Люк беззвучно смеялся, глядя, как жадно я борюсь с пуговицами. Как расстегиваю ему брюки. Но стоило мелькнуть на смуглой коже алому изгибу, как я закрыла ладонями глаза.
– Боги, ты действительно это сделал. Я хочу увидеть ее целиком, – требовательно сказала я. – Раздевайся. Быстрее, Люк! Быстрее!
– Как скажешь, моя леди, – ответил он с той же хрипловатой смешинкой. Зашуршала ткань, он переступил раз, другой. И наступила тишина.
Я медленно отняла ладони от лица. Мой муж стоял передо мной обнаженным, и глаза его были уже не голубыми, смешливыми, а темными, порочными. Внизу живота его, чуть выше левой тазовой косточки, было набито мое имя. Как я и думала.
Но одно дело думать. Другое – видеть.
Я коснулась своего живота, там, где был набит его змей – справа, и снова посмотрела на Люка, впитывая, задыхаясь от восторга. Ало-золотая буква М раскрывала крылья красным соколом, и от нее шел поток огня, выплетая остальные буквы, которые обвивали черные стебли шиповника с красными цветами. Пламя было сделано так изумительно натурально, что я сразу узнала руку мастера. Так же горел огненный цветок на моей спине.
– Я сейчас завизжу от счастья, – предупредила я сипло. И облизнулась. Провела пальцами по буквам, коснулась их губами и выдохнула ему в кожу. – Вот это признание в любви, Люк. Как ты нашел мастера? Как же это красиво, Люк…
– Я хотел, – сказал он хрипло, – чтобы ты поняла, что почувствовал я, когда увидел…
Я прижала ему ко рту палец, заставила наклониться и впилась в рот глубоким, жадным поцелуем. Что еще тут было говорить? Я не нашла слов и решила – пусть говорят те, у кого это получается лучше всего. Пусть говорят наши тела. Пусть вжимаются друг в друга наши имена, зеркально заклеймившие нас обоих.
Каждый раз теперь во время нашей любви я поражалась, как бережно Люк касается меня. Беременность сделала меня сверхчувствительной – и он учитывал это, я быстро уставала – и это он учитывал. И как же жаден и нежен он стал до моей груди – иногда меня пронзало удовольствием только от вида его рта на ней. Он словно подстраивался под меня, ощущал, что мне нужно в данный момент, а когда двигался, встав на колени или усадив меня сверху, и смотрел на мой живот, в его глазах появлялось что-то древне-сакральное, как будто он не сексом занимался, а свершал ритуал плодородия.
Впрочем, меня это заводило еще больше. Я чувствовала, знала, что будет у нас еще время для лихорадочного, жесткого безумия – слишком мы любим его, – но и моменты медленной, бережной любви приводили меня в экстаз. И Люка тоже, судя по тому, как сыто и расслабленно улыбался он в потолок, когда я лежала головой на его животе и водила пальцами по татуировке.
– А заклеивал зачем, если мог сразу залечить? – спросила я лениво и повернулась, чтобы посмотреть на него. – У меня-то денег на виталиста не было, заживало все натурально.
– Твой мастер сказал, что нужно походить несколько дней, чтобы краска встала, не залечивая, – ответил он. – Я и прятался.
– Ты слишком подозрительно прятался, – засмеялась я и поцеловала его в живот. От кожи его пахло терпко и солено нашей любовью. – А что в коробках?
– Что там может быть, – отозвался он самоиронично и потянулся. – То, что я хочу надеть на тебя, конечно.
И он пошевелился – пришлось сонно приподняться, – встал, протянул мне руку. Пришлось подчиниться. Люк усадил меня перед зеркалом, повернув его к нам – и заставил распаковывать подарки. Рубиновое колье из черненого золота с цветочными мотивами, очень напоминающими шиповник – словно изысканное кружево. Браслеты и серьги из того же гарнитура. Кольцо с рубином, на котором выгравирован сокол.
Мой муж доставал и доставал драгоценности – и сам надевал на меня, как на куклу, и глаза его горели почти фанатичным огнем, а зрачки то и дело вытягивались в змеиные.
Из последней коробочки он достал рубиновую диадему с тем же цветочным орнаментом и сам опустил ее мне на голову. В сочетании с моими ультракороткими светлыми волосами и круглым животом, налитой грудью и татуировками это обилие украшений на голое тело смотрелось диковато – и очень красиво. Я смотрела на себя в зеркало – и Люк смотрел на меня в зеркало. И гладил сзади меня по шее, завороженно, медитативно. Мне казалось, что у него мелькают клыки, что поет что-то древнее и обрядовое ветер в темноте за окнами, что сейчас Люк обернется и обовьется вокруг меня, как в давнем сне, или унесет куда-нибудь в сокровищницу, чтобы любить там.
– А это ты сделал подарок себе, да, большой мальчик? – спросила я таинственным голосом, и он очнулся. Зрачок собрался в точку и расширился, затопив голубую радужку, а Люк усмехнулся.
– Именно. Ты очень красива, Марина.
– На корону похоже, – я коснулась диадемы: цветочный орнамент образовывал зубцы.
Его глаза снова подернулись мечтательной дымкой, которую я хорошо знала.
– А тебе бы пошла корона, – задумчиво сказал он.
– Надеюсь, ты не вздумаешь короноваться только ради этого, – фыркнула я.
Он засмеялся и покачал головой.
– Точно нет. Я просто закажу тебе ее на двадцать пять лет. Мы имеем право на малую герцогскую корону, вот им и воспользуюсь.
– Какие траты ради хорошего секса, – скептически проговорила я. – Ты не боишься, что к моему пятидесятилетию Вейна не хватит хранить все твои подарки?
Люк, улыбаясь, склонился и поцеловал меня в висок.
– Я построю второй, – пообещал он. – С днем рождения, детка. Я тебя обожаю, знай это. Я угодил тебе, моя леди?
Я откинула голову назад, на его живот, так, чтобы в зеркало была видна татуировка.
– Еще бы, – ответила я нежно. И вновь погладила ее тыльной стороной кисти, прикрыв глаза. – Обожаю видеть, что ты принадлежишь мне, Люк.
Он улыбнулся, возвращая мне говорящий взгляд. Он тоже любил видеть, что я принадлежу ему.
– Но ведь это еще не все, да? – спросила я, когда мы и сходили в душ, и улеглись в постель обнявшись, и уже засыпали под раскаты очередной грозы.
– Точно не все, – отозвался он едва слышно. – Подарки только начинаются, Марина.
Глава 3
8 июня, Дармоншир, замок Вейн, Марина
Проснулась я, когда солнце уже бросало косые лучи сквозь щели в занавесках. Пахло свежестью, морем и розами, а мне было жарко и уютно – уже неделю я не просыпалась на плече у мужа, забросив на него ногу, и даже не думала, что так соскучилась по этому.
Он тоже пошевелился, открыл глаза. Сонно, криво улыбнулся и поцеловал меня в лоб.
– Первый подарок сегодня – выспаться, – я сладко, долго, неаристократично зевнула. Посмотрела на часы – около девяти утра. – Но надо вставать.
– Почему? – так же расслабленно отозвался Люк.
– Потому что кто-то требует завтрак, – вздохнула я и положила его руку себе на живот, по которому изнутри явно колотили пятками.
Люк хмыкнул, пощекотал мне кожу, и малышня принялась плясать еще активнее.
– Я с ними не справлюсь, – со смешком сказала я.
– Со мной справилась, и с ними справишься, – заверил меня супруг. – Наймем отряд нянек, я заключу с десяток договоров с воздушными духами…
При мысли о духах я слегка расслабилась. Вздохнула, кутаясь в мужа как в одеяло, вжимаясь в него, стараясь беречь живот.
– Надо вставать. Освальд уже наверняка ждет у покоев.
– Освальд это кто? – лениво поинтересовался Люк.
– Наконец-то наступил момент истины, ваша светлость, – укоризненно проговорила я. – Вот так я обзаведусь свитой из красавчиков, а ты узнаешь об этом только через год.
– Хоть полезный красавчик? – уточнил Люк, жмурясь. От уголков глаз разбежались морщины, и я подумала о том, что он наверняка ужасно устал за эти дни. И так мне жалко его стало, что я обняла его крепче и поцеловала в эти самые морщинки.
– Полезный. Подарок и воспитанник Майки, он вместе с твоим секретарем его привез. Ты хоть успел со своим Вилкасом познакомиться?
– Сильно мельком, – признал Люк. – Надеюсь, он еще не сбежал. И что он хотя бы вполовину такой же полезный, как Майки. Без Доулсона-младшего мне действительно трудно.
– Вот и Освальд молодец, превращает мой хаотичный день в организованный. Он вчера шушукался с леди Лоттой и предоставил мне план на сегодняшний день. И до вечернего приема у меня ни секунды свободного времени.
– И что, – Люк покосился на меня, – он действительно так хорош?
– Как секретарь – да, – сказала я. И потерлась об его щеку носом. – А если я дождалась долгожданных ноток ревности в твоем голосе, – он засмеялся, – то ему, кажется, и восемнадцати нет, и мне хочется его усыновить.
– Подождет твой Освальд, – проговорил он. – У меня для тебя есть утренний подарок. Но, – он прислушался, – дождь, что ли, собирается? Громыхнуло.
Я, уже вставая, накинула пеньюар, подошла к окну.
– Да нет, – я распахнула окно, – небо чист… Люк!!!
– Да, детка, – отозвался он со смешинкой.
Передо мной, над лесом, на глазах проявляясь из воздуха, сверкая серебром и перламутром, парили сотни воздушных духов-змеек. Внизу радостно визжали дети, показывая на них пальцами, а духи вдруг прыснули вверх, в стороны, выстраиваясь в гигантское имя на инляндском. А оно – снова распалось и сложилось в другие слова.
Марина.
С днем рождения.
Моя любовь.
– С днем рождения, моя любовь, – проговорил мне в ухо Люк и прикусил его.
– Спасибо, – я смотрела на трепещущих в воздухе, радостных – я точно знала, что радостных, – змеек, и сама чувствовала, как расцветает в груди шальная и светлая радость. Я вспоминала фейерверки над Иоаннесбургом и меня затапливало счастьем. – Как ты с ними договорился?
Он засмеялся.
– Ничего сложного. Три сотни жемчужин из сокровищницы, нажитых моими предками. – Люк вытянул руку вверх и проговорил. – Спасибо, мои маленькие братья по отцу. Вы свободны.
И змейки рассыпались ветерками, полетев во все стороны – только по кронам деревьев пошло волнение да затрепетали занавески.
Завтрак был накрыт в гостиной, а посередине стола располагался крошечный розовый клубничный тортик. Дети тут же захотели клубники, так что день мы начали со сладкого. Я надела светлое цветастое платье с кружевами на коротких плечиках и нижней юбке и бантом над животом, которое мне подготовила Мария, и теперь сама чувствовала себя подарком. Люк пил кофе и смотрел на меня, я смотрела на него и улыбалась, и обсуждали мы какие-то совсем дурацкие вещи: буду ли я танцевать на вечернем приеме и не усну ли до него от обилия поздравлений. Иллюзия блаженной бездельной жизни аристократов, в которую так приятно погрузиться. Ненадолго, конечно.
Освальд действительно оказался за дверями. Подождал, пока мы выйдем, поклонился.
– Моя госпожа, – он перевел взгляд на Люка, еще раз поклонился, – ваша светлость…
И покраснел так, как это бывает у рыжих, так, что даже шею залило.
– Так вы и есть Освальд Лоу, – проговорил мой муж. – Вас не успели мне представить. Рад, что у моей супруги есть такой усердный помощник.
Иногда Люк при общении становился настолько герцогом, насколько возможно. Эталонным герцогом.
Он протянул юноше руку и тот, покраснев еще больше, горячо потряс ее.
– Лорд Дармоншир, – голос его прерывался, – это огромная честь для меня. Я… мы следили за вами… за вашими подвигами… я восхищаюсь вами!
Люк хмыкнул.
– Надеюсь, это не помешает вам в работе, – благодушно сказал он. Я старательно делала серьезное и строгое лицо.
– Никак нет, мой лорд! – пообещал секретарь. – Моя леди, – он обратился ко мне, – слуги ждут вас.
– Ну, раз ждут, пойдем, – вздохнула я. И мы с Люком чинно направились принимать хвалы и подарки в мою честь.
– Теперь я поняла, что впору ревновать мне, – шепнула я Люку на ухо. – Он, оказывается, твой поклонник, а не мой.
Его светлость беззвучно рассмеялся. Собственно, хорошим настроением мы были обеспечены еще с вечера.
Слуги в высоких аристократических домах традиционно никогда не дарили дорогостоящих подарков, потому что считалось, что подарки должны быть символичные, с большим значением, учитывающие личность именинника, лучше – сделанные своими руками. Тем более, сейчас, когда война еще не отгремела окончательно.
У нас во дворце мама всегда проводила со слугами завтрак на второй день после дня рождения, который в стране праздновался три дня подряд, а дворецкий вручал ей подарок от всего персонала – набор добротных ручек с гербом или вышитых носовых платков, вазу в наших цветах или вид из окон кабинета на клумбу, оформленную в виде сокола.
«Подарок не должен бить по карману слуг, – говорила мама, – и не должен даже мысли допускать о подобострастии или подкупе хозяина. Дарить богатые подарки – неуместно. Уместно – практичные».
И сейчас Ирвинс собрал слуг в зале первого этажа на чай с пирогами. Когда мы вошли, все встали из-за десятков накрытых белоснежными скатертями столов: мужчины – поклонились, женщины – сделали книксены. Для нас тоже был подготовлен стол на небольшом подиуме, чтобы присутствующие имели возможность наблюдать наши светлейшие лица. Ирвинс под ревнивым взглядом дворецкого лаунвайтского Дармоншир-холла, Доулсона, который собирался возвращаться в столицу и приводить дом в порядок, произнес стандартную речь о том, как счастливы все работать у таких добрых хозяев и как повезло всем слугам. А затем преподнес несколько подарков. Небольшое, в четыре ладони, круглое резное деревянное панно, на котором по краю завернулся кольцом грозный змей, глядя на парящего в центре сокола. То есть на меня. Люка сделали очень натурально, мой клюв показался мне слишком сильно распахнутым, будто я на супруга орала. Хотя, ладно, это тоже было натурально. Подарили прелестную льняную скатерть ручной вышивки, которую я немедленно захотела на стол под дубом у замка. И деревянные украшения для гривы и хвоста Пастуха Августа. Это окончательно растопило мое сердце.
После того, как я всех поблагодарила, попробовала и похвалила пирог, слуги хором под басок Ирвинса, отбивая ритм хлопками и притопыванием, спели веселенькую инляндскую песенку про Мэри, которая прыгает по лужам и гадает, что ждет ее на день рождения. Пела даже моя Мария, чему я несказанно удивилась. Новенькие секретари скромно стояли у стены, но тоже хлопали. Собственно, песни я от чопорных инляндцев никак не ожидала.
– Это традиция, – сказал мне на ухо Люк, пока я старательно улыбалась, великосветски подхлопывала и пыталась не рассмеяться. – Знак особого расположения слуг.
– То есть могут и не петь? – так же тихо изумилась я.
– Моему отцу не пели, – подтвердил Люк. – Но он бы и сам посчитал это фамильярностью.
Противного Джона Кембритча мне было почти не жалко. Хотя, леди Лотта рассказала мне как-то за чаем, что он ранен и они планируют его навещать, и я даже передала ему записку с пожеланиями выздоровления. Я покосилась на Люка, но не стала его спрашивать, не решил ли он тоже навестить отца. Иногда лучше молчать, улыбаться и хлопать.
«Вам может казаться это скучным или тягостным, – говорила нам мама, – но помните, что слуги – это те, кто имеет доступ к вашей постели, вашему белью, вашим комнатам, вашей еде и вашим секретам. Будьте благодарны им за верность и старайтесь сердечно принимать проявления их любви. Никогда ими не пренебрегайте».
Я, конечно, вполне обошлась бы без этих церемоний. Но я понимала, что традиция – то, что делает Вейн крепче, а людей, которые в нем живут и работают – ближе. А еще меня действительно трогало то, что я видела в глазах своих людей и почтение, и благодарность. Это многого стоило.
Я еще не отошла от песни, когда мы поднялись на третий этаж, в Дубовую столовую, к семье. Там нас уже ждали на чай (а Люка – на кофе) леди Шарлотта, Рита и Берни – тоже нарядные и улыбчивые.
– А мы ждали вас к завтраку, – с намеком сказала Рита, когда мы все расцеловались, расселись за столом, и я выслушала, какая я прекрасная невестка и новообретенная сестра.
– Вот выйдешь замуж за Таммингтона, – ответил ей мой муж наставительно, – а мы будем приезжать к вам в герцогство гостить. И только попробуй не спуститься на завтрак.
– Это если выйду, – проворчала Рита, мгновенно мрачнея.
– Лорд Роберт, кстати, обещал быть сегодня, – заметила я. – И если он привезет подарок только мне, считай, что я как старшая, официально запрещаю тебе в него влюбляться дальше.
Маргарета фыркнула и независимо взялась за чашку с кофе. И Люк тоже пил кофе, и Бернард. Одна свекровь меня поддержала и налила себе чай.
– Это чтобы тебе так обидно не было, – улыбнулась она. Я вздохнула и отсалютовала ей чашкой. Кофе мне доктор Кастер запретил во избежание скачков давления, и пусть брачный браслет позволял переносить беременность легче, чем могло бы быть, следовало поберечься.
Свекровь, святая женщина, подарила мне ортопедическую подушку и специальную длинную подушку под живот, и я с чувством обняла леди Лотту еще раз.
– Вы – чудо, – проговорила я. – Раз мой муж иногда манкирует обязанностями доставлять мне комфорт во время сна, буду пользоваться ей.
– Как не стыдно, Люк, – покачала головой леди Лотта, по тону и жестам ужасно похожая на сына сейчас. – Не мог бы ты восстанавливать страну и спасать людей до десяти вечера?
– Постараюсь, матушка, – в тон ей ответил Люк, делая глоток кофе.
Рита протянула мне коробочку. Я открыла – там была брошь с изображением символа целителей и врачей, серебряного крылатого Инлия-змея, обвивающего крупную барочную жемчужину в форме человеческого сердца. А Берни, улыбаясь, вручил мне чемоданчик с игрушками для Бобби из дерева – там были и деревянные косточки, и бумеранги, и мячики. Собственно, Бернард моего пса обожал и подарок меня не удивил.
После семейного чаепития мы все спустились вниз, на крыльцо замка. И там, под восторженными взглядами детей, которые теперь с улицы не вылезали, прячась в замок только на время гроз и дневного сна, прошел марш и построение моих гвардейцев под командованием Осокина, и людей Леймина, которые ради такого случая оделись в цвета Дармонширов.
Я с удивлением осознала, что ведомство Леймина сильно разрослось, как и мой госпиталь – теперь в нем было человек тридцать, не меньше, и молодых, и сильно пожилых. От силовиков был общий подарок – амулет-переноска, похожий на тот, что выдавал нам Тандаджи. Амулет этот должен был при активации накинуть на меня щит и перенести в безопасное место.
– А где это безопасное место? – уточнила я, надевая переноску на тонкой серебряной цепочке на шею.
– Мы настроили на ваши покои во дворце Рудлог, – ответил Осокин. – Это согласовано с ее величеством.
Я повернулась к Люку – он кивнул, а значит, был в курсе.
– Еще не время обеда, а я уже устала от чествований, – пробормотала я ему, когда гвардия, чеканя шаг, завернула за угол, а семья разошлась по своим делам. – Не зря все же служба протокола у мамы разносила это на несколько дней.
– С другой стороны, всего один день, и снова спокойная жизнь, – заметил Люк. – Сильно устала?
– Да нет, – я прислушалась к себе. – Скорее, хочется подвигаться.
– Тогда откладываем все протоколы и идем прогуляемся, – и муж протянул мне руку. Я подозрительно уставилась на нее, на него. Он смотрел совершенно серьезно, и лишь в глазах плясала смешинка.
– Там тер-сели будут устраивать хоровод? – уточнила я.
Он усмехнулся.
– Просто прогуляемся. Обещаю. Никаких сюрпризов.
– Ну хорошо, – вздохнула я. – Заодно выгуляю свою собаку, чтобы Бобби вспомнил, что у него есть хозяйка. – И повернулась: за моей спиной тут же вырос Ирвинс.
– Чего изволите, леди Марина?
– Пусть приведут Бобби. И принесут мне шляпку, – попросила я. И посмотрела на чуть посеревшее небо, с которого лило лучи жаркое полуденное солнце. Было душновато – не иначе дело снова идет к грозе. Но шляпка однозначно нужна, иначе к вечеру я буду краснолицей.
Ирвинс исчез так же незаметно, как появился. А когда вернулся с собакой и белой шляпкой, то отдал Люку в руки таинственный бумажный пакет.
– Что там? – насторожилась я.
Муж потряс пакетом.
– Пара сэндвичей и яблоки на случай, если ты проголодаешься.
Мы шли с Люком за руку вокруг замка, а Боб носился туда-сюда, припадал на передние лапы, просясь играть – и муж мой кидал ему палку, а радостная веселая собака с видом «впервые за тысячу лет со мной играют» приносила ему ее обратно. Я все поглядывала на супруга подозрительно, он отвечал мне насмешливым взглядом. Лишь раз произошло что-то странное – он взглянул на небо и посерьезнел, словно тень набежала на небосвод. И тут же отвел взгляд. Я тоже посмотрела – но даже с моей новоприобретенной способностью видеть стихии, увидела лишь сплетения потоков и все.
И когда я уже решила, что эта прогулка – просто прогулка, и расслабилась, до меня донеслось конное всхрапывание. Мы вышли за замок, к конюшням и выгону, где находился Пастух Августа. Бобби тоже обрадовался и понесся приветствовать друга лаем. Пастух ответил ему высокомерным ржанием.
Я заулыбалась, ускорила шаг, и опешила, завернув за конюшни – на выгоне пасся не только Пастух, но и две тонконогие изящные кобылки, одна постарше, вторая помладше, почти жеребенок. Палевые, светлогривые и светлохвостые вестха́лтинские лошади. Мой могучий жеребец уже очевидно взял их под покровительство – они ступали за ним, как привязанные, а он касался их загривков мордой. На Боба, который носился вокруг, он смотрел снисходительно, а пес радовался и так крутил хвостом, что я боялась, что лужу от счастья сделает.
– Никаких сюрпризов, да? – растроганно спросила я Люка.
Он обнял меня, и я поцеловала его в подбородок, в щеку. И вздохнула.
– Они очень красивые.
Пастух, увидев меня, подошел ближе, величественно склоняя голову, и я, оторвавшись от Люка, подошла к ограждению, протянула руку, погладила моего умницу по лбу, по щекам. Он горделиво прошелся туда-обратно, заржал требовательно – и кобылки робко и пугливо тоже пошли ко мне.
– Красавицы, – шептала я, гладя то одну, то другую. Они действительно были тощеваты, но видно было, что руку человеческую любят и что о них заботились, как могли. – Откуда ты их взял?
– Выкупил у хозяев конюшни недалеко отсюда, – ответил Люк, глядя на меня с тем же умилением, что я видела у него в глазах вчера вечером. – Они ухитрились в течение всей войны сохранить их. Не съели, прятали от иномирян в лесу. Но хозяин там очень слаб, и уже не мог о них заботиться, обратился в комендатуру городка. Оттуда доложили Майки, а он уже догадался сообщить мне.
Теплые лошадки смотрели умными черными глазами, похрапывали. Люк сунул руку в пакет, который ему выдал Ирвинс, достал яблоко, второе, отдал мне. И я, смутно ощущая, что все это уже было, что я где-то уже такое видела, протянула руку – и лошадь деликатно взяла с ладони яблоко, захрустела. Тут же в руку ткнулась вторая и тоже получила свою награду. Сунулся и Пастух, ревниво фыркнув на Люка.
– Ну куда же ты без награды, моя умница, – проговорила я, и он тоже получил угощение. – Как тебе твои девочки?
Пастух хрустел яблоком, но «девочками» явно был доволен. И я была довольна, разнежено снова обнявшись с Люком и глядя на его изящные подарочки. Усталость как рукой сняло – лошади всегда придавали мне сил.
– Как хоть их зовут?
– Ветерок и Весточка, – ответил он.
Я улыбалась. И улыбалась весь обратный путь, пока он мне рассказывал, что будут у меня полные конюшни, и ска́чки обязательно будут, и кубок моего имени он обязательно сделает.
Этого было так много, что я вдруг испугалась, что это плата за что-то трудное в будущем. И я даже понимала, за что. Люк этого не понимал.
Впрочем, если уж суждено нашей будущей жизни быть такой, какой я думаю, нужно набрать больше свободы и радости сейчас, не так ли?
– Есть у тебя время еще до обеда с коллегами? – спросил Люк, когда мы подошли ко входу в замок. Бобби сразу перехватили дети, и няни стали успокаивать их – им как раз пора было на обед и дальше на дневной сон.
Я взяла его руку и посмотрела на его часы. Двенадцать тридцать.
– Полтора часа.
– Тогда времени хватит, – сказал он. – Ты не против прокатиться?
Как я могла быть против – когда хотела увидеть все, что он мог мне показать?
Мы проехали по улочкам Реджтауна и остановились у узкого, почти смытого пляжа. С моря быстро приближалась гроза, и я чувствовала, как накатывает родственная грозная стихия.
Люк, обходя машину спереди, с наслаждением подставил лицо ветру. Подал мне руку, и я пошла рядом с ним к домику, у которого на колесной платформе, удерживаемая множеством опор, стояла красавица-яхта. И имя ей было «Марина».
Можно ли растрогаться еще больше? Люк столько в этот день показывал, как я важна для него, что у меня почти не осталось сил.
– Ты даришь мне яхту? – с нервным смешком спросила я.
– Ни за что, – усмехнулся он, – у тебя свои игрушки, у меня свои. У моей будет твое имя. Я просто хотел тебе ее показать. Думал покатать тебя на ней, понырять, поплавать, но пока не расчистим это, – он кивнул на торчащие в прибрежной зоне останки кораблей, – это невозможно. А я не успел.
Старик-сторож, безбожно смолящий трубкой, выглянул из домика, изобразил поклон. Посмотрел на надвигающуюся тучу, бросил Люку: «Мы ее хорошо заякорили, ваша светлость, не сорвет, не беспокойтесь», – и исчез, только его и видели.
– Это на ней ты хочешь в кругосветное путешествие? – спросила я, оглядывая судно. В детстве мы катались на нашей яхте на море в Лазаревом, и она была большой, на двенадцать человек. Эта была лишь чуть меньше, но казалась более изящной.
– Угу, – отозвался он. – Поднимешься наверх?
Я оглядела опоры в поисках лестницы, но муж просто обнял меня и взлетел в воздух. И опустился уже перед входом в кабину капитана. Открыл дверь, поманил меня внутрь. Там было тихо, а за окнами расцветало грозовое небо, накатывая с неумолимостью судьбы, и море с высоты казалось совсем близким, будто оно было вокруг. Торчащие остовы кораблей подернулись дождевым маревом и скрывались из вида один за другим.
Люк обнял меня со спины, положил голову на плечо. Я не спрашивала, о чем он думает и зачем он привез меня сюда. Мне кажется, я понимала.
В окна ударили первые капли дождя, сверкнуло, загрохотало и полило. За стеклами разверзлась серая мгла – и мы с ним плыли в этом океане, одни, вдвоем, свободные и от забот, и от прошлого, и от будущего. Свободные.
– В кругосветном путешествии нам быстро бы стало скучно, да? – со вздохом спросила я.
Он скользнул губами по моей щеке, развернул – и почти отчаянно поцеловал. Я ответила – и дальше мы жадно целовались под грохот грозы, вспышки, порывы ветра, заставлявшие яхту подрагивать, и оглушительный стук дождя.
Возможно, он привез меня сюда за утешением. А может, за мечтой, которая сейчас растворялась под струями дождя. Слова здесь были лишними.
Обратно мы выскочили под щитом и Люк, подхватив меня на руки, бегом донес до машины. Мы успели слегка промокнуть, пока забирались в машину, но ливень словно смыл уныние и отчаяние, накрывшее нас на яхте, и на обратном пути мы смеялись как безумные, стряхивая друг с друга капли воды.
Обед с коллегами прошел тоже очень приятно и расслабленно, уже без Люка. Я была слегка сонная, но ни за что бы не отменила этот обед. Здесь я ощущала себя, как в третьей большой семье, и здесь я была Мариной-медсестрой, а не леди Мариной, герцогиней Дармоншир, принцессой дома Рудлог. Здесь была моя свобода и мой выбор, и такой могла быть моя жизнь, если бы в крови моей не текла огненная кровь.
Но она текла, и я давно сшила две эти свои самоидентичности. А вот получится ли сшивать их потом, я не знала. И потому благодарила за поздравления, посмеивалась над байками, которые рассказывали доктор Лео и виталист Росс Ольверт, поднимала со всеми бокалы с мятным чаем и отдыхала душой. И подарок от коллег был полезный и забавный: набор медицинских шапочек с вышивкой «доктор Дармоншир».
Я улыбалась, но сердце кольнуло: потому что моя судьба непреклонно шла туда, где моя мечта должна была остаться в стороне. Просто потому, что на нее не хватит времени.
Но и обед закончился, и я по пути наверх заглянула к Люку в кабинет: муж, очень собранный, что-то диктовал своему новоприобретенному секретарю. Было накурено, поэтому я просто помахала ему от порога, но заходить не стала.
– Не вставай, – поспешно сказала я, но Люк все равно встал. Вилкас тут же притворился стеной, и я поняла, что Майки был прав – он хороший секретарь. – Я сейчас засну, – прошептала я мужу, когда он подошел ко мне, – так что поднимусь отдохнуть и готовиться к приему. Поэтому поработай за нас двоих, хорошо?
– Я провожу тебя, – проговорил он.
– Не надо, – фыркнула я, – иначе ты будешь слишком идеальным, Люк.
Но он все равно проводил, выключил в спальне свет и задернул шторы. И поцеловал меня в щеку перед выходом.
Это было настолько экстремально идеально, что я улыбалась, отгоняя от себя тревожную мысль, что не может все быть так хорошо.
Мария подготовила мне к приему нежное белое, чуть кремовое платье, с короткими рукавами и серебряно-золотыми манжетами, сверху – очень простое, рубашечного типа, свободно облегающее мой живот, а снизу, под талией до середины голени – с волнистой юбкой, расшитой золотыми и серебряными цветами. К нему я решила надеть серьги и кольцо, подаренные Люком, – и все. И хватит.
Я улыбалась, предвкушая встречу с родными. Помимо семьи Люка и Энтери с Таисией, должны были присутствовать сестры, их супруги (Алина, понятно, была одна) и отец. Каро, увы, оставалась в Йеллоувине, и я обещала ей навестить ее завтра. Должны были прийти Мартин с Викторией, а в пару Катерине, чтобы не скучала и не тушевалась среди моих венценосных родственников, я пригласила Александра Даниловича. Он не был мне близок, но жених лучшей подруги – это уже статус. Ну и Таммингтон, конечно. Он мне нравился, но приглашала я его с тайным умыслом порадовать Риту.
Я сидела у зеркала, подкрашивая губы, когда дверь открылась и вошел Люк – уже переодевшийся в серый костюм с серебристым жилетом, прикрепивший к лацкану драгоценную брошь в виде цветка шиповника. В ухе у него тоже поблескивал крошечный рубиновый цветок, и я, выцепив его взглядом, удовлетворенно прикрыла глаза.
– Гости собрались, Марина, – проговорил он. Провел руками мне по плечам, наклонился и поцеловал в макушку. И я наконец поняла, что мне все это сегодня напоминает. Он сегодня был папочкой, а я – его девочкой, которую он изо всех сил баловал.
Не скажу, что мне это не нравилось: в малых количествах это было и трогательно, и забавно. Раз в год можно и попробовать.
Когда я под руку с Люком вошла в зал для приема и под музыку крошечного оркестра, который каким-то чудом нашла леди Лотта, прошла к родным и друзьям, когда мы обнимались и целовались со всеми, когда меня торжественно усадили в обитое синим бархатом кресло и принялись дарить подарки, которые непременно нужно было открыть прямо сейчас, я чувствовала, что я плыву в мареве абсолютно беззаветного счастья.
Почти все свои люди рядом, все здоровы и живы – что может быть лучше?
Леди Лотта подготовила к приему три анфиладных зала на третьем этаже, в которые я всего раз заглянула перед праздником: тот, в котором мы находились сейчас, и в котором был подготовлен аперитив-фуршет, был простым, украшенным синим бархатом и панелями, а вот предназначенный для праздничного ужина после вручения подарков, располагался под угловой башней и имел два балкона. Квадратный, он был украшен в бело-золотых тонах, а потолок – радиально выложен светлыми деревянными панелями с круглым золотым «солнцем» посередине.
И стол там был примечательным, круглым, так что мы все будем сидеть за одним столом и слышать друг друга. Для детей Кати и моих племянников было подготовлено угощение в соседнем зале, где они играли под присмотром нянь. Но пока я опять принимала подарки – и как много они говорили не только обо мне, но и о тех, кто дарил их!
– Спасибо, – улыбалась я Ангелине и Нории, которые преподнесли мне маленький мозаичный алтарь с изображением нашего первопредка, который мог бы стать центром часовни. И правда, Вейну требовалось место, где я могла бы поклониться своему праотцу. И огнедухам, привязанным к башням, было бы куда заглянуть.
– Спасибо, – говорила я Василине и Мариану, а к горлу подступал ком: потому что Василина сделала копии семейных, личных альбомов нашей мамы. Там, где были домашние фотографии, где она сначала была с первым мужем и Ангелиной на руках, потом – с Васютой в люльке и маленькой Ани рядом, затем – со мной в слинге, и так далее. Расслабленная, смеющаяся, жующая, задумчивая – я быстро пролистала альбомы и прижала их к сердцу. Мне нужна была эта память.
– А это, – сказала Василина, взглянув на моего мужа, – ключи от дома в полях у Милокардер, Марина. Недалеко от выхода из нашего дворца. Там уже подготовлено окно под визиотелепорт, поэтому вам останется только сделать его в Вейне.
Я взглянула на Люка – и да, и это он знал.
– Как я погляжу, – рассмеялась я, – вы с моим мужем слишком много секретничаете.
Сестра улыбнулась с видом «а как иначе?».
Что подарит Поля, можно было и не гадать. Демьян тут, видимо, права голоса не имел – но мне было достаточно того, как он смотрит на нее. Умиротворенно и с любованием, потому что она своими движениями, энергией, смехом, заряжала всех вокруг.
И действительно, это была пара превосходных охотничьих ружей с серебряными вставками. Охоту я не любила, но мы в юности иногда развлекались с мамой стрельбой по тарелочкам.
– Ничего себе у тебя уже живот, – округлив глаза, сказала Полина, наклонившись, чтобы меня обнять и поцеловать. – Мы же всего неделю не виделись!
– Ты каждый раз это говоришь, – фыркнула я, и мы захихикали, так и продолжая обниматься. Демьян терпеливо ждал, чтобы поцеловать мне руку и пожелать здоровья, сил, счастья и далее все то, что было положено.
