Она останавливается передо мной, смело глядя снизу вверх. Группа девушек за ее спиной – словно сборище вил.
– Здравствуй, ведьма, – говорит она звенящим от смеха голосом. – Какого бедолагу ты хочешь привлечь этой жалкой короной? Я бы предупредила, что ты нацелилась на него своей магией.
Я так привыкла к боли отвержения, что едва замечаю ее. Черпаю силы в своей безрадостной победе. По крайней мере, они тоже мне завидуют.
– В этой деревне нет того, кто мог бы меня соблазнить, – говорю я. И это правда. – Забирайте своих жалких мальчишек. Они мне не нужны. Я вам не соперница.
Лицо Иды заливается глубоким румянцем, искажается яростью. Ее вид доставляет мне злобный укол удовольствия. Сейчас она не так уж красива, правда? Но Ида быстро берет себя в руки, натягивает фальшивую сладкую улыбку и приближается – так, что травинки из ее венка касаются моего носа.
– Потому что ты ложишься только с дьяволом, да? Как ведьма, – выдыхает она.
Несколько девушек ахают от такой дерзости.
– Однако это не я называю его по имени, – холодно отвечаю я.
Сердце колотится все быстрее и быстрее. Воспоминание о той ночи, когда я действительно призвала дьявола, проносится в сознании яркой вспышкой. Ужас не поблек. Просто живет глубоко в моей памяти, как гадюка, и выползает наружу всякий раз, когда чувствует мою слабость.
Я сглатываю, сдерживая тошноту.
Фальшивая улыбка Иды исчезает. Девушка отшатывается, словно от пощечины, и кривит алые губы – ищет достойный ответ, но не находит. Что ж, прекрасный предлог использовать мое маленькое вынужденное представление с максимальной выгодой. Ида, сама того не подозревая, указала мне выход. Я улыбаюсь и киваю.
Самое время для моего испытания, и лучше покончить с ним побыстрее.
– Но, конечно, мы всегда должны остерегаться зла, таящегося среди нас, – говорю я. – Я с радостью докажу свою невиновность.
Я обхожу девушек и направляюсь к большому костру. Тяжесть их взглядов покалывает затылок. Слышу шепотки – весть разносится по лугу.
– Яга идет к огню. Смотрите на Ягу! Быстрее, смотрите!
Меня испытывают купальским огнем каждый год, с самого рождения. В первый раз мать поднесла меня к костру – прижимала мою неустойчивую головку к груди и шептала успокаивающие слова. Мне было не по себе.
Как только мать приблизилась к пламени, в небо взметнулись красные искры. Их было много, целый сноп. Люди ахнули и воззвали к богам о защите. А потом Весна подошла к моей матери, взяла меня на руки и сказала: «Какой-то идиот сунул в огонь свежую еловую ветку – вот вам и искры».
Ее послушали. Знахарки обладают властью – люди их слушаются.
Весна отошла в сторону со мной на руках, а моя мать снова подошла к огню. Огонь был спокоен. Все вздохнули с облегчением и обратили взоры на меня. На младенца. Потому что если моя мать не прогневила огонь, значит, дело во мне. Всего двух месяцев от роду, едва умеющая держать головку, но уже злая ведьма.
Весна подошла к огню, уверенная и спокойная, прижимая меня к себе. И ничего не произошло. Не было ни искр, ни знаков от разгневанного бога.
Она рассказала мне об этом, когда я начала у нее учиться. К тому времени я уже понимала, что со мной что-то не так. Дети отказывались со мной играть, а взрослые отводили взгляд или молились о защите, когда я проходила мимо.
Потому что ничего из сделанного Весной не стерло того первого впечатления и страха. Особенно после того, как у меня отросли волосы – рыжие, как закат. Знахарка спасла нас той ночью: если бы она не вмешалась, нас с матерью вышвырнули бы в дикую пустошь. Потому что священный купальский огонь никогда не лжет.
Он всегда может отличить ведьму. И как только ее разоблачат, люди не мешкая избавятся от нее.
Боги, спасите их от могущественных женщин!
Теперь я иду к огню. Не слишком медленно, но и не торопясь. Растягиваю представление – чтобы все вокруг прочувствовали трепет и моя победа была еще слаще. Потому что я занималась магией годами, и никогда огонь не выдавал меня на Купалу.
А что, если выдаст сегодня?
Тень беспокойства сжимает сердце. Я замедляю шаги и оглядываюсь. Вся деревня здесь, кроме пары старейшин. Мужчины еще недостаточно пьяны. Все смотрят пристально – подозрение так и читается на лицах. Теперь нет Весны, чтобы спасти меня, если что-то пойдет не так.
И хотя в прошлом огонь никогда не гневался на меня, сегодня все иначе. Осознание пронзает, как удар молнии. Жар огня, который я чувствую кожей. Ощупывающий, давящий. На задней стороне шеи выступает пот.
Я совершила ошибку. Из-за своей глупой гордыни я могла совершить смертельную ошибку, которая станет моим концом. Даже хуже: это будет концом для той двенадцатилетней девочки, которую я оставила в лесу. С потрясенным сердцем и кошмарами в голове на всю жизнь.
Я никогда не спасу ее.
Потому что на моей голове венок, заговоренный магией. И даже если священный огонь не может почувствовать силу, таящуюся в моей душе, то он точно учует маки.
Глупая, безрассудная Яга.
Но ничего не поделаешь. Если я поверну назад сейчас, они подумают, что я боюсь испытания. Это будет равносильно признанию, что я ведьма. Так что я могу только идти вперед и надеяться. Или даже молиться.
Костер трещит и шипит. Длинные языки пламени внезапно тянутся ко мне. К моему венку. Я замираю, сжимаю кулаки – страх терзает сердце. Если я подойду ближе, я сгорю. Купальский огонь уничтожает всю магию, чтобы сохранить праздник священным.
– Давай! Чего ждешь?
Я узнаю голос Светко. Судорожно сглатываю и делаю еще шаг.
Огонь шипит. Длинное пламя тянется к моему лицу. Кто-то позади ахает. Они явно заметили и понимают не хуже меня: так обычный огонь себя не ведет.
Я обречена.
– Тот, кто слышит меня, умоляю, – шепчу я одними губами, стоя перед огнем. Знаю, что должна сделать еще один шаг. Огненные змеи снова тянутся ко мне, и я замираю, изо всех сил стараясь не отшатнуться. – Пусть огонь будет спокоен. Пожалуйста, какой бы бог ни спас меня. Я сделаю что угодно. Пожалуйста, не дай мне сгореть.
Еще один крик из толпы. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Жар огня струится по моей груди и животу – слишком горячий, чтобы быть приятным. Если никто не услышал мою молитву, если никто не спасет меня, это будет последнее прикосновение, которое я почувствую.
Я задерживаю дыхание и делаю еще шаг.
Глава 5
Королева
Стена пылающих языков передо мной успокаивается, и на миг я готова поклясться, что жар уходит, а на его месте появляется приятное тепло, ласкающее кожу. Люди стоят тихо, ждут с какой-то жадностью. Кажется, что мгновение, когда решается моя участь, растянулось на целые годы.
Наверняка священное пламя сейчас потянется ко мне. Запутается в моем трижды проклятом венке, лизнет злополучное мамино платье и сожжет меня целиком.
Я жду. Костер потрескивает – спокойный, теплый, а жар, который еще мгновение назад был невыносимым, теперь греет кожу через одежду. Тепло овевает шею и ключицы, а потом опускается ниже, гладит ложбинку между грудей.
Сердце колотится слишком быстро, голова кружится, но я стою не шевелясь, не смею закрыть глаза. И медленно осознаю: ничего не случится. Я еще боюсь в это поверить, но чувствую каждой косточкой.
Я в безопасности.
Те, кто смотрит, наверное, тоже это видят. Кто-то смеется, кто-то ворчит, и по толпе прокатывается ропот.
– До смерти меня напугала! – шепчет Богна, появляясь рядом. Огонь спокоен, на нее не реагирует.
Наконец я выдыхаю – долго, с облегчением – и глотаю горячий воздух. Богна берет меня за руку и уводит, словно ребенка, из света в тени. Оцепенение проходит, я качаю головой, подставляя лицо теплому ветерку.
– Что говорят? – тихо спрашиваю я.
Огонь меня пощадил, но я знаю, как опасно любое необычное поведение купальского пламени. А то, что случилось, было совсем не обычным. Никто не подумает, что эти голодные лижущие языки – просто искры от сосновых игл или сырых дров.
– Разочарованы, – сочувственно говорит Богна. – Сначала всем показалось, что огонь тебя сожжет. Это выглядело как… тянущиеся руки. Жутко. Но потом ты шагнула ближе, и все пропало. К счастью.
Ноги слабые, ужас все еще бежит по венам, но я отпускаю руку Богны.
– Спасибо. Это было… Я не знаю, что случилось.
Она вздыхает и хлопает меня по руке, серьезно глядя снизу вверх.
– Думаю, Светко тебя ненавидит. Он все время бормотал себе под нос: «Сожги ее, сожги ее, сожги ее».
Я киваю, держу спину прямо, хотя так и хочется обмякнуть от облегчения. Ненависть Светко – ничто по сравнению с тем ужасом, что я пережила. И главное: теперь никто не обвинит меня в колдовстве, раз огонь меня не сжег. Со сплетнями я справлюсь, а раз я не сгорела – никто не имеет права меня выгнать.
– Он мне сегодня нахамил. А я посмеялась над его мужской силой, – шепчу я.
Мы приближаемся к длинному столу, который ломится от еды и питья, а вокруг толпится десяток человек с кубками.
Богна сначала испуганно смеется, а потом шепчет неодобрительно:
– Будь осторожнее. Многие хотели бы говорить всё, что вздумается, но есть куча причин, почему мы этого не делаем.
– Знаю, – вздыхаю я, неловко сжимая ее плечо. Я не умею прикасаться к людям, но Богна тактильная и ждет от меня того же, так что я стараюсь. – Я исправлюсь.
Мы останавливаемся у стола, и Богна наливает нам обеим вина. Люди в основном нас игнорируют, но Чеслава – она стоит неподалеку со жрецом – одаривает меня презрительным взглядом.
– Красивые цветы, – говорит она, щурясь на мой венок.
Чеслава на двадцать лет старше меня, ее каштановые волосы тронуты сединой на висках и сейчас покрыты белым платком. На худом вытянутом лице проницательно горят темные глазки-бусинки. Раньше я недобро сравнивала ее с лошадью, но теперь у меня есть куда более веские причины ее не любить.
Например, то, что она прогнала Богну, когда та нуждалась в помощи.
– Спасибо, – отвечаю я с надменным кивком, подавляя очередной приступ паники.
Чеслава, конечно, подозревает. Она знахарка и знает не хуже меня: обычные сорванные маки не могут выглядеть такими роскошными.
Но я прошла испытание. Я в безопасности еще на год – и именно на этой мысли я сосредоточиваюсь, чтобы сердце перестало колотиться от страха.
Губы Чеславы кривятся от презрения. Ярота, жрец, бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Ему за пятьдесят, он стал нашим жрецом, как раз когда я родилась. Весна всегда говорила, что он шарлатан.
«После того как принесет жертву, последи за ним, – сказала она мне однажды. – Когда все уйдут, он заберет дохлую курицу домой и сварит суп. Настоящую жертву надо сжигать, иначе она не дойдет до богов».
Шарлатан или нет, но Яроту наши люди уважают. Однажды, в самое засушливое лето, когда дождь чуть не погубил урожай, он устроил пышное жертвоприношение – все жители собрались смотреть. Он зарезал ягненка, сжег травы, произнес витиеватые молитвы. На следующий же день пошел дождь.
Весна говорила, что он просто везучий ублюдок. Теперь я просто благодарна, что он на меня не смотрит. Огонь меня пощадил, но скажи Ярота хоть слово – меня бы все равно изгнали.
Головная боль, которая усилилась в висках после заклинания, возвращается, стучит по черепу изнутри. Я тяжело моргаю, отворачиваясь от враждебных взглядов у стола.
Боги, как же мне хочется сбежать в свою хижину! Но Богна вручает мне кубок, и я принимаю свою участь. Я должна остаться. Показываться на людях почти так же важно, как пройти купальское испытание. Если я запрусь в хижине и постараюсь всех избегать, как мне хочется, сплетни станут такими злыми, что их будет не остановить.
Люди боятся того, чего не знают. Я должна им показываться, чтобы они видели во мне обычного человека.
Боги! На что только я не иду, чтобы мои сородичи позволили мне жить среди них. Может, уйти в лес и правда неплохая идея. Наверняка получится избегать медведей и волков, и я точно знаю, что делать с нечистью. Почему-то мне кажется, что там, в лесу, было бы не хуже, чем здесь.
И все равно леденящий страх сжимает внутренности всякий раз, как я думаю, что тьма леса станет моим новым домом. Страх той ночи возвращается. Как бы я ни пыталась его отогнать – «Они мертвы, а ты жива, ты в безопасности, ты цела, у тебя нет ножа в животе», – он становится только сильнее.
И поэтому я остаюсь. Потому что трусиха.
Я уговариваю Богну пойти к ее друзьям, и она уходит, наказав мне больше не наживать врагов. Я стою в стороне – меня хорошо видно всем, кому есть до меня дело, но достаточно далеко, чтобы никто не решался со мной заговорить. Потягиваю вино, делаю маленькие глотки, но я в основном просто наблюдаю.
Зависть и тоска поднимают уродливые головы, когда я смотрю на деревенских, – они смеются и танцуют под звуки флейты и барабанов. Все ведут себя свободно, воздух полон лихорадочного возбуждения. Костры горят, медовуха льется рекой, смех и крики становятся громче и пронзительнее.
Все, что я могу, – наблюдать издалека. Меня никогда не пускали ни на одно празднество, никогда не позволяли веселиться и быть беззаботной, как все остальные в деревне.
Это так несправедливо, что хочется обругать всех и каждого.
Вскоре девицы возвращаются из леса – в новых красивых платьях, одно откровеннее другого. Они раскраснелись, заигрывают с парнями, глаза блестят от предвкушения. Купальские ухаживания уже начались: нетерпеливые руки касаются разгоряченных тел, но пока поверх одежды.
Жены подходят к мужьям – присмотреть за ними, пока те пялятся на девушек. Вскоре девицы оставляют парней и, взявшись за руки, окружают купальский костер. Золотой свет пламени ласкает их кожу и венки. Они начинают танцевать и петь в такт барабанам: зовут Мокошь даровать плодородие, а Ютренку – отложить рассвет, чтобы ночь длилась дольше.
Я стою одна, и с каждой минутой мне все тоскливее, хотя нога сама отбивает ритм. Тело хочет танцевать, и кожу покалывает от напряжения. В небе медленно поднимается Хорс, такой же одинокий, как я.
Это самая короткая ночь в году, но мне она всегда кажется самой длинной.
Вскоре Ярота отставляет кубок и, тщательно расправив складки рясы, прочищает горло – пробует голос. Значит, пришло время благословения.
Я смотрю на кольцо из пяти костров у реки. У нас не было божественных гостей уже много поколений, но каждый год мужчины почтительно складывают эти костры и поддерживают огонь всю ночь. В ночь Купалы границы между мирами истончаются, и, если какой бог соблаговолит нас посетить, он явится именно там.
Круг, конечно же, пуст. Сомневаюсь, что боги интересуются нынешними смертными.
Ярота подходит к большому костру посреди луга, и девицы, бросив танец, разбегаются. Я вздыхаю, отрываюсь от кубка и иду ближе, пока жрец закатывает широкие рукава. У него есть мешочек с травами для огня: мак, ромашка, шалфей. Они сделают дым ароматнее, а у тех, кто его вдохнет, закружится голова.
– Подходите, подходите! Возблагодарим богов за их дары и почтим их весельем и плодородием!
Люди собираются вокруг большого костра, но я держусь поодаль. Не хочу дышать этим дурманом. Я знаю: Ярота использует травы, чтобы придать себе веса, – ведь жрец должен пользоваться благосклонностью богов. Сейчас он призовет их, а потом сделает вид, что ему ответили. Люди вдохнут дым, и их посетят видения.
Хотя некоторые уже настолько пьяны, что дым им не понадобится.
Ярота затягивает песнь, просит у богов милости, благодарит каждого по очереди: Дажьбога – за тепло и свет, Мокошь – за плодородие полей и скота, Перуна – за справедливое правление. И других – всех богов на стороне Перуна, тех, кого он создал, кого принял, и его детей. Как всегда, Ярота даже не произносит имени Велеса.
Потому что люди считают это проклятием.
Закончив, жрец эффектным жестом бросает в огонь горсть трав. Пламя вспыхивает и шипит, едкий дым поднимается в небо. Я знаю, это только для вида, боги на самом деле не слушают Яроту. И все равно не могу не взглянуть на кольцо костров у реки, справа от меня.
Так хочется увидеть какого-нибудь бога. Хоть раз. Может, даже поговорить с ним, если получится. Потому что я так и не смогла стать той могущественной ведьмой, которая спасла меня в детстве. Но если не стану ею – умру. Моя двенадцатилетняя версия умрет.
Но когда я смотрю на круг для богов, он, конечно же, пуст. Как всегда.
Ярота велит всем праздновать так, чтобы угодить богам, и отходит налить себе полный кубок медовухи. Слева, в тени, собирается кучка парней: они толкаются, смеются. Льняные рубахи распахнуты, лица раскраснелись и блестят от пота. Выпивка и жар костров разгорячили их, и теперь парни рвутся в бой.
Молодые люди пытаются разглядеть новую купальскую королеву.
Поодаль, в свете небольшого костра, собрались девушки. Бросают томные взгляды на парней – прекрасно знают, что за ними наблюдают. После того как Ярота прервал их танец, девушки выбрали свою королеву. Как я и думала – это Ида.
Они раздевают ее догола.
– Коронуйте королеву! Коронуйте королеву! – скандируют девушки.
Парни шикают друг на друга и толкаются, чтобы лучше все рассмотреть.
Ида стоит голая, светлые волосы между бедрами блестят от меда. Девушки всегда кладут сладость между ног на Купалу и не думают о последствиях – лишь бы каждой достался чей-то жадный язык.
В минуту душераздирающей честности я признаюсь себе: я тоже хотела бы этого. Но не от кого-то из этих парней. Не от того, кого я знаю.
Молодые парни толкаются и спорят, их глаза блестят в темноте. Купальская королева – обычно самая красивая, самая желанная девушка. Любой расплачется от благодарности только за то, что увидел ее голой. Некоторые из парней никогда не видели девушку без одежды – для них это первый раз.
Сегодня ночью все, кроме меня, получат свое. Ида – больше других, если согласится.
«Я не завидую ей», – говорю я себе, хотя в животе скручивается что-то горькое. Сегодня ночью Ида самая красивая. Она приковывает внимание всех, она Великий Дуб, который в эту ночь растет в середине их мира. Я почти чувствую тепло той власти, которой она обладает, и знаю, что мне этого не видать никогда.
Если она – Великий Дуб, то я – корявая сосна, растущая на неплодородной почве вопреки всему. Никто мной не любуется. Никто не выбирает меня своей королевой. Это мелочно и тщеславно, но часть меня жаждет этого внимания. Просто попробовать хоть разок. Испытать однажды.
Но один раз – это все, что получит Ида. Все, что получит кто-либо еще. В следующем году Иду свергнут, ведь каждую Купалу королевой становится новая девушка.
Девушки хихикают, расправляя накидку из цветов и трав, которую сплели для своей королевы. Они нарядят в нее Иду, чтобы отметить свой выбор.
– Мы выбираем тебя, купальская королева! Позволь нам наслаждаться твоей красотой и благосклонностью. Позволь нам всем быть такими же красивыми, как ты, этой ночью.
Девушки набрасывают цветочную накидку на голое тело Иды и завязывают вокруг груди и живота, прикрывая липкие бедра. Потом запевают традиционную купальскую песню и уносят королеву в лес, где она совсем скоро будет дарить свои милости.
Ой да краше солнца дева,
На Купалу королева.
Дай же мне красы немного,
Чтоб я завлекла любого,
Чтоб глаза его горели,
Как увидит мое тело.
Ой да краше солнца девы,
На Купалу королевы.
Хохоча, девушки бегом исчезают между деревьями, и только тогда за ними бросаются парни, даже не пытаясь скрываться в тени. Они предостерегающе кричат, чтобы девушки прятались получше, если хотят сохранить свои секреты, и кое-кто из беглянок оборачивается и посылает им воздушные поцелуи.
Я вздыхаю и рассматриваю остатки вина в кубке, а в груди растет, поднимается горькое, обидное чувство. Я должна быть среди тех девушек, беззаботная и радостная, прелестная и красующаяся. Но вместо этого я должна оставаться здесь, среди взрослых, одинокая и жалкая.
Я качаю головой. Нет уж, хватит с меня унижений. Я со стуком ставлю кубок и в последний раз оглядываю горящие костры, черные силуэты елей на фоне звездного неба, галдящих пьяных людей.
Я поворачиваюсь, чтобы идти домой, и сердце подскакивает к горлу от приступа мучительного страха.
В круге костров у реки кто-то есть.
Глава 6
Боги
Я не моргаю, не дышу, не двигаюсь. Только смотрю на темные дымные силуэты – они смутно колышутся между пятью кострами. Я точно знаю: никто из них не человек. Это что-то другое.
Фигуры словно соткались из теней – плотные и в то же время невесомые. Я смотрю не отрываясь, глаза уже слезятся, а силуэты густеют и сливаются друг с другом.
И вдруг это уже не просто дым: то тут, то там угадывается рука или голова. Это человеческие фигуры.
Я моргаю – слезы застилают обзор, и я не верю глазам. Потом глубоко вдыхаю, принюхиваясь. Может, надышалась травяным дымом Яроты? Вот и мерещится всякое?
Но воздух чистый. Пахнет вином, костром и ночной речной прохладой. Я вцепляюсь пальцами ног в мокрую траву, чтобы вернуться в реальность, и снова смотрю на круг костров.
Теперь я вижу цвета и лица.
Звуки праздника за моей спиной словно становятся тише: все мое внимание направлено на тех, кто стоит в круге. На незнакомцах роскошные зеленые и синие одежды, каких я никогда ни на ком не видела. Цвета яркие, будто их забрали у листьев и небесной синевы. Ни одна краска, которую я знаю, не даст такого цвета.
Только вот лица разглядеть не удается: они словно скрыты густым туманом.
Я отмираю и делаю шаг вперед. Неуверенно. Потом еще один. Любопытство сильнее страха и желания спастись. Я иду, а в голове неверие.
Я вижу богов. Боги здесь. Я их вижу!
Но кого именно? Я щурюсь и, оставив праздник далеко позади, останавливаюсь шагах в десяти от круга из костров. Фигуры богов расплываются яркими пятнами, невозможно определить границы, где кончаются тела и начинается воздух.
– Здесь? Серьезно? – раздается ворчливый мужской голос, и я вздрагиваю. Голос мелодичный, сильный, но с каким-то эхом. Будто мы в глубокой пещере под землей.
– Глухая деревушка, где собаки лают задом наперед, – отвечает женский голос – уверенный, сильный. Тоже с этим странным эхом. Несмотря на презрительные слова, он звучит не зло, а скорее с любопытством.
– А они правда так делают? – спрашивает другой мужской голос, смеясь. Внезапный теплый ветер проносится мимо меня, колышет платье. – Странные эти смертные. Почему собаки должны быть такими… наоборотными? Они что, гадят ртом?
– Потому что это захолустье, и нет, не гадят. Это не в прямом смысле, – отвечает первый мужской, уже раздраженно. – Умоляю, Стрибог, хватит валять дурака. Посмотри лучше, какой у нас зритель.
Я ахаю. Не потому, что они меня заметили, – из-за имени. Стрибог. Владыка ветра, сын Перуна и Мокоши, один из царственных богов Вырия! Сердце грохочет в груди, будто хочет выскочить, а ноги словно примерзли к прохладной траве.
Это правда. Боги здесь.
– Какая-то взъерошенная зверушка, – говорит Стрибог, и я даже не обижаюсь, что меня сравнили с животным.
Я смотрю на пять фигур в круге, изо всех сил пытаясь разглядеть лица сквозь туман.
Потому что если среди них Стрибог – кто еще пришел? Только бы не Перун. Он ненавидит колдовство так же сильно, как своего злого брата Велеса, и поразит меня молнией за то, что я надела на голову заговоренный венок.
– Не зверушка, а девушка, – говорит женский голос, теперь с сердитыми нотками. – Это девушка. И я, между прочим, ее знаю.
Меня словно окатили ледяной водой. Что?! Она меня знает? Откуда?
– Ты ведь Яга, да? Ученица Весны? – обращается ко мне женщина.
Туман рассеивается, и я вижу ее лицо.
Боги милостивые, она так прекрасна! Высокая, статная, в длинной темно-зеленой облегающей мантии, смотрит на меня сверху вниз, вся такая царственная. Темно-коричневая кожа сияет, как начищенный металл, белые волосы струятся по спине красивыми волнами. Я не знаю, кто она. Ни одна из знакомых мне богинь так не выглядит, но наши сказания древние, и некоторые забылись. Может, Ютренка? Или Мокошь? Или какая другая богиня решила сменить облик?
– Да, моя госпожа, – отвечаю я чужим, отстраненным голосом.
– Давно тебя не видела, – говорит богиня, пристально рассматривая меня с головы до ног. – Ну и ну, а ты выросла!
Потом ее взгляд останавливается на моем венке, глаза сужаются. Я вздрагиваю, ладони потеют от нового страха. О боги, а вдруг она тоже ненавидит магию, как Перун?
Она скалится в широкой ухмылке, и сердце мое прыгает еще быстрее. У нее острые зубы, она точно богиня? А вдруг кто-то другой? Какая-нибудь нечисть вроде стриги или упыря?
– Воланд, это она, – говорит женщина через плечо.
Высокая тень, стоящая позади всех, шевелится. Раньше я не обращала на нее внимания: в отличие от других, ярких фигур, это просто темный угрожающий силуэт. Лицо скрыто туманом, тело крупнее, чем у других богов.
Теперь Воланд завладел всем моим вниманием, и сердце уходит в пятки.
Колени слабеют, я еле держусь на ногах. Часть тумана рассеивается, и я вижу очертания большой головы. От висков расходятся две симметричные штуковины – черные, замысловато изогнутые, с большими и маленькими ответвлениями.
Это рога. Самые большие, какие я только видела. Но не оленьи. Существо стоит прямо, на двух ногах, возвышаясь над остальными богами. Оно почти на две головы выше меня, не учитывая рогов.
– Она самая, – отвечает глубокий, рокочущий голос, от которого у меня волосы на затылке встают дыбом.
– Быть того не может, – говорит Стрибог, поворачиваясь к темной фигуре Воланда. – Мы тащились сюда из самой Славы только ради того, чтобы ты заявил права на эту замухрышку? Ты уверен, что это она?
Заявить права? Из Славы? Я не понимаю, о чем он говорит, – кровь шумит в ушах, искажая звуки. Ноги трясутся, я не могу с собой совладать. Я просто в ужасе и совершенно ничего не соображаю.
Я не знаю никакого божества по имени Воланд. Тени вокруг него не рассеиваются, лица не видно, а я жадно разглядываю остальных, благо туман над ними тает.
Стрибог красивый. Волосы золотые, как спелая пшеница, борода чуть темнее и аккуратно подстрижена, глаза синие, как высокое летнее небо, и он нетерпеливо щурится. Явно меня оценивает. Но вроде добрый. Веселый.
Позади него стоит другой мужчина. Этот неприятный. Высокий, серебристые волосы коротко острижены, глаза красные. И не от огня – они правда красные. Я даже замечаю серебристый отлив на скулах. Похоже на чешую.
Движение внизу привлекает мой взгляд, и я с трудом сдерживаю крик – за его ногами качается толстый серебряный хвост. Что это за напасть такая?
– Прости нас, дорогая, – приближаясь, говорит прекрасная беловолосая женщина.
Мне хочется отступить, но я заставляю себя не двигаться. «Никто не может выйти из круга», – напоминаю я себе. Я в безопасности. Пока не зайду внутрь, они меня не тронут.
– За что? – спрашиваю я и сама удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.
– Мы знаем твое имя, но не представились. Меня зовут Ния.
У меня расширяются глаза, а кулаки сжимаются, и женщина кивает с острой усмешкой. Ния. Богиня смерти, та, кто встречает души умерших в Нави. Весна говорила, что не уверена: Ния – бог или богиня. Эта деталь затерялась в древних сказаниях.
Но теперь я знаю. Это богиня. Безумно красивая и опасная, как острый нож.
– О, не смотри так испуганно, маленькая ведьма, – смеется Ния. – Я не приношу смерть людям. Там, откуда я родом, меня зовут Матерью Навок.
И тут я понимаю, откуда она меня знает, и сердце колотится еще сильнее. Навки – это души младенцев и маленьких детей. Тех, кто родился мертвым, умер во время выкидыша или погиб из-за лихорадки в раннем возрасте. Я приняла достаточно родов и видела много мертвых младенцев. Если Ния приходила за их душами, то, конечно, меня видела.
Навки иногда навещают родителей осенью, на праздник Деды. Они кружат в небе маленькими черными птицами и прощально кричат.
– Что с ними происходит? – спрашиваю я, приближаясь почти к самому костру и ощущая голыми коленями жар. – После того, как ты их забираешь?
Ния улыбается и тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки, но ее рука останавливается у невидимой черты круга.
– О да, ты всегда была такой сострадательной, правда? Заворачивала их тельца в лучший лен, какой могла найти. Что ж, тебе будет приятно узнать: я забочусь о них там, в Славе. Я их ращу.
– Чтобы они стали твоей маленькой армией, – бормочет Стрибог, хмурясь в сторону Нии.
– А Стрибога ты уже знаешь, – плавно говорит она и даже бровью не ведет, будто не слышала его слов.
Я моргаю, не зная, что и думать. Армия? И что такое Слава? Я знаю о Вырии и Нави – две земли богов, первой правит Перун, вторая принадлежит Велесу.
Может, есть и третья? Почему никто о ней не знает?
– А это Фосс, дракон, – говорит она, махнув рукой назад, на мужчину с красными глазами и серебряным хвостом. – Он сейчас в своей меньшей форме, потому что бо́льшая не влезла бы в этот жалкий кружок, который вы, смертные, для нас сложили.
Ния недовольно кривит рот, и я понимаю, что ей не нравится сидеть в круге. Но это понимание быстро тонет в трепете и тревоге. Я понятия не имела, что драконы умеют говорить и менять облик.
Хуже того – драконы служат Перуну. Они создают бури и насылают наказания на несправедливых. А Ния назвала меня ведьмой. Этого уже достаточно, чтобы заслужить самую суровую кару.
Этот дракон опасен. И я очень надеюсь, что он, как и богиня смерти, не может выбраться из круга.
Ния не дает мне впасть в панику, указывает на высокую стройную женщину, которая смотрит на меня большими темными глазами.
– И не смущайся нашей тихой подруги. Она вообще редко говорит, а со смертными – никогда. Она Рожаница, но я не знаю, которая именно. Они все на одно лицо в любом случае.
Я сжимаю губы, чтобы не закричать. Сестры Рожаницы – царственные богини, хоть и рождены не в браке. Я смотрю на нее, а она смотрит на меня – печальная, безучастная.
Рожаница такая бледная, что даже луна на ее фоне кажется темной. Я видела такую бледность только на мертвых лицах. Длинные черные волосы, заплетенные в две толстые косы до пояса, красиво очерченный рот с опущенными уголками, стройное тело с гибкой талией, которую подчеркивает простое белое платье, подвязанное красным поясом. Скорее призрак, чем богиня.
Одна из трех сестер, рожденных Мокошью и ее сыном Родом. Само существование Рожаниц – кровосмесительное преступление, поэтому их изгнали в Навь, и они не видели солнца до тех пор, пока Перун не дал им место в Вырии.
– Я… эм… Спасибо, что пришли, – говорю я.
Моя тревога растет с каждой секундой.
Сестры Рожаницы, говорят, отмечают судьбу каждого смертного после рождения. Они собираются у колыбели новорожденного и ставят ему на лоб невидимую метку – какая жизнь ждет малыша.
Богиня так пристально смотрит на меня, что по спине ползут мурашки. Интересно, что она видит? Какую метку поставили мне она и ее сестры?
Рожаница не отвечает, только отводит взгляд и начинает разглядывать ближайший костер. Я с тревогой замечаю, что он почти погас и, если никто не подбросит дров, скоро потухнет.
Темная фигура позади всех шевелится, и у меня от страха екает сердце. Но, решив идти до конца, я откашливаюсь и говорю:
– А это… Воланд.
