– Что бы там ни случилось, мы все поправим. Томас сходит с ума. Он в ужасном состоянии, Роуз. Ты можешь уезжать, если тебе надо, но не так.
Я перевела взгляд на машины, мчащиеся по автостраде, и ответила:
– Я уже уехала.
Повесив трубку, я ненадолго задержалась в будке. Потом открыла дверь, и свет автоматически погас. Я пообещала себе, что переночую в этом городе. Но вместо этого поехала дальше.
Ни впереди, ни позади меня не было ничего. Мой мир состоял из бегущих в разных направлениях дорог, по которым я ехала. Я ловила себя на том, что жду появления очередного города и подсчитываю, сколько миль остается до Альбукерке, до Тукумкэри, до Амарилло. Приближаясь к городу, я едва не впадала в эйфорию, как если бы уже добралась до места назначения. Но уже пять минут спустя я оказывалась на противоположной его окраине и прикидывала, сколько миль отделяет меня от следующего. Меня охватывала досада; прежде я ни о чем подобном не задумывалась. Но сейчас я смертельно устала. Мне нужно было на чем-то сосредоточиться, потому что мысли, помимо моей воли, возвращали меня к матери или, хуже того, к Томасу. Я представляла себе, как он сидит дома с выключенным светом и пытается смотреть телевизор. Или подходит к стенному шкафу и проводит ладонью по рукавам моих платьев. Мучительнее всего было воображать его за едой. Упорно возникающая в сознании картинка – Томас в одиночестве ковыряет в тарелке – едва не заставила меня повернуть назад. Один раз я даже так и сделала, как раз перед Оклахомой. Вернулась на двадцать пять миль, но потом передумала и так же быстро развернулась, потому что на самом деле ничего не изменилось. Настоящая смелость, похоже, предполагает нечто большее, чем импульсивность маленькой дурочки. Если тебе с самого начала очевидно, какие тебя ждут трудности или опасности, вряд ли ты вообще на что-то решишься. Если бы я вернулась назад, то уже никогда никуда не уехала бы. Теперь-то я знала, что это такое – уехать из дома.
Сразу за Оклахомой, в тридцати пяти милях от Элк-Сити, я подобрала автостопщика. Я убеждала себя, что не надо его брать. Это противоречило моей вере в то, что ездить надо в одиночку. Но Оклахома напугала меня до смерти. Я зарулила на стоянку отдыха, чтобы набрать в бутылки воды из-под крана, и стояла, разложив на капоте карту. Арканзас казался далеким, как Китай.
– Куда вы едете? – обратился ко мне мужчина.
Молодой, лет девятнадцати-двадцати. В джинсах и белой майке. Коротко стриженный – с ежиком волос не длиннее четверти дюйма. Он не производил впечатления потенциального убийцы. Зато, скорее всего, умел водить машину.
– На восток, – ответила я, загораживаясь рукой от солнца, чтобы рассмотреть парня.
– Восток – не конкретное место, – сказал он.
– Согласна. Но я еду на восток.
– Поедете мимо Форти в Арканзасе?
Я посмотрела по сторонам. Ни одной машины, кроме универсала, в котором сидели дети. Очевидно, парня кто-то высадил здесь. Я кивнула.
– Я бы составил вам компанию, – сказал он, – если вы туда. Оплачу свою долю за бензин.
В любом другом случае я сказала бы «нет», но сейчас решила, что мне больше нечего терять – все, что можно, я уже потеряла.
– Ладно, – согласилась я. – Поехали.
Он ужасно обрадовался, заулыбался и сразу помолодел лет примерно до шестнадцати.
– Вы водите машину? – спросила я.
– Само собой.
– Хорошо, – сказала я. – Садитесь за руль.
Я бросила ключи через капот, и он их поймал. Я поступала глупо, но решила: если что-то плохое должно произойти, оно и так произойдет, и неважно, кто будет вести машину. И буду я спать или нет. Он двинулся к переднему сиденью, а я к заднему. Я спросила, как его зовут.
– Билли, – представился он.
– Послушай, Билли, следи за термостатом. Не давай ему перегреваться. Езжай до Форти, а я немного посплю.
Мы сели в машину и захлопнули дверцы. Он спросил, можно ли включить радио, и я сказала, что это будет отлично. Прежде чем вырулить на магистраль, он внимательно посмотрел по сторонам, а потом быстро набрал скорость. Если он и включил радио, то после того, как я уснула. Я спала и ехала одновременно. Это было как волшебный сон.
Когда я проснулась, было темно и мы не двигались. Сперва я предположила, что сделала остановку и уснула, но потом вспомнила, что вела не я. Вспомнила Билли, и меня от пальцев на ногах до горла захлестнула волна паники. Я выглянула в окно и увидела, что он стоит, залитый светом, и разговаривает с каким-то мужчиной. Мы были на автозаправке. Билли дал мужчине деньги и вернулся в машину.
– Проснулась, – констатировал он. – А я надеялся, что не разбужу тебя.
– Где мы? – Я отбросила с лица волосы. Хотелось в душ.
– Милях в ста к западу от Форт-Смита. Ты долго спала.
Я сказала, что дальше поведу сама, и вышла из машины. Он приготовил сэндвичи и нарезал яблоки. Мы попили воды из бутылки.
– Ты не сказала, как тебя зовут, – заметил он.
– Мэри.
– Спасибо, что взяла меня. Я часа два торчал на той стоянке. До этого проехал большой кусок, почти шесть часов. В грузовике, который вез из Калифорнии апельсины. Но там было не так хорошо, как здесь. – Он высунул руку из открытого окна и позволил встречному ветру втолкнуть ее обратно. – Я люблю водить, – добавил он. – Не всякий пустит постороннего человека за руль своей машины, но я вожу с десяти лет… – Он говорил быстро, испуганным тонким голосом. – Отец научил. Как только я подрос, смог дотягиваться ногами до педалей и видеть за приборной доской дорогу, он доверил мне машину. Потом я получил права, и это было прикольно, потому что я столько времени раскатывал без всяких прав. Я поэтому такой осторожный – привык ездить без прав. Всегда проверяю, что ни в кого не врежусь, не то заплатить придется слишком дорого.
Благодаря свежему юному лицу он казался счастливым и готовым не спать всю ночь. Я опять подумала, что не намного старше его, но чувствую себя чуть ли не его матерью.
– Я забыла, откуда ты? – спросила я.
Он немного помолчал, прикидывая, сколько может рассказать.
– С запада, – откликнулся он в конце концов. – Типа как ты едешь на восток.
– Я была на западе, – уточнила я.
– Я еду повидать родных. – Он продолжал следить за дорогой. – Они живут прямо на границе Теннесси, сразу за Форти, если проехать дальше.
– Я еду дальше.
– Я нужен отцу. У меня есть старшие сестры, но они вышли замуж и разъехались. Отец не такой уж старый, но земли у него слишком много, им с матерью вдвоем не справиться. Зря я вообще уехал. Кроме меня, у отца нет помощников, а там почти три сотни акров. Это по-любому много. Правда много? Ты согласна?
Я кивнула, на мгновение отвела глаза от шоссе и посмотрела на него.
– Это много, – подтвердила я.
Глядя на него, можно было угадать, каким он был в детстве. Точно так же, как, глядя на Томаса, можно было предсказать, каким он станет в старости. Наверное, раньше Билли был рыжим, но теперь волосы у него потемнели и приобрели каштановый оттенок. Он был худющий, с молочно-белой кожей.
– Если ты считаешь, что должен вернуться домой, правильно, что так и делаешь.
Он склонился на бок и прислонился к дверце. Он явно испытывал облегчение: похоже, ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь посторонний сказал ему, что он не сделал ничего дурного, удрав из дома, и заслуживает прощения. Напрашивалось предположение, что он сбежал из армии.
– А ты? – поинтересовался он. – Зачем ты едешь на восток?
– Я еду за сестрой Люси в Пенсаколу.
– У нее проблемы?
– У нее проблема с мужем, – поделилась я. – Он пьет, и у нее больше нет сил это терпеть. Тем более у нее дети. Но уехать от него она боится. Знаешь, как это бывает. Она не знает, что делать. Вот я и пообещала, что приеду и заберу их.
– И куда ты собираешься их увезти?
– К себе. Поживут со мной и моим мужем в Нью-Мексико. У нас полно места. Может, останутся у нас, заранее трудно сказать. Будущее покажет.
– Если муж одной из моих сестер станет ее мучить, я его убью. – Голос Билли звучал устало. – Обязательно убью. Если меня отец не опередит.
Я поразмыслила над его словами. Я всегда мечтала иметь сестру.
– Я бы тоже его убила, – кивнула я. – Но сначала на месте посмотрю, что там и как.
Но Билли меня уже не слышал – он уснул.
Я довезла Билли до дома его родителей в Кроуфордсвилле, штат Арканзас. Мне не пришлось делать слишком большой крюк, но он пригласил меня зайти к ним поесть и отдохнуть, уверяя, что родители будут не против.
– Меня еще никто так не подвозил, – сказал он. – С доставкой до дверей.
Дом был небольшим, но земли вокруг простиралось много. Я осталась сидеть в машине, а Билли пошел здороваться с родителями. Наверняка он наврал им насчет того, почему уехал, и будет придерживаться этого вранья всю жизнь, если однажды его не разоблачат. Судя по их лицам, все это время они скучали по нему и были счастливы, что он вернулся.
– Вам не следует брать попутчиков, юная леди, – заявил отец Билли. – Но парень, который вам достался, – лучший из попутчиков.
За ужином я думала, что никогда не наемся, хотя мать Билли подала столько еды, как будто ждала гостей. Я ела и ела, словно в последний раз. Потом мне захотелось потрогать все, что было в доме, – спинки стульев, семейные фотографии, кружки в буфете. У меня было чувство, что я впервые за долгие годы попала домой, хотя всего четыре дня назад находилась в собственном доме. Они предложили мне переночевать у них, и я с благодарностью согласилась. От «Святой Елизаветы» меня отделял всего день езды, и мне вдруг показалось, что у меня бесконечно много времени. День или два – какая разница? После еды в желудке появилась тяжесть, но живот по-прежнему оставался плоским. Тем вечером в ванне, глубоко погрузившись в горячую воду, я долго рассматривала его под мыльной пеной и повторяла про себя: «Запомни, какой он. Больше он таким уже никогда не будет». Спала я в комнате сестры Билли на узкой кровати, под желтым одеялом в цветочек. Я лежала в спальне незнакомой девушки, в доме ее родителей, пока его обитатели тихо переговаривались внизу; окна были распахнуты, и через них вплывала с полей тьма. Я спала, как, наверное, когда-то спала сестра Билли: без беспокойства и снов.
Меня разбудил Билли. Он тряс меня за плечо и шепотом повторял:
– Мэри, Мэри.
Он был в пижаме и стоял возле моей кровати на коленях. Как десяти– или двенадцатилетний мальчик, который проснулся ночью от страшного сна и прибежал к сестре.
– Я должен тебе кое-что сказать, – шепнул он.
Я спала так крепко, что не сразу вспомнила, где я. Но, увидев его рядом, не испугалась и даже не удивилась.
– Что? – мягко спросила я.
– Я обманул тебя, – вздохнул он. – Я в самоволке. Просто ушел и купил эти шмотки. А форму закопал в Аризоне.
Я протянула руку и погладила его по голове, а потом по щеке. Она все еще была теплой со сна. Мне захотелось взять его к себе в постель, обнять за плечи и не отпускать, пока он не успокоится.
– Не волнуйся, – шепнула я.
– Как не волноваться? Что, если они меня найдут?
– У них много парней, – сказала я, все еще не проснувшись окончательно.
– Как по-твоему, надо признаться предкам? – прошептал он.
– Просто делай как хочешь. Делай так, чтобы тебе лучше жилось.
Билли сел на корточки. Очень робко протянул руку и дотронулся до моих волос.
– Я знаю, ты тоже врешь, – тихо произнес он. – Но, если тебе надо здесь задержаться, по-моему, это будет здорово.
Он побыл еще немного, все это время молча глядя на меня. Потом встал, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
Утром я засомневалась, было это в действительности или нет. Я не знаю этого до сих пор. Уехала я, пока все в доме еще спали.
3
В Нэшвилле я съехала с автострады номер сорок. Когда у тебя нет дома, быстро привязываешься к вещам, людям, дорогам. К тем, что дольше других кажутся тебе твоими, а по Сороковой я ехала от самой Калифорнии. Теперь я двигалась по Шестьдесят пятой на север, а потом – по Грин-Ривер-паркуэй в сторону Оуэнсборо. Я выбрала хороший маршрут. Но если до этого все дороги представлялись мне примерно одинаковыми, то, свернув к Хабиту, я удивилась, обнаружив много такого, чего раньше не видела, хотя, может быть, стоило.
На придорожной заправке я решила спросить насчет «Святой Елизаветы». Как добраться до города, я знала, но куда ехать дальше, не имела понятия. Перед заправкой грелась на солнце женщина; в маленьком надувном бассейне, заполненном водой наполовину, неподвижно сидели трое малышей, очевидно ее дети. Все темноволосые, загорелые, примерно одного роста. Впрочем, определить рост сидящих детей было трудно. Когда я проходила мимо бассейна, один ребенок попытался меня обрызгать, но сил ему не хватило, и вода, не долетев, шлепнулась в пыль и растеклась грязной лужицей.
– Простите, – обратилась я к женщине, чем ее разбудила. Я этого не хотела, но что мне оставалось делать?
– Мама! – крикнул кто-то из детей. – Тете нужен бензин.
Женщина разлепила веки, похлопала ресницами и натянула блузку на голые плечи, подставленные солнцу. Меня поразило ее сходство с детьми в бассейне – уменьшенными и более загорелыми копиями матери. Женщина стряхнула с себя остатки сна.
– Извините, – сказала она. – Задремала.
– Конечно, – ответила я. – Очень жарко. Понимаю.
Она встала и потянулась, высоко воздев руки. Судя по всему, клиенты заглядывали сюда не слишком часто. Она посмотрела на бассейн. Одна девочка пыталась удержать под водой голову другой, но там было слишком мелко, и у нее ничего не получалось. Мальчик наблюдал за ее действиями, усевшись на край бассейна.
– Прекратите, – довольно вяло приказала женщина.
– Вообще-то я хотела узнать у вас дорогу, – сказала я. – Я ищу «Святую Елизавету».
Выражение ее лица изменилось. Она снова покосилась на детей и повернулась ко мне.
– Вам туда, – тусклым голосом бросила она. – Три мили от города, потом налево. – Женщина развернулась и пошла к помещению заправки.
– Мне бы еще немного бензина… – У меня оставалось полбака, но я чувствовала неловкость, что разбудила ее, только чтобы узнать дорогу.
– Вам дотуда хватит, – отрезала она и ушла.
– Бэ-э! – крикнула из бассейна девочка.
Уже в машине, включив зажигание, я поняла, что произошло. Услышав, куда я еду, она догадалась, что со мной. И ей это не понравилось.
Если бы я поехала через городок, я бы его не увидела. То, что именовалось Хабитом, представляло собой два магазина и с дюжину домов, выстроенных впритык один к другому. Впрочем, не заметить «Святую Елизавету» было почти невозможно. Я перевалила через вершину холма, и она открылась передо мной как на ладони. Это было гигантское белое здание, больше похожее на чудо природы. Скорее на Гранд-каньон, чем на приют для незамужних матерей. В самом здании ничего диковинного не было. Оно, конечно, впечатляло красотой и роскошью: башенки и решетчатые конструкции, выступающие вперед балконы, арочные окна. Но дело в том, что оно казалось совершенно неуместным. Кентукки весь состоит из гор и плантаций табака, простирающихся до горизонта. Кому, недоумевала я, взбрело на ум соорудить подобное именно здесь? Кто исколесил множество мест, добрался до Кентукки, глянул вниз с вершины холма, застолбил участок и объявил, что начинает стройку?
Вскоре я получила ответ на свой вопрос. Остановившись возле входа, я подошла к крыльцу, рядом с которым висела медная мемориальная доска, и ознакомилась с историей «Святой Елизаветы», гостиницы «Луиза» и ручья. Доска сообщала о встрече Клаттербаков и Нельсонов, о заболевшей девочке по имени Джун и о богатом коневоде, который построил этот отель возле ручья, впоследствии пересохшего. Надпись была выбита мелкими буквами, и информации на доске поместилось много. Дочитав до конца, я перевела взгляд на массивную двустворчатую дверь и почувствовала слабость в ногах. Время моего путешествия истекло. Я прибыла на место. Я перечитала надпись на доске еще раз, а потом еще. И заколебалась, не вернуться ли мне в машину.
Наверное, стоя у входа и с непонятным интересом изучая историю отеля, я представляла собой жалкое зрелище. Чемоданчик у меня был такой маленький, словно принадлежал ребенку, собравшемуся в гости к приятелю с ночевкой. Я плотнее прижалась ногой к чемодану.
– Интересная история, – раздался женский голос.
Я обернулась – у меня за спиной стояла монахиня, явно владеющая искусством бесшумного передвижения. Ростом не выше пяти футов, с головы до ног в белом одеянии. Монашки, которых я привыкла встречать в Калифорнии, относились к совершенно другому типу.
– Вы к нам? – спросила она, не отводя взгляда от мемориальной доски, – наверное, боялась меня спугнуть.
Я кивнула.
– Мы всегда понимаем, что девушка приехала к нам, – поделилась она. – Конечно, не каждый раз знаешь наверняка, но если девушка читает текст на доске… Обычно мы ждем, чтобы она сама зашла в дом, но некоторые стоят так часами. Одна как-то простояла полночи, а потом развернулась и ушла, и больше мы ее не видели. – Монахиня подошла ближе и взяла мой чемодан. – Вы не много взяли с собой, да? Ладно, неважно. Чего-чего, а одежды у нас полно.
Она спросила, как меня зовут.
– Роуз, – ответила я. – Марта Роуз Клинтон.
– Я сестра Бернадетта, – сказала она и помолчала, всматриваясь в меня.
Сестра чуть откинула голову назад, открывая лицо. Ей было лет тридцать, у нее были маленькие живые глаза. Она придвинулась ближе и аккуратно заправила мне за уши упавшие на лицо волосы.
– Мать Коринна не любит, когда девушкам волосы лезут в глаза. А ты такая хорошенькая, Роуз. – Она на секунду коснулась пальцем моей щеки, улыбнулась и добавила: – Тебя ждет много радости.
С чего бы, интересно, подумала я. С того, что рожу ребенка и брошу его здесь? Или с того, что вообще сюда приехала? Ни один из поводов не казался мне таким уж радостным. Я последовала за ней по ступенькам в главный холл, не отрывая взгляда от длинных черных четок, которые раскачивались над складками ее юбки. Потом я подняла глаза, и передо мной открылось море беременных.
Если на улице мимо тебя пройдет беременная женщина, ты, возможно, обратишь на нее внимание. На мгновение мелькнет мысль о ней или ее будущем ребенке, и тут же исчезнет. А здесь было множество молодых женщин, которые сидели на диванах, читали журналы или спокойно болтали друг с другом, – одна беременнее другой. Размеры каждой усиливали общую картину. Все пространство комнаты заполняли одинаково огромные животы, и я видела не женщин, а сборище растянутых пуз, невероятно раздутых шаров, к которым крепились обрывки женщин. Меня охватило чувство собственной неуместности, и моя неуместность не имела ничего общего со странностью присутствующих здесь женщин. Я была худая, плоская и высокая, и, судя по их взглядам, нетрудно было догадаться, что́ они обо мне думают. А может, просто смотрят, что будет дальше.
Сестра Бернадетта потянула меня за собой, не представив девушкам. Наверное, я была бледной – во всяком случае, ощущала себя бледной. Я уже знала, что меня ждет: мое тело взбунтуется против меня же, заживет собственной жизнью и будет вместо меня принимать решения. Бегство из дома, тоска, многодневная езда на машине – и все это из-за ребенка. У меня будет ребенок. Сейчас я окончательно осознала, что это факт.
Мы зашли за стойку регистрации, украшенную затейливой резьбой, с сотней деревянных ящичков без ключей. Сестра Бернадетта тихонько постучала в дверь с табличкой «Офис».
– Преподобная мать? – позвала она.
Монахиня, открывшая нам дверь, была высокой, моего роста, но раза в три крупнее. Это была во всех смыслах внушительная женщина – ширококостная и грузная. У нее было красное рыхлое лицо; из-под головного убора выглядывал клок седых со стальным отливом волос. Ее огромная грудь производила впечатление такой же нелепости, как животы женщин в холле, словно служила преградой любому, кто осмелится приблизиться к ее обладательнице. Почему-то у меня мелькнула мысль, что такая огромная грудь совершенно не подходит монахине.
– Что тут у нас? – поинтересовалась она, как будто речь шла о доставке товара – партии упаковок молока или мешке муки.
– Это Марта Роуз Клинтон, – сказала сестра Бернадетта.
– А, ну да, из Калифорнии.
– Из Калифорнии! – воскликнула сестра Бернадетта. – Какой долгий путь!
Мать Коринна немного странным движением чуть дернула головой. Сестра Бернадетта замолчала и покинула комнату – так же тихо и спокойно, как вошла.
– Заходите, мисс Клинтон, – пригласила мать Коринна, и я последовала за ней в кабинет.
Он, вероятнее всего, раньше принадлежал Льюису Нельсону. На стене по-прежнему висела гравюра с лошадью, соседствующая с изображениями святой Елизаветы и Пресвятого Сердца Иисуса Христа. Это был кабинет человека, который играл в управление отелем. Стол впечатляющих размеров, обтянутые кожей кресла, панорамное окно, из которого открывался вид на то место, где когда-то вырвался из-под земли ручей.
– Итак, вы знакомы с отцом О'Доннеллом? – спросила мать Коринна.
– Да, по Сан-Диего. Значит, его письмо дошло?
– Нет, письма не было, но он позвонил. И рассказал о вас несколько любопытных вещей. – Она рассеянно теребила серебряный крест, свисавший у нее с шеи.
– Что он вам рассказал?
– Это останется между отцом О'Доннеллом и мной, – заявила она и открыла какую-то папку, о содержимом которой я не имела ни малейшего представления.
Нас разделяло необъятное пространство стола. Она внимательно вчитывалась в лежащий перед ней лист бумаги.
– Вы встречались с отцом О'Доннеллом? – спросила я.
Никогда бы не подумала, что он может кого-то здесь знать. Она промолчала. У меня мелькнула догадка, что мать Коринна привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них.
– Вы уверены, что беременны?
– Да, – подтвердила я.
– Вы привезли медицинское заключение?
– Нет. Но зачем мне врать по этому поводу?
– Случается. – Мать Коринна подняла на меня глаза и пожала плечами: – По вам не скажешь, но люди иногда лгут об очень странных вещах. Большинство наших гостей приезжают, когда нужда в наших услугах становится неотложной, то есть по ним сразу все видно. Иногда приходят бродяжки – эти ищут, где можно немного передохнуть.
Я очень долго ехала и так измучилась, что готова была ее убить, когда вдруг подумала: по ее виду не скажешь, что она когда-нибудь умрет.
– Вы разговаривали с О'Доннеллом? – спросила я.
– Да.
– Значит, вам известно, что я как минимум не бродяжка. – Я замолчала, размышляя, как бы объяснить ей все остальное, и добавила: – Постараюсь как можно скорее доказать, что я и правда жду ребенка.
– Не дерзите, мисс Клинтон, – сказала она, сделала пометку на листе из папки и закрыла ее. – Я здесь для того, чтобы заботиться о благополучии всех девушек, включая вас.
Я перевела взгляд на лицо святой Елизаветы – пожилой женщины, которая так радовалась своей беременности.
– А что с отцом? – спросила мать Коринна.
– В смысле?
– Куда он делся?
– Он погиб, – сообщила я. – В автомобильной аварии.
Она вздохнула, покачала головой, снова открыла папку и сделала еще одну пометку.
– Погиб, – повторила она. – Ну да, конечно.
Неожиданно вернулась сестра Бернадетта и повела меня по лестнице в мою комнату. А что, если бы он действительно умер? Это, наверное, сделало бы меня человеком, достойным сочувствия, – беременная женщина, у которой погиб любовник, все же заслуживает некоторого сострадания. Сестра Бернадетта открыла дверь в комнату, которая когда-то, наверное, была очень симпатичной, но теперь застиранные покрывала и сильно вытертый ковер нагоняли тоску. Зато здесь была кровать, следовательно, я могла поспать.
– Будешь жить в комнате с Энджел, – предупредила сестра. – Она славная. Тебе надо отдохнуть, Роуз. Я скоро принесу все, что надо.
Я присела на край кровати и вдруг почувствовала себя такой разбитой, что не сумела выдавить ни слова, даже простое «спасибо».
– Все будет хорошо. – Сестра Бернадетта похлопала меня по плечу.
Мне приснилась мать. Она стояла в отделе косметики; перед ней выстроилась длинная очередь женщин, и каждой она устало объясняла, как правильно краситься. Проснулась я в слезах, как часто в последние годы, если видела во сне мать. На краю двуспальной кровати, стоящей напротив моей, сидела темноволосая девушка и смотрела, как я плачу.
– Привет, – тихо сказала она. – С тобой все в порядке?
Я вытерла глаза уголком простыни.
– Не надо. Вот, держи. – Она протянула мне коробку бумажных салфеток, и я взяла одну. – Я Энджи, твоя соседка. Тебе плохой сон приснился? Или просто плачешь?
– Сон, – сказала я и высморкалась.
Слезы продолжали течь. Я уже не всхлипывала, но слезы все лились и лились.
– Я теперь тоже иногда просыпаюсь в слезах, – призналась она. – Раньше такого не бывало. – Она наклонилась над проходом между нашими кроватями. – Мне иногда кажется, что я схожу с ума, как будто в голове что-то происходит, а я даже не понимаю что. Скажи, ведь человек должен понимать, что происходит у него в голове?
– Наверное, да, – кивнула я и села.
Я уже второй раз подряд просыпалась от чужого взгляда. Значит ли это, что во сне я привлекаю больше внимания?
– По тебе совсем не видно, – заключила она, изучив мой живот. – У меня срок небольшой, но уже заметно. – Она туго натянула тонкую ткань платья, демонстрируя легкую выпуклость. – Скорее всего, нам с тобой рожать примерно в одно время. Они специально так подбирают, кого с кем поселить. Если новенькую подселить к той, которая на сносях, то она психовать начнет, когда соседка родит и уедет. Или испугается рожать. Говорят, была тут одна… Такого натворила, и как раз, когда ее соседка родила.
– Руки на себя наложила?
– Если бы! Хотела ребенка убить, представляешь? Выпила целую бутылку касторки. Кому скажешь, не поверит!
Я согласилась, что в это и правда трудно поверить.
– Ладно, откуда нам знать, что тут правда, а что нет. Тут и не такого наслушаешься. Мне сказали, тебя зовут Марта?
– Роуз.
– Про что я и говорю! Роуз. Намного лучше, чем Марта. Откуда ты приехала?
– Из Калифорнии. – У меня защемило сердце и возникло уже знакомое ощущение, что комната раскачивается.
– Из Калифорнии? Зачем же было ехать в такую даль? Разве в Калифорнии нет похожих заведений?
– Хотелось уехать как можно дальше, – сказала я.
Я была не в состоянии отвечать на вопросы. Я вообще была не в состоянии что-либо делать, поэтому снова легла.
– У тебя что-то стряслось?
– Мой муж погиб.
Энджи захихикала, прикрыв рот ладошкой:
– Надеюсь, ты не сказала это матери Коринне.
– Почему?
– Потому, что все так говорят, дурочка. У каждой был гениальный муж, но он погиб – или в автомобильной катастрофе, или как-то еще. Правда, в последнее время девушки чаще говорят, что мужа забрали на вьетнамскую войну и он подорвался на мине. Обычно кто-нибудь из тех, кто здесь давно, учит новеньких, как себя вести. Лучше всего сидеть опустив голову и смотреть себе на руки, делать вид, что тебе очень плохо и ты раскаиваешься.
– Понятно.
– Да ты не расстраивайся. Разберешься со всем за несколько дней. Я приехала неделю назад, а чувствую себя так, как будто всю жизнь тут живу.
Я попыталась представить себе, каково это – прожить здесь всю жизнь. Сердце от этого заныло еще сильнее.
– Что мне нужно знать? – вяло поинтересовалась я.
– Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к сестре Бернадетте или к сестре Серене. Сестра Эванджелина очень добрая, но совсем старая и почти ничего не видит. Сестра Лойола – стукачка. Сначала кажется такой милой, но каждое твое слово донесет до ушей матери Коринны.
– А сама мать Коринна?
– Ну, с ней ты уже познакомилась. И можешь не сомневаться: твое первое впечатление верно на все сто. – Энджи взглянула мне в глаза и добавила: – Ладно, кончай плакать.
Для меня оставалось загадкой, зачем в доме на сотню комнат и двадцать пять обитательниц селить нас по двое. Я осторожно спросила об этом Энджи, давая ей понять, что я совсем не против нашего с ней соседства, но мне просто любопытно. И она рассказала, что много лет назад здесь вообще было устроено нечто вроде огромной больничной палаты: в бывшем бальном зале рядами расставили кровати, на которых спали девушки. А потом одна из них заболела оспой, и болезнь перекинулась на остальных.
– Дети рождались слепыми или без ручек, – говорила она. – Представляешь? Твои соседки рожают уродов, и ты знаешь, что с тобой будет то же самое, но ничего не можешь изменить, и тебе остается только ждать, пока это произойдет. После этого случая они расселили всех по отдельным номерам. Утверждают, что нельзя предоставить каждой собственную комнату, потому что не хватит денег на отопление. Поэтому и не открывают другие помещения. На самом деле они не хотят, чтобы мы оставались в одиночестве, или, как любит повторять мать Коринна, потому что «это противоестественно».
Я никогда не жила в одной комнате ни с кем, кроме Томаса.
Я надела чистое платье. В Арканзасе мать Билли выстирала и выгладила те немногие вещи, которые я взяла с собой. Единственным, что сохранилось от былого шика отеля «Луиза», была традиция собираться в теплое время года в пять часов на передней веранде. Бурбон с содовой был категорически запрещен, но мы, словно подгоняемые ритуалом, приходили, садились в кресла и созерцали вид на пастбище за домом Клаттербаков.
– Ты должна с уважением относиться к тем, кто здесь дольше тебя, – предупредила меня Энджи, когда мы спускались по лестнице. – Чем ближе срок, тем все внимательнее к девушке, – например, за ужином приносят ей тарелку или пододвигают стул. И это, знаешь ли, правильно, потому что рано или поздно с каждой из нас будет то же самое. Сейчас таких три: Шарлотта, Нора и Лолли, и все три уже перехаживают две недели. Как-то многовато получается, да еще одновременно. Все из-за этого переживают.
На стенах вдоль лестницы висели большие картины, в основном портреты красивой темноглазой женщины. Позже я выяснила, что это портреты Луизы. Луиза с забранными вверх волосами стоит перед камином. Луиза с распущенными волосами прогуливается по саду. Луиза с Льюисом; его рука лежит у нее на плече. Я пришла к выводу, что почти все свое время она тратила на то, чтобы позировать художнику. У основания лестницы к стене была прикреплена маленькая чаша со святой водой. Энджи привычно опустила в нее пальцы и перекрестилась, и я, мгновение поколебавшись, повторила ее жест.
Мы вышли на веранду в середине августовского дня в Хабите, штат Кентукки. Было жарко, но не так, как во Флагстаффе, Амарилло и Оклахома-Сити. Все лето шли обильные дожди, и трава на лугу была сочной и темной. Я никогда не видела таких пышных древесных крон и такой густой растительности, покрывавшей все пространство пастбища. Кентукки представлялся мне какой-то отдельной страной, а «Святая Елизавета» – особой страной внутри этой страны; и вот на веранде этой роскошной когда-то гостиницы сидели двадцать пять беременных женщин в просторных платьях, из-под которых выпирали огромные животы, пили из красивых стаканов чай со льдом и любовались заходом солнца. Я не могла определить, которые из них уже две недели перехаживают. Мне казалось, что они все перехаживают две недели. Я внимательно всматривалась в лица. Судя по их выражению, они напрочь забыли, кто они и зачем здесь; возможно даже, им чудится, что их мужья сейчас переодеваются наверху и скоро спустятся на веранду, чтобы поцеловать их и окинуть горделивым взглядом свое нарождающееся семейство. Время от времени одна из девушек отрывалась от группы, спускалась по ступенькам и выходила на луг, где, наверное, воображала себя единственной в мире женщиной, у которой скоро будет ребенок.
В шесть вечера на веранде появилась монахиня, которую Энджи назвала сестрой Лойолой, и позвонила в колокольчик. Девушки, помогая друг другу и смеясь, нарочито неуклюже выбирались из кресел.
– Ох, этот чертов колокольчик, – шепнула мне Энджи. – Как будто нельзя просто сказать, что пора ужинать.
Я повернулась ко входу в отель и заметила, что туда же направляется мужчина. Это был единственный мужчина, какого я увидела после приезда сюда, и мне стало интересно: может, он приехал кого-то забрать?
– Кто это? – спросила я.
– А, это Сон, – ответила Энджи и помахала ему.
Он тоже помахал ей и улыбнулся.
Он был огромного роста, навскидку шесть футов шесть дюймов. Не толстый, а большой и крепкий, как дуб. Его поднятая рука раскачивалась, как ветка дерева под ветром.
