– Он тут все чинит. Сона все обожают.
Я не поняла, что она имеет в виду: то ли в него действительно все влюблены, то ли это такая местная шутка, но спросить не успела, потому что Энджи уже шагнула в столовую.
Мы встали под канделябрами и прочли молитву: «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары…»
За каждый стол сажали девушек примерно одной категории. Категорию определял месяц будущих родов, то есть я попала в февральскую группу. За главным столом расположились Шарлотта, Нора и Лолли из августовской категории и еще две девушки, которым тоже вскоре предстояло родить. В том, что они сидели за отдельным столом, был особый смысл: они как будто подчеркивали, что не хотят быть рядом с теми, кто появился здесь недавно. К девятому месяцу беременности они успевали пресытиться всем, с чем вскоре расстанутся: подругами, этим домом, собственным ребенком. Они не собирались завязывать новые знакомства. За нашим столом сидели Реджина, у которой срок был в январе, и Беатрис, срок в декабре. По словам Беатрис – женщины ширококостной и сильной, – она работала наравне с мужчинами на шахте на востоке Кентукки.
– Держу пари, что ты хорошо поработала с мужчинами, – сказала Энджи и засмеялась собственной шутке.
Я удивилась: она здесь всего неделю, а ведет себя так дерзко. Беатрис явно была не из тех, кого можно безнаказанно обижать. Но она только хмыкнула и налила себе еще стакан молока. Живот у нее был почти такой же большой, как у представительниц октябрьской группы.
– У нас в роду много близнецов, – сказала она и улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы – крупные, белые и ровные. – Моя бабушка – близнец.
– Кошмар, – прокомментировала Энджи.
– Если у меня будет двойня, – продолжила Беатрис, – может, одного я себе оставлю.
Но никто не засмеялся, а не проронившая за все это время ни слова Реджина отвернулась. К концу первого дня здесь я уже усвоила, что возможность оставить ребенка – не тема для шуток. Никто из нас не мог себе этого позволить. Именно поэтому мы были здесь.
Ужин мы доедали в молчании. Он был невкусный – переваренные овощи, плавающее в лужицах жира мясо, – но обильный.
– Готовит сестра Эванджелина, – шепнула мне Беатрис, как будто это все объясняло.
Я отодвинула тарелку, потому что у меня вдруг пропал аппетит.
– Ешь давай, – весело подбодрила меня Энджи. – У нас тут идет настоящая битва за вес. Я за неделю прибавила четыре фунта. «Чем больше наберете, тем лучше» – так утверждает сестра Лойола.
Энджи с ее костлявыми коленями и локтями казалась мне невероятно худой, и я искренне не понимала, куда она девала эти четыре фунта.
– А представляете, что тут было раньше? – спросила Беатрис. – Белые скатерти, белые салфетки, роскошные фарфоровые сервизы… Между столиками расхаживал парень в белом костюме, носил мисочку с водой и предлагал гостям ополоснуть руки. Мою сестру один раз пригласили в шикарный ресторан в Лексингтоне. Она рассказывала, как там все было.
– С ума сойти, – отозвалась Энджи. – Вообще-то люди моют руки перед едой.
– Слушай, она там была, а не ты! – возмутилась Беатрис и потянулась за очередным куском хлеба.
– Ну и ладно. А вот я бы лучше представила, что бы я надела, если бы это и правда был крутой отель. Платье с декольте, расшитое розовыми бусинками. Идешь по залу, а они блестят и переливаются.
– А я бы пришла в черном, – задумчиво проронила Беатрис.
У нее были густые темные волосы и почти черные глаза. Черное смотрелось бы на ней красиво.
– Один раз я хотела сшить себе черное платье, – продолжила она, – так мать устроила целый скандал. Зачем, говорит, тебе единственное нарядное платье, если ты сможешь надеть его только на похороны.
– Черный цвет – это очень стильно, – сказала Энджи, и все три женщины повернулись ко мне. – А ты, Роуз? Что бы ты надела?
Но мне не удавалось проникнуться общим настроением. Стоило мне вообразить себя в красивом платье, сидящей в уютном ресторане, и к глазам подступали слезы. С красивыми вещами для всех нас было покончено. Больше никто не будет провожать нас восхищенным взглядом. И вообще, прощай, молодость.
– Не знаю, – пожала я плечами. – Мне все равно. Но хорошо бы, здесь было чуть темнее.
– Горели бы свечи, – мечтательно протянула Энджи. – Мы забыли о свечах.
Но тут впереди поднялась суматоха. Лолли вскочила на ноги и сразу снова села. Ее стол окружили другие девушки. Появились сестры. Они шли быстро, только облачения развевались, и повторяли на ходу, чтобы мы сели и успокоились.
Соседка из-за стола напротив наклонилась к нам и прошептала:
– Воды отошли.
– Надо же, прямо в твой первый вечер, даже не верится, – сказала Энджи. – Я тут уже неделю, но при мне ничего такого еще не было.
Это событие переполошило всех. У меня от паники перехватило горло, как будто это я сейчас рожу. Мы смотрели, как сестра Бернадетта и сестра Серена выводят Лолли из столовой, и понимали, что и нас ждет то же самое. Лолли прошла так близко от меня, что я могла до нее дотронуться. Она была моложе меня. Голова у нее была повязана широкой атласной розовой лентой. Руки тряслись, а юбка сзади насквозь промокла.
– Они повезут ее в Оуэнсборо, – задумчиво протянула Реджина, подав голос впервые за весь вечер. – Я когда-то жила в Оуэнсборо.
– А что потом? – поинтересовалась я вечером у Энджи, когда мы обе лежали в постелях.
В комнате было темно – я никогда раньше не видела такой темноты. Город находился слишком далеко, чтобы отсюда были видны его огни; уличных фонарей здесь не было, а луна светила совсем слабо.
– Они отвезут ее в больницу, это почти в часе езды, и она родит ребеночка. Сестры все время сидят с роженицами. Даже заходят вместе с тобой в родильный зал и, если попросишь, будут держать тебя за руку. Потом тебе дают снотворное. Утром просыпаешься – а ребеночка уже нет.
– Кто-нибудь успевал взять ребенка на руки?
– Почти никто. Многие перед родами клянутся, что обязательно возьмут его на руки. Но точно так же они утверждают, что скоро выйдут замуж, и вообще несут кучу чепухи. Все до одной божатся, что во время родов не пикнут, а родят прямо здесь, в «Святой Елизавете», и никто из сестер ничего не заметит. Потом вызовут «скорую», и они до самого Оуэнсборо поедут с младенцем на руках. Но ни у одной не получилось. Они слишком боялись, что что-то пойдет не так, а они не успеют позвать на помощь. В конце концов все уезжали в больницу и рожали там.
– А потом?
– Что ты подразумеваешь под «потом»? Потом все возвращаются домой.
– Не понимаю. Если тебе пришлось приехать в такое место, как это, разве это не значит, что тебе некуда вернуться?
Энджи вздохнула, утомленная глупостью девицы из Калифорнии:
– Перед отъездом ты выдумываешь какую-нибудь историю. Врешь, что едешь ухаживать за больной тетей. Или что выиграла путешествие в Европу. Или еще что-нибудь в том же духе. А через полгода возвращаешься, идешь на старую работу, ужинаешь с родителями и встречаешься с бывшим бойфрендом. И все становится, как было до того. Точь-в-точь как до того.
4
– Девушки в «Святой Елизавете» живут за счет благотворительности, – проинформировала меня мать Коринна. – Но это не означает, что от них не ждут работы, на какую они способны.
Я была способна работать, ясное дело. Свои недомогания я держала при себе. Когда меня рвало, я пряталась и старалась не шуметь, и даже Энджи заметила, что я не похожа на других беременных. Меня отправили помогать сестре Эванджелине на кухне. Там мало кто выдерживал долго – рано или поздно от запахов пищи девушкам становилось дурно, но меня эта работа скорее успокаивала. Кухня была просторная, с длинными рабочими столами из стали, двадцатью шестью газовыми горелками и полудюжиной духовок. С потолка свисала медная утварь гигантских размеров, из деревянных подставок торчали костяные ручки острых ножей. Кухня была единственным в бывшей гостинице местом, сохранившим былой лоск.
Сестра Эванджелина редко покидала это помещение. Она подпоясывалась бечевкой, чтобы не запачкать свое белое одеяние, и закатывала рукава выше рыхлых локтей. Когда все было готово, она ходила по кухне, переставляла банки и коробки, убирала в шкафчик корицу, проверяла содержимое огромного встроенного холодильника. Ей было лет семьдесят пять, и сила земного притяжения, все эти годы воздействуя на нее, все больше придавливала ее к полу, затрудняя каждый шаг. Часто в процессе стряпни очки у нее запотевали, так что не видно было глаз. Но сестра Эванджелина, которой давно следовало бы сменить очки, не обращала на это внимания. Утомившись, она садилась в кресло возле плиты или холодильника – в зависимости от времени года – и читала молитвы, перебирая четки, пока не засыпала.
Я тогда почти не умела готовить, но кухня меня вдохновила. По вечерам я утаскивала к себе в комнату тяжелые кулинарные книги и листала их в постели, пока Энджи мечтательно вспоминала свои любимые домашние блюда. Я знала, что, даже если буду допускать ошибки, результат все равно будет лучше, чем у сестры Эванджелины. Она почти ничего не видела и отличалась добродушием, поэтому никогда или почти никогда не возражала, если я снимала с огня кастрюли и сама над ними колдовала.
– У тебя будет ребенок, – сказала она мне как-то. Я уже несколько недель работала на кухне.
Я кивнула.
– Дай-ка я посмотрю. – Она взмахнула большой деревянной ложкой, подзывая меня к себе.
Я вытерла руки о юбку и подошла. Не сказать, чтобы моя беременность бросалась в глаза, но кое-что все же было заметно. Доказательство распирало меня изнутри, и живот успел округлиться, почти как у Энджи. Сестра приложила к нему ладони и принялась осторожно, словно нежное тесто, разминать пальцами.
– Девочка. – Сестра широко улыбнулась, явно обрадованная. Потом наклонилась и прижала ухо к моему животу. – Ох, какая сладкая девочка. Люблю маленьких девочек. Все младенцы – Божьи дети, но девочки особенно милые.
Она притянула к себе мою голову и поцеловала. Я ощутила щекой прохладу ее лица.
– Господь благословил тебя, Роуз. Как Он благословил Елизавету. – Она перешла на шепот: – Матери Коринне не нравится, что я рассказываю девушкам про их младенцев. Потому она и отправила меня на кухню. Но когда-то я была матерью-настоятельницей. – Она улыбнулась и снова положила ладонь мне на живот, как будто еще недостаточно насладилась его ощупыванием. – Так что у себя на кухне я могу говорить девушке все что хочу.
– Но вы же не можете точно угадать? – Мне стало как-то не по себе.
– О, не сомневайся ни минуты. Я ни разу не ошиблась. Я умею слышать деток – это мой Божий дар. Сама я родом из Кентукки, между прочим единственная из здешних сестер. В моем детстве местные жители утверждали, что, кроме нашей семьи, во всем штате больше нет католиков. В те годы люди боялись католиков, а нас с мамой считали ведьмами. И когда я вдруг начала рассказывать, у кого кто родится, они рассудили, что это плохо. Но мама никогда меня не останавливала. Она была уверена, что я с Господом, и гордилась мной. Она сама иногда слышала голоса, когда гуляла в саду. Люди, с которыми она росла, многое знали. И твой ребенок тоже будет кое-что знать.
Мне не нравилось думать так о ребенке. Мне вообще не нравилось о нем думать. Я старалась не воспринимать это непонятное существо, которое занимало все больше места в моем теле, как девочку или мальчика, как своего ребенка или ребенка Томаса, потому что эти мысли ввергали меня в смятение.
– Даже не сомневайся, дорогая, – повторила сестра и потерла мой живот, словно счастливый амулет. – У тебя будет прекрасная девочка. Она станет твоей наградой.
– Я же ее отдам, – спокойно ответила я. – Я не оставлю ее себе.
Я сказала «ее». Мне это не понравилось. Меня прошила дрожь.
– Нет, Роуз. Кто угодно, но не ты. – Сестра Эванджелина усмехнулась и направилась к кастрюле, в которой что-то кипело.
* * *
Ночью, лежа в постели, я старалась выкинуть наш разговор из головы. Я никогда не думала, что будет, если я оставлю ребенка. В темноте я тихонько пересказала Энджи слова сестры Эванджелины.
– Господи, – еле слышно прошелестела она.
Нам приходилось шептаться: слышимость здесь была такая, что произнесенные вслух слова просачивались под двери.
– Как по-твоему, она правда что-то знает?
– Говорят, вроде да. Вроде она умеет определять пол младенцев. Но я понятия не имела, что она была матерью-настоятельницей. С ума сойти!
Мне нравилось рассказывать Энджи что-нибудь такое, чего она не знала.
– Лучше бы она не говорила, кто у меня будет.
– А я была бы рада, если бы кто-нибудь сказал мне, мальчик у меня или девочка. Я бы представляла себе, каким он или она будет, когда вырастет. И как его или ее могли бы звать. Ты бы как свою назвала?
– Я об этом не думаю.
– Разве можно запретить себе думать? Если у меня будет девочка, я бы назвала ее Шэрон. Красивое имя. – Она немного помолчала. – Но сейчас я склоняюсь к тому, чтобы назвать ее Роуз Шэрон – ну, знаешь, как роза Шарона. То есть я звала бы ее Шэрон, а ее полное имя было бы Роуз Шэрон.
Пустые слова. Ни Энджи, ни мне не суждено выбирать имена нашим детям. Но, пока она говорила, у меня так перехватило горло, что я не смогла ответить.
– А если будет мальчик, я бы назвала его так же, как моего бойфренда, там, дома.
– Кто он? – прошептала я.
Она долго молчала; я слышала ее ровное дыхание. Она не плакала; но как ни старалась она скрывать слезы, я всегда чувствовала, что она плачет.
– Дуэйн, – выдавила она в конце концов.
– Это он отец?
Чего только не рассказывали девушки про отца своего ребенка. Некоторые утверждали, что он сейчас в отъезде, но обязательно вернется и они поженятся прямо в день рождения малыша. Все это было враньем. Правда, как я понимала, почти всегда заключалась в другом: или он уверял девушку, что любит ее, но на самом деле не любил, или любил, но испугался. Эта общая правда распадалась на множество вариантов, очень личных, и ни одна из обитательниц «Святой Елизаветы» не считала, что ее история в точности повторяет историю остальных. Я тоже думала, что моя история – особый случай. Может, мне не стоило расспрашивать Энджи: мы избегали вести разговоры на эту тему, и сейчас, в темноте спальни, я вдруг почувствовала себя школьницей, которая делится с подружкой секретами.
– Нет, – возразила она, – это мистер Прайс, хозяин аптеки, где я работала. В основном у стойки с газировкой. Еще подавала мороженое и готовила молочные коктейли. Иногда вставала за прилавок.
Она легла на бок, повернувшись ко мне лицом, и натянула на плечи одеяло. Энджи мерзла, хотя было совсем не холодно. Я сдвинулась ближе к краю кровати и приготовилась выслушать ее историю.
– Дуэйн – это мой бойфренд. Мы начали встречаться, как только мне исполнилось пятнадцать, и все считали, что мы поженимся. Может, мы так и сделаем. Он правда хороший парень, тебе бы он понравился. Кстати, мы никогда ничем таким не занимались, как говорится, «решили подождать»… – Она умолкла, и мне показалось, что она заснула.
– А что с мистером Прайсом? – спросила я на всякий случай шепотом.
Она протянула руку, коснулась края моего матраса и пробежалась пальцами по простыне.
– Ты никому не скажешь?
– Обещаю.
Я и не собиралась никому рассказывать, мы же стали подругами. Это случилось так быстро, что я сама не заметила как. У меня никогда не было близкой подруги. Но в «Святой Елизавете» все изменилось. Здесь как в армии. Как на войне. Ты сходишься с людьми, потому что от этого зависит твоя жизнь.
Она отняла руку и снова спрятала ее под одеяло.
– Мистер Прайс старше меня. Немного старше моего отца. Он женат. Я ходила в школу с его дочерьми. Мы прихожане одной церкви. Поэтому он и взял меня к себе на работу. А потом признался, что сделал это потому, что ему нравилась моя попка. Он потом много чего мне говорил – ну, ты понимаешь. Что я красивая. Что другой такой нет на свете. Бог мой, раньше я ни от кого такого не слышала. Я чувствовала себя невероятно крутой, невероятно… ну, взрослой. Впервые это произошло в самый обычный день. К тому времени я проработала в аптеке уже несколько месяцев, а он действовал очень грамотно. Вел себя так, будто вообще меня не замечает, но неизменно вежливо. В аптеке в тот момент никого не было, и он подошел сзади и положил руку мне на грудь. Не произнес ни слова, просто дотронулся до меня. Я жуть как испугалась, не могла двинуться с места и не отпрянула. Я застыла, а он просунул ладонь мне под свитер, потом в лифчик и прижал меня к себе. Кто угодно мог войти – его жена, дочери, но его это как будто не волновало. Судя по всему, его давно тянуло ко мне. Он был умным и интересным мужчиной, но раньше я не обращала на него внимания. Дуэйн был таким хорошим, а я позволила мистеру Прайсу трогать меня под платьем. В тот раз больше ничего такого не произошло. И потом он никогда об этом не заговаривал. Но меня этот эпизод невероятно взбудоражил. Я говорила себе, что должна уволиться, но это возбуждение меня не отпускало, не давало мне уйти. Когда мистер Прайс поручал мне что-нибудь, он подходил так близко, что я чувствовала на шее его дыхание и боялась упасть в обморок.
Во второй раз я стояла за прилавком, обслуживала клиентку, а он подполз сзади и принялся водить языком по моим ногам. Лизал мне сзади колени. Я боялась, что у меня подогнутся ноги и я упаду на пол. Я разговариваю с покупательницей, а он спустил мои трусы и стал меня трогать. Легонько. Дуэйн никогда не пытался трогать меня там, да я бы ему и не позволила, а мистер Прайс это делал. Женщина ушла, а он продолжил. Его руки бегали по всему моему телу. Я никому об этом не сказала. Не призналась на исповеди, что он просунул голову мне под юбку.
Звучит дико, но ни один из нас ни словом не обмолвился об этой истории, как будто ничего и не было. Как-то раз он предупредил, что ему надо уйти пораньше, и попросил меня закрыть магазин вместо него. В пять часов я перевернула табличку на дверях, выключила свет и заперла входную дверь. Дело было зимой, и на улице почти стемнело. Сами мы всегда пользовались задней дверью. Я подошла к ней и увидела его. Он ждал меня. Прислонился к полке с лекарствами и приказал мне снять свитер. Таким же тоном, каким велел пробить чек или убрать мусор: «Энджи, сними-ка свитер». И я послушалась. Потом он велел мне снять туфли и чулки. Он не шевелился, стоял и смотрел на меня. Он диктовал, а я снимала вещь за вещью, пока не осталась без всего. Тогда он подошел ко мне, обнял, поцеловал, прошептал мое имя, ну, и… все произошло. До этого он никогда меня не целовал. Мы занимались этим прямо под полкой, на которой стояло с полдюжины упаковок противозачаточных средств.
– И тогда ты залетела?
– Не в тот раз. Все это продолжалось еще какое-то время. Я иногда стараюсь понять, о чем я тогда думала. Точно не о Дуэйне, не о миссис Прайс и не о своих родителях. Я даже не уверена, что о мистере Прайсе. В основном о себе самой, о своих ощущениях. Было ужасно сладко, пожалуй. Я возвращалась по городу домой и повторяла про себя: никто из вас не догадывается, что я делаю. Сама себе я казалась очень крутой. И влюбленной.
– А как он реагировал, когда ты ему сообщила?
– Пообещал все оплатить. – Она шумно втянула воздух. – Я еще подумала: ну и что такого? Если я из тех девчонок, что спят с женатыми мужчинами, что мне помешает быть девчонкой, которая избавляется от ребенка? Но я не смогла. Понимаешь, когда пришел срок, я не смогла на это решиться. Ни одна из нас не смогла, – продолжала она. – Именно поэтому все мы здесь. Ну, я призналась матери, что беременна, но не призналась от кого. Я была уверена, что она подумает на Дуэйна. Она так и спросила: «Дуэйн знает?» – и я ответила, что нет. Тогда она сочинила грандиозную ложь про то, что я еду к дальним родственникам, и отправила меня сюда. Ну и вот. Когда я вернусь, все опять станет как было.
Я лежала молча, размышляя об Энджи, о ее карих глазах, лице сердечком и темно-каштановых волосах до середины спины. О подобных историях моя мать обычно говорила, что красавицам всегда труднее. И только сейчас до меня дошло, что она имела в виду.
– Пообещай мне кое-что, – попросила Энджи.
– Конечно.
– Пообещай, что сводишь меня к сестре Эванджелине. Пусть она определит, мальчик у меня или девочка.
– Обязательно, – согласилась я.
– Мне так будет легче. Гораздо легче, если я буду знать.
– Завтра сходим.
– Роуз, – позвала она.
– Да.
– А у тебя как было? Как звали парня, с которым ты спала?
– Томас, – ответила я.
– Ты его любила?
Я немного помедлила, потому что за дверью мелькнул свет, – сестра Лойола проверяла, все ли спят.
– Нет, – сказала я, когда сестра ушла. – Не любила.
На следующее утро я пришла на кухню задолго до завтрака, чтобы испечь булочки. Там уже были сестра Эванджелина и Сон. Они что-то искали между плитой и буфетом.
– Я потеряла свои четки, – сказала мне сестра. Она то и дело заламывала руки, отчего казалась особенно беспомощной и маленькой. – Я что-то перемешивала, они висели у меня на запястье, а потом пропали.
Сон светил фонариком в узкий зазор между плитой и шкафом, но ничего не находил.
– Вы уверены, что они соскользнули именно здесь? – спросил он.
– Здесь, здесь. Вот прямо здесь. – Она наклонилась над его плечом, словно хотела помочь ему искать. – Это четки моей матери. Она дала их мне, когда я уходила в монастырь. С тех пор я с ними не расставалась.
Сон попросил у меня длинную линейку, и я принесла ее из кладовой. Он просунул линейку в щель и принялся старательно возить ею взад-вперед. Линейка в его мощных руках смотрелась как тонкий прутик. Я не очень хорошо знала Сона; мы просто здоровались, если случайно встречались во время прогулки. Мне представлялось, что он проникся нашими трудностями. Когда он видел кого-нибудь из беременных, на его лице мелькало такое выражение, будто он понимает, что мы здесь из-за мужчин, и принимает на себя их вину. Как выяснилось, ему было всего сорок пять, хотя я дала бы ему лет на десять больше. Солнце, ветер и работа сделали его лицо похожим на русло пересохшего ручья. Задумай он совершить преступление, ему ни за что не удалось бы уйти от наказания – слишком уж он выделялся из толпы огромным ростом, вывернутыми внутрь ступнями, из-за чего он косолапил, и сединой, покрывавшей только одну сторону головы. Он всегда ходил в комбинезоне и белой рубашке и носил ботинки такого размера, что в них запросто уместился бы арбуз.
Вскоре что-то звякнуло, и по полу почти на середину комнаты пролетели четки. Я наклонилась и подняла их. Тонкие проволочки, соединяющие бусины, и металлическое распятие на конце сильно нагрелись от плиты. Я подержала их в руках, пока не остынут, и отдала сестре Эванджелине. Она обняла Сона, едва дотянувшись до его талии.
– Я бы смогла обойтись без чего угодно, – призналась она. – Но не без них. Если бы они пропали, это разбило бы мне сердце.
С этими словами она вышла, чтобы показать четки остальным сестрам. «Порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму[4]».
Сон отряхнул запылившуюся линейку и вернул ее мне.
– Я за нее беспокоюсь, – признался он. – Здесь столько горячих кастрюль, столько ножей. Только вот боюсь, что, если забрать ее из кухни, это убьет ее еще быстрее. Кухня – единственное место, где она чувствует себя как дома. Но вы вроде как девушка умная, да и сестра Эванджелина вас нахваливает, так что вы уж приглядите за ней.
– Я и так за ней приглядываю, – сказала я.
Было совсем рано, еще не рассвело, и я спросила Сона, не хочет ли он позавтракать.
– Было бы неплохо, – обрадовался он. – Но это если у вас есть время.
Он выскочил из своего домика позади отеля, бывшего жилища смотрителя, на зов сестры Эванджелины, испугавшейся за свои четки, и не успел даже выпить кофе. Я налила ему кружку и поставила на столик, за который мы садились, когда лущили горох.
– Вы не здешняя, – определил он.
– Да, я с запада, из Калифорнии.
Сколько раз за последнее время мне пришлось это повторить? Кентукки не то место, где можно просто жить, здесь нужно быть местным, иначе окружающие все равно будут находить тебя странной.
– Я понял это по вашему разговору. – Он отхлебнул кофе. – И дело даже не в акценте. Дело в том, как вы ходите, как высоко держите голову и никогда не отводите глаза. Здесь таких мало.
– Все мы похожи друг на друга, – возразила я.
Он пожал плечами:
– Наши девушки всегда сутулятся, как сломанные. Грустно на них смотреть. Когда я только сюда попал, мне первое время иногда хотелось их окликнуть, поздороваться или что-то в этом роде, но они почему-то до смерти пугались. Мне это было неприятно. Как будто я кого-то убил.
– Давно вы здесь?
– Господи. – Он слабо улыбнулся. – Очень, очень давно, с тех пор как мне исполнилось восемнадцать лет. Представляете? Я тогда шатался туда-сюда, переходил с места на место, хватался за любую работу. Мечтал обойти весь мир, а сам крутился в основном в Теннесси и Кентукки. – Он засмеялся: – Я плохо ориентируюсь на местности, вот и бродил кругами.
– Может, вам не хотелось далеко уходить? – предположила я.
– Ну да, возможно, вы правы.
– А как вы попали в «Святую Елизавету»?
– Пришел как-то в Хабит и познакомился с одним человеком. Он и послал меня сюда. Тогда здесь заправляла сестра Эванджелина. Я спросил, нет ли для меня какой работы. Ясное дело, в таком месте всегда нужно что-то чинить. Тут же все разваливается. На первый взгляд все вроде ничего, но, когда я тут только появился, половина труб проржавела насквозь, свет включался через раз, и то если подергать патрон; а крыша! Господи Боже мой! Поэтому сестра сказала, чтобы я остался на несколько дней, пока все не починю. И вот я здесь, все еще латаю то одно, то другое.
– То есть мир вы так и не увидели? – спросила я, ставя перед ним тарелку с яичницей.
Он подошел к буфету, достал бутылочку табаско и полил им блюдо, как кетчупом.
– Пожалуй, сколько хотел, столько и увидел. Не как вы, конечно. Калифорния!
Я вымыла сковородки и принялась за булочки. «Святая Елизавета» скоро проснется, и у тех, кого не тошнит, по утрам всегда зверский голод.
– Когда-то я много времени проводила за рулем, – сказала я. – Но не могу сказать, что я стремилась в какие-то определенные места. То есть, подозреваю, я ничем не отличалась от вас. Много езды, но все по одним и тем же дорогам.
– Сюда-то вы добрались, – возразил он, – в такую даль.
Было приятно болтать с мужчиной, занимаясь своей работой. Мне стало ясно, что имела в виду Энджи, говоря, что все наши в него влюблены. Но это была не любовь, а ощущение комфорта от общения с человеком со стороны. Наши дни текли однообразно. Шарлотта и Нора родили и уехали; куда делись их дети, как и ребенок Лолли, мы не знали. Из больницы они присылали нам записки, сообщали, что с ними все в порядке, и больше мы ничего о них не слышали. Они не вернулись. Главный стол заняли другие девушки, и мы обсуждали, когда у них срок рожать. Мы жаловались друг другу на боли в спине и удивлялись, что волосы у нас отрастают каждый день чуть ли не на дюйм. Мы рассказывали монахиням всякие небылицы о себе, по вечерам играли в скрабл и не общались с мужчинами. О мужчинах мы вообще почти не говорили. Присутствие на кухне Сона позволяло мне почувствовать себя нормальной – такой, какой я была в прежней жизни, когда подавала Томасу завтрак. И это успокаивало.
Сон отнес тарелку в раковину, вымыл и поблагодарил меня за завтрак, подчеркнув, что у меня яичница вкуснее, чем у сестры Эванджелины, но ей об этом знать не обязательно. Затем неловко протянул мне руку. Я ответила на его пожатие, и моя рука утонула в его лапище.
– Если вам что-то понадобится, только скажите, – произнес он и неуклюже потопал из кухни.
Я смотрела, как он, подволакивая ногу, идет из кухни, и думала, что это не больше чем простая вежливость.
Тесто успело подняться во второй раз, когда вернулась, счастливо кудахча, сестра Эванджелина с четками, надежно привязанными к поясу. Все утро она то и дело прикасалась к своему бедру, проверяя, на месте ли они. Я сама приготовила завтрак. Молчаливая Реджина и новенькая по имени Хелен, которую я раньше не видела, отнесли его в столовую. Беременность Хелен была уже заметна, как, впрочем, и у меня. Наверное, она оставалась дома, пока это было возможно, носила свободные платья и старалась поменьше показываться на людях. Интересно, кто-нибудь предупредил ее, что не стоит рассказывать историю про умершего мужа? Сама я про это забыла, когда увидела ее на кухне.
После того как мы вымыли и расставили по местам посуду, к нам пришла Энджи. Волосы она собрала в высокий хвост, а на руку нацепила пару дешевых браслетов, за которые преподобная мать Коринна вечно ее ругала. Энджи выглядела немыслимо юной, как девчонка, шутки ради запихнувшая под платье диванную подушку. «Вот на кого я буду похожа беременная!» – скажет она, явившись в таком виде к друзьям, и все будут хохотать до колик в животе.
– Ты у нее спрашивала? – тихонько поинтересовалась она.
– У кого?
– У сестры Эванджелины, насчет моего ребенка. – Ее рассердило, что я забыла.
– Сегодня было трудное утро, – сказала я. – Настоящая кухонная драма.
Я подошла к сестре Эванджелине, которая искала банку с винным камнем, и спросила, не согласится ли она поговорить с ребенком моей подруги.
– Я же этим больше не занимаюсь, Роуз. Я ведь тебе говорила, что у меня из-за этого были неприятности и я очутилась на кухне. – Она усмехнулась и взяла меня за запястье. – На этот раз меня отправят стричь газон.
– Энджи очень хорошая, – шепнула я. – Гораздо лучше меня. И она умеет хранить секреты.
В правдивости последней фразы я сомневалась, зато в первых была уверена.
– Ладно, – кивнула сестра, все еще благостно настроенная после счастливой развязки утреннего бедствия. – Мне всегда нравилось слушать деток.
Я представила их друг другу. Они наверняка и раньше виделись, но, как любила повторять сестра, слишком много девушек приходит и уходит. Со временем они сливаются в неразличимую массу. В нашем случае это соответствовало действительности.
Но когда она опустила руку на живот Энджи, я сразу поняла, что зря ее привела. У сестры Эванджелины вытянулось лицо, и она прикрыла глаза за стеклами очков.
– И? – настаивала Энджи.
– Трудно понять, – чуть слышно ответила сестра.
– Я хочу знать. – В голосе Энджи звучало раздраженное нетерпение. – Вы же сказали Роуз.
Сестра Эванджелина наклонилась и приложила к животу Энджи щеку, но тут же ее отдернула, как будто дотронулась до раскаленной духовки. Даже это краткое касание, похоже, причинило ей боль. Я взяла ее за руку и помогла выпрямиться.
– Девочка, – сообщила она.
Энджи захлопала в ладоши, расцеловала меня и сестру.
– Я чувствовала, что будет девочка. Всегда была в этом уверена. Роуз Шэрон. – Она еще раз поцеловала меня. – Роуз Шэрон.
– Помоги мне сесть, – попросила сестра Эванджелина. – Я устала. Мне вообще не надо было этого делать.
Она легонько погладила Энджи по щеке.
– Ты добрая девушка, – сказала она. – Господь тебя не оставит.
Я велела Энджи идти к себе, добавив, что сама провожу сестру Эванджелину до ее комнаты. Энджи ушла, а сестра сказала, что хочет немного посидеть, подошла к креслу и грузно в него опустилась.
– Что вы услышали? – спросила я.
– Ребенок умрет, – с трудом выдавила она. – В самом конце.
Голос у сестры прерывался, щеки побагровели. Вчера я сомневалась в том, что она рассказала о моем ребенке, но сегодня ей поверила.
– Может, она не узнает? – предположила я. – Будет спать, а потом они заберут у нее ребенка и она так ничего и не узнает?
– Такое нельзя скрыть, – возразила сестра Эванджелина.
Сестра Эванджелина все же согласилась лечь в постель. Она хотела отвлечься, занявшись приготовлением обеда, но усталость взяла свое, и я отвела ее. Она жила в бывшей комнате прислуги, за холлом, рядом с кладовой. Комната была маленькая и почти пустая, с белыми стенами и узкой кроватью под окном. Я опустилась на колени и стянула с ног сестры тяжелые черные ботинки. Уложила ее, накрыла одеялом и подоткнула с боков, как ребенку.
– Побудь со мной немножко, – попросила сестра.
Я села на краешек кровати и взяла ее за руку.
– Расскажи мне что-нибудь, – снова попросила она.
– О чем?
– О чем угодно, – ответила она. – Расскажи о своей матери.
Ее просьба застала меня врасплох. Моя мать. Наверное, сестра вспомнила свою мать. У каждого человека есть или была мать.
– Моя мать – красавица, – проговорила я.
– В чем ее красота?
– В том, как пахнут ее волосы. В том, как она складывает на колени ладони. Вот так. – Я представила себе мать с улыбкой сидящей на краю ванны. – В том, как она приходит с работы и рассказывает обо всем, что было днем.
– Тебе ее не хватает. – Голос сестры звучал еле слышно.
Я протянула руку, сняла с нее очки и положила на ночной столик, возле стакана воды.
– Да.
– Понимаю, – кивнула она и сжала мою руку.
Я оставалась с ней, пока она вроде бы не уснула. В окно я увидела, как задний луг постепенно накрывают сумерки. Я думала о матери. Ждет ли она по-прежнему моего возвращения или уже рассталась с надеждой? Я очень хотела, чтобы она внутренне примирилась с моим отъездом и продолжила нормально жить, но от мысли, что она меня забудет, у меня перехватывало дыхание. Я встала с кровати, собираясь вернуться на кухню.
– Роуз? – позвала сестра Эванджелина.
– Да.
– Спой мне что-нибудь.
– Я не умею петь.
– Неважно, – сказала она.
