И поверь, быть вруном в его глазах гораздо опаснее.
Мы выходим из бутика на улицу. Грег, нагруженный пакетами так, что напоминает навьюченного дизайнерского мула, тяжело сопит позади.
— Я не буду носить булыжник, который перевешивает меня на левую сторону! — шипит Блэр, пока я открываю перед ней дверцу машины. — У меня начнется сколиоз!
— Придется подкачать левую руку, дорогая, — лучезарно улыбаюсь я, захлопывая за ней дверь.
Я обхожу машину, чувствуя себя на удивление бодро. План работает. Девчонка оказалась с мозгами, искра между нами определенно есть (исключительно для убедительности легенды, разумеется), а значит, ужин пройдет как по маслу.
Глава 5
Блэр
В салоне тихо, если не считать приглушенного шуршания шин по асфальту. Я искоса поглядываю на расслабленный профиль Донатьена и чувствую, как по спине ползет неприятный холодок, не имеющий ничего общего с климат-контролем.
Я все еще прокручиваю в голове ту сцену в бутике. То, как у него изменился голос. Как потемнели глаза, когда он описывал свою «искру». Он говорил так чертовски натурально, с такими правильными, выверенными паузами, что на секунду я сама в это поверила. Я, человек, который точно знает, что все это — фарс чистой воды!
И от этого становится по-настоящему жутко. Если он способен так виртуозно играть во влюбленность перед посторонними людьми и собственной совестью, то кто он вообще такой? Гениальный актер? Или просто профессиональный хладнокровный лжец, для которого чужие эмоции — не более чем строчки в бизнес-плане?
Мои размышления прерываются, когда машина плавно тормозит у ювелирного салона, витрины которого сияют так, что слепит глаза.
Внутри пахнет дорогим парфюмом и абсолютной недоступностью. Менеджер, похожий на ухоженного лорда, выпархивает нам навстречу, сверкая безупречной улыбкой. Донатьен с ходу обозначает задачу: нужно кольцо. Дорогое, элегантное, кричащее о том, что у жениха отличный вкус.
Лорд-менеджер выносит бархатные подносы. Бриллианты вспыхивают под галогеновыми лампами так, что хочется надеть солнцезащитные очки.
— Примеряй, — командует Донатьен, отпивая эспрессо, который ему уже успели поднести.
Я послушно беру первое попавшееся кольцо с платиновым ободком и камнем размером с небольшую сливу. Надеваю на безымянный палец… и оно плавно скользит вниз, останавливаясь только потому, что я вовремя сжимаю кулак. Беру второе. То же самое. Оно болтается на мне, как хулахуп, на зубочистке.
— У вас есть что-нибудь… поменьше? — неловко спрашиваю я у менеджера. — У меня четырнадцать с половиной.
Брови «лорда» взлетают к идеально уложенной челке.
— Четырнадцать и пять? Оу. Боюсь, такие миниатюрные размеры мы делаем исключительно под заказ. Самый маленький из готовых — пятнадцатый с половиной, но и он будет вам велик.
Донатьен, вальяжно раскинувшийся в глубоком кожаном кресле, со стуком ставит чашку на блюдце и переводит взгляд с моего лица на мои руки. В его глазах читается искреннее непонимание пополам с раздражением.
— Блэр, ты издеваешься? — он кивает на мои ладони. — У тебя там пальцы или лапки геккона? Как ты вообще удерживаешь в руках стакан с водой?
— Отлично удерживаю, — огрызаюсь я. — Особенно если хочу плеснуть кому-нибудь в лицо.
— Четырнадцать с половиной, — повторяет Донатьен. Он качает головой, но раздражение вдруг улетучивается с его лица, уступая место чему-то странному. Уголок его губ дергается. — Ладно. Признаю, это даже… слегка умиляет. Как будто я обручаюсь с агрессивной феей Динь-Динь.
— Сейчас эта Динь-Динь тебе сделает знаешь что? — бурчу я, но чувствую, как предательски горят уши.
Умиляет его, видите ли.
Я только открываю рот, чтобы сообщить, куда именно этой фее хочется засунуть его снисходительность, как менеджер тактично откашливается.
— Минуточку. Кажется, у нас есть один эксклюзивный вариант из закрытой коллекции. Размер пятнадцатый, но за счет анатомической формы шинки он садится очень плотно. Позволите?
Он убегает к витрине и возвращается с маленькой черной коробочкой. Внутри на бархате покоится кольцо. Никаких пошлых булыжников. Изящная платина, россыпь мелких бриллиантов по кругу и один центральный камень идеальной огранки и такой чистоты, что кажется, будто он светится изнутри.
Оно выглядит… как настоящее. Как то, что выбирают с любовью, а не для галочки перед суровым папой.
И даже без ценника ясно — оно стоит как крыло от самолета.
Хотя почему только крыло? И сам самолет, и личный пилот на вечном контракте.
Я наклоняюсь к Донатьену и понижаю голос:
— Уверен, что готов покупать самое дорогое кольцо в этом снобском раю? Вдруг сегодня всё провалится, и твой отец нас раскусит. Не высоковата ли ставка для фиктивной невесты?
Донатьен небрежно опирается локтями о колени, глядя на меня снизу вверх.
— На кону стоит куда больше, Блэр. Бизнес — это всегда риск. А я очень хорошо умею рисковать.
Он не дает мне взять кольцо самой. Перехватывает его двумя пальцами и протягивает свободную руку.
— Давай свою лапку, геккон.
Я нехотя протягиваю левую руку.
Донатьен сидит в кресле, я стою перед ним. И вся эта сцена до дрожи напоминает классическое предложение руки и сердца.
Пока он примеряется, я смотрю на его макушку и думаю о том, что это какая-то злая ирония судьбы. Никогда я не представляла себе этот момент так. В моих старых, наивных фантазиях были закаты, дрожащий голос и слезы счастья. Я хотела, чтобы это было по любви.
А потом случился Найлз. И романтика сдохла в муках, оставив после себя лишь цинизм и стойкое отвращение к сказкам. Так что сейчас мне должно быть абсолютно плевать. Любви нет, помолвка — фейк, кольцо — просто дорогой реквизит для спектакля, в котором я играю за свободу сестры. Какая, к черту, разница, кто и как мне его надевает?
Мне просто неловко. Безумно неловко стоять здесь, под прицелом глаз менеджера, и играть в невесту.
Пальцы Донатьена обхватывают мою ладонь. У него горячая, уверенная хватка. Прохладная платина скользит по моей коже. Кольцо садится не идеально, слегка болтается, но застревает на суставе. Да, чуть великовато, но с пальца не слетит.
Я дергаю ладонь, собираясь отпустить какую-нибудь язвительную шутку про то, что теперь левая рука точно отвалится.
Но Донатьен не отпускает мою руку. Он смотрит на кольцо, потом медленно поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. В его зрачках нет ни насмешки, ни высокомерия. Только какая-то странная, гипнотическая глубина, от которой у меня перехватывает дыхание.
И в эту долю секунды, пока мы смотрим друг на друга в тишине ювелирного салона, где-то в районе моего желудка вдруг слабо, но отчетливо дергает крылышком одна абсолютно мертвая бабочка.
Донатьен чуть склоняет голову набок. Его голос звучит низко и бархатно:
— Так что скажешь, Блэр? Ты согласна стать моей…
Он делает паузу. Мое сердце пропускает удар.
— …подельницей в этой грандиозной афере? — заканчивает он с дьявольской усмешкой.
Ба-бах.
Ту самую бабочку, которая только что посмела дернуть крылышком, хладнокровно расстреливают из револьвера.
— Я согласна стать твоим самым дорогим алиби, — ровным голосом отвечаю я, выдергивая свою руку из его хватки.
Донатьен довольно хмыкает, небрежно бросая менеджеру:
— Мы берем. И коробочку не надо, она пойдет прямо так.
***
Тяжелая дверь мягко захлопывается, отсекая нас от уличного шума. Водитель плавно трогается с места, а я сижу, словно парализованная, гипнотизируя свою левую руку.
Бриллиант ловит свет проносящихся мимо фонарей и вспыхивает холодными, острыми искрами. Кольцо ощущается на пальце непривычно тяжелым. Чужеродным. И слишком, слишком настоящим для нашей насквозь фальшивой истории.
Я перевожу взгляд на Донатьена. Он сидит напротив, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла, и ритмично, абсолютно спокойно постукивает пальцами по подлокотнику. Его профиль на фоне мелькающих за тонированным стеклом огней безупречен и холоден.
Слова Донатьена всё ещё крутятся в голове.
Голод.
Меня словно окатило ледяной водой, а затем бросило в жар.
И тут внутри предательски заворочалось сомнение: а вдруг то, что он говорил там, в бутике, описывая свою «искру» — это не просто текст? Вдруг в этом ровном баритоне проскользнула настоящая эмоция?
Глупая. О чем ты вообще думаешь?
Конечно, это ложь. Он профессиональный лжец, выросший в мире, где искренность — это дефект, а умение пускать пыль в глаза — базовый навык выживания. Он бы в жизни не признался девушке в чувствах вот так, без фильтров и страховки. Это была мастерская игра. Оскароносное выступление. Абсолютное попадание в десятку.
Сжимаю челюсти. Я уже проходила этот сценарий. Уже додумывала за одного самовлюбленного идиота глубокий внутренний мир, старательно оправдывая его холодность тем, что «он просто боится своих чувств ко мне».
Хватит. Я больше не позволю себе вляпаться в эту дешевую фантазию.
Резко отворачиваюсь и уставляюсь в свое боковое стекло, скрестив руки на груди так, чтобы спрятать проклятое кольцо подальше от собственных глаз.
— Камень перевешивает? — вдруг нарушает тишину Донатьен.
Я скашиваю на него глаза. Он даже не поменял позы, но в его голосе снова скользит эта фирменная ленивая насмешка.
— Нет, — сухо отзываюсь я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Просто прикидываю, в какой ломбард его сдать, если ты вдруг решишь нарушить условия нашей сделки.
Донатьен издает короткий, неожиданно искренний смешок.
— Боюсь, ломбарда с таким бюджетом не существует в природе, Блэр. Тебе придется искать покупателя на черном рынке в Антверпене. Но если дойдет до этого, то так и быть, дам пару контактов.
Я хочу съязвить в ответ, но не могу ничего придумать. Пейзаж за окном тем временем неуловимо меняется. Огни шумного города остаются позади, уступая место тихим, утопающим в идеальной темноте аллеям. Фонари здесь светят приглушенно, деликатно, а заборы становятся все выше и основательнее, превращаясь в неприступные крепостные стены.
Машина плавно сбрасывает скорость. Впереди из полумрака вырастают массивные кованые ворота с вензелями. Они бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию, которая по размерам больше напоминает суверенное государство, чем частное владение.
Колеса шуршат по идеальному гравию, и когда из-за вековых деревьев выныривает он— роскошный, подавляющий своим холодным величием дворец, подсвеченный так, словно это резиденция монарха, — воздух в моих легких внезапно заканчивается.
Он здесь живет?
Меня накрывает. Жестко и без предупреждения. Липкий, первобытный ужас ползет вверх по позвоночнику.
Мы приехали врать человеку, который владеет всем этим. Человеку, который одним звонком, одним небрежным кивком может стереть в порошок не только кредитную историю моей сестры, но и всю мою жизнь. Размазать и даже не заметить, что наступил на кого-то. Какая к черту сделка? Я для них — пыль на ботинках.
Донатьен поворачивает голову. В его глазах пляшут смешинки. Он откровенно наслаждается представлением под названием «простушка впервые в жизни увидела, как выглядят настоящие деньги». Его снисходительность действует как пощечина.
Стараюсь выровнять спину и держать лицо, но паника уже пустила ледяные корни в желудке. Воздуха в салоне катастрофически не хватает.
— Я не могу, — голос звучит чуждо, словно сквозь толщу воды. — Прости, это ошибка. Я ухожу.
Моя рука дергается к ручке двери, хотя машина еще даже не остановилась до конца. Пульс бьет прямо в барабанные перепонки, заглушая тихую джазовую мелодию в салоне. Мне нужно выйти. Нужно дышать.
Донатьен мгновенно теряет свою вальяжную расслабленность. Пространство между нами схлопывается в долю секунды.
— Эй, — он перехватывает мое запястье. Пальцы смыкаются как стальной капкан, но кожа обжигающе горячая. — Не время давать заднюю, Блэр.
Я дергаюсь, но он держит крепко. Его лицо внезапно оказывается слишком близко. Чувствую терпкий запах его парфюма — что-то невероятно дурманящее, с нотками черного перца и абсолютной, непробиваемой наглости.
— Пусти, — шиплю я, кивая на подсвеченный фасад особняка, который больше похож на филиал Лувра, чем на жилой дом. — Там живет Дарт Вейдер от мира финансов! Я не смогу ему врать, у меня на лбу бегущей строкой будет светиться «Она здесь из-за долгов сестры!».
Донатьен тихо смеется. Смеется! В этот момент мне хочется ударить его сумочкой, желательно — той частью, где металлическая застежка.
— Во-первых, — он чуть ослабляет хватку, но его большой палец начинает медленно, почти гипнотически поглаживать мое запястье прямо там, где бьется сумасшедший пульс. — Мой отец не читает бегущие строки. Он читает только язык цифр и силы. Во-вторых... посмотри на меня.
Я упрямо сверлю взглядом массивные бронзовые ручки входных дверей.
— Блэр. Глаза на меня.
Тон такой, что ослушаться физически сложно. Приходится перевести взгляд. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными. Никакой ленивой насмешки, только жесткий, сфокусированный расчет.
— Тебе не нужно его обманывать, — произносит он низко, так, что вибрация его голоса отдается где-то у меня под ребрами. — Тебе нужно просто позволить мне сделать свою работу. Я вру этому человеку с тех пор, как научился говорить. Это мое искусство, а я в нем — чертов Микеланджело. Твоя задача — быть моей музой.
— Звучит как вакансия с высоким риском смертности, — бормочу я, но чувствую, как паника начинает понемногу отступать под тяжестью его уверенности.
— Твоя должностная инструкция проста, — продолжает Донатьен, игнорируя мой сарказм. — Улыбаться. Сверкать камнем. И иногда смотреть на меня с легким обожанием. Справишься?
Я сглатываю вставший в горле ком.
— А если он начнет задавать вопросы? Про мою семью?
— Отвечай уклончиво. Или загадочно молчи и смотри на меня. Старые богатые параноики обожают, когда красивые женщины загадочно молчат, — Донатьен наконец отпускает мою руку и одергивает лацканы своего безупречного пиджака. — И помни о Ханне. Один ужин, Блэр. Всего пара часов светской пытки с блюдами, названия которых ты не сможешь выговорить, и коллекторы забудут адрес твоей сестры навсегда.
Удар ниже пояса. Но действенный. Моя паника, повозмущавшись для приличия, нехотя сворачивается в тугой, холодный узел где-то в районе желудка. Выбора нет. Я уже в этой машине, с этим кольцом и с этим невыносимым мужчиной.
Я расправляю плечи, поправляю невидимую складку на платье и натягиваю на лицо свою лучшую улыбку «я-сплю-с-миллиардером-и-мне-чертовски-скучно».
— Ладно, — выдыхаю я. — Веди меня к своему Дарту Вейдеру. Но учти: если что-то пойдет не так, я скажу, что ты похитил меня и заставил надеть это кольцо под дулом пистолета.
Донатьен усмехается, выходя из машины. Дверь с моей стороны распахивается, и он подает мне руку — галантный джентльмен на камеру наблюдения.
— Договорились, дорогая, — мурлычет он, пока я опираюсь на его ладонь. — Я даже сам напишу тебе текст чистосердечного признания.
А теперь — шоу начинается.
Пути назад нет.
Я выхожу в прохладный вечерний воздух, и гравий хрустит под каблуками. Воздух здесь пахнет хвоей, озоном и, кажется, нереально большими деньгами. Ладонь Донатьен ложится мне на талию — уверенно, по-хозяйски, и слегка подталкивает к массивным парадным дверям. Это прикосновение должно бесить, но прямо сейчас оно работает как чертов якорь, не дающий мне улететь в стратосферу от ужаса.
Двери открываются бесшумно, словно по волшебству, хотя я краем глаза замечаю вышколенного дворецкого, сливающегося с интерьером. Никаких золотых вензелей на каждом квадратном метре и лепнины в стиле «дорого-богато». Внутри дом поражает холодной, сдержанной роскошью: темное дерево, мрамор, современное искусство на стенах и тишина.
Когда Донатьен впервые проводит меня через анфиладу залов, я стараюсь не глазеть по сторонам, но мой взгляд всё равно цепляется за стены. Между портретами суровых мужчин в орденах повсюду висят изображения одного и того же пуделя.
У него на редкость странная стрижка: выбритые бока, кисточки на ушах и этот причудливый кудрявый хохолок на макушке, из-за чего он больше напоминает породистого ягненка, чем собаку. На одном из полотен он позирует на фоне поместья с таким высокомерным выражением морды, будто лично владеет этими землями.
Я благоразумно прикусываю язык. Если в этой семье принято тратить целые состояния на услуги парикмахера для пуделя с замашками императора и увековечивать его в масле — это их личное дело. В конце концов, я здесь не для того, чтобы обсуждать собачью моду.
Мы проходим через холл в огромную гостиную, залитую мягким светом.
Венсан Вельмонт нас не ждет. В смысле, он не стоит посреди комнаты с бокалом виски, картинно вглядываясь в огонь камина. Он сидит за длинным столом из массива ореха, больше похожим на переговорный, и что-то быстро подписывает, пока мужчина в строгом сером костюме собирает бумаги в папку.
— Слияние закрыть до четверга. Если азиаты будут тянуть, режьте их долю на два процента, — бросает Венсан, не поднимая головы. Голос у него такой же, как у сына — глубокий и резонирующий, только в нем нет ни капли ленивой иронии Донатьена.
Помощник кивает, забирает папку и бесшумно испаряется из комнаты, мазнув по нам равнодушным взглядом.
Только тогда Венсан откладывает ручку и поднимает глаза.
Он выглядит как человек, который может купить твою душу, а потом сдать ее в аренду с наценкой. Седина на висках лишь подчеркивает жесткую линию челюсти — ту самую, которую Донатьен унаследовал с пугающей точностью.
— Ты опоздал на четырнадцать минут, — вместо приветствия произносит Вельмонт-старший. Его взгляд, тяжелый и цепкий, как у снайпера, скользит по Донатьену и тут же переключается на меня.
