Голос не срывается, хотя имя обжигает язык, как только я его произношу. Будто оно само – оружие и предупреждение.
Я хочу верить, что такого не может быть, слова не жгут и не ранят.
Но потом чувствую во рту вкус крови.
– Смело с твоей стороны произносить его имя, – смеется Ния, оглядываясь через плечо на темную рогатую фигуру.
И тут наконец туман спадает. Я смотрю на голову божества и не могу отвести взгляд, не могу моргнуть, даже когда глаза начинает жечь той же болью, которой его имя порезало язык.
– Осторожнее, а то истечешь кровью, – предупреждает Ния, но я не слушаю.
Первобытный ужас охватывает меня, ноги немеют, от ступней вверх ползет холод – к бедрам, животу, рукам, лицу.
Я пытаюсь моргнуть – не получается. Глаза щиплет, но я не могу их закрыть, и что-то теплое течет по щеке. Не могу пошевелиться.
Не могу отвести взгляд.
Его присутствие давит. Он не такой высокий, как дерево, но мощь тела и рогатая корона над головой заставляют казаться именно деревом. Мертвым, проклятым деревом – потому что в нем нет цвета, нет жизни, только угроза обернулась вокруг него темным одеянием.
Черная одежда похожа на лохмотья из дыма, но под ними я вижу кожу. Темно-серая, поблескивает, будто покрыта пеплом мертвых. Ногти – черные когти, толстые и острые, как у зверя. Пальцы длинные, темно-серые, крючковатые.
Дым на миг развеивается, и я вижу мужскую наготу. Я пытаюсь закрыть глаза от стыда, но будто магическая сила держит их открытыми. Я вижу толстую черную плоть и кольцо шипов у основания, там, где у смертных мужчин растут волосы.
Шипы опоясывают основание его ствола, словно маленькая корона.
Дым снова набегает, прикрывает низ фигуры, и мой взгляд поднимается выше, несмотря на весь мой страх. Я рассматриваю упругий поджарый торс, который из-за высокого роста божества кажется мощным. Широкие плечи, красивые руки – у смертного мужчины они бы радовали глаз, но у него кажутся неправильными. Осколок красоты среди смерти и ужаса.
Когда я смотрю ему в лицо, крик – болезненный и острый – застревает в горле. Я словно подавилась его именем и своей кровью. Мое тело больше не принадлежит мне. Мной управляет кто-то другой – наверное, он.
Его глаза ослепительно яркие на темно-сером лице. Радужки глубокого желтого цвета. Цветные пятна кружатся и пульсируют в гипнотическом танце, ловят мой взгляд. Я смотрю, тело немеет все сильнее, разум мутнеет. По щекам течет теплая влага, и откуда-то издалека до меня доносится встревоженный женский голос – кажется, просит кого-то остановиться.
Я не слушаю. Я разглядываю остроконечные уши, крючковатый нос и жестко очерченное лицо – острые скулы, сильная челюсть. На этом лице рот удивительно красивый. Полный, сочный, идеальной формы. Черный на темно-сером.
Тонкая красная линия там, где смыкаются губы, – единственное цветное пятно, кроме демонических желтых глаз.
Что-то холодное хватает меня за затылок и заставляет опустить взгляд. Дыхание со свистом вырывается из горла, я наконец моргаю, и глаза застилает красная пелена.
Остальные боги расступились, и я вижу его ступни.
Только это что-то другое. Это копыта. Черные ноги мускулистые, толстые. Сзади, у бедер, качается длинный безволосый хвост с треугольным заостренным кончиком, похожим на наконечник стрелы.
Позади меня кто-то кричит. Наверное, остальные наконец заметили богов.
Глава 7
Вино
– Умойся, глупая девчонка, – шипит Ния.
Крики становятся громче, музыка срывается в хаос – флейты визжат, барабаны бьют вразнобой и неровно.
Я отвожу взгляд от демона и снова чувствую свое тело. Вытираю со щеки влагу и вижу темно-красную кровь.
– Давай же, – говорит Ния, и ее голос мощным ударом бьет в грудную клетку и хватает за сердце.
Я ловлю ртом воздух, бреду к травянистому берегу реки, потом встаю на колени и быстро смываю кровь с лица.
Руки трясутся, тело слабое и дрожащее, как в лихорадке. Сердце сбилось с ритма, мечется в панике. Я сплевываю в реку, и плевок темный от крови. Я не могу поверить, но и не верить не могу – доказательство слишком очевидное. Произнесешь его имя – и язык закровоточит, посмотришь на него – заплачешь кровавыми слезами.
И все равно он заставляет меня смотреть. Если бы одной внешности было недостаточно, чтобы убедить меня, что он демон, этот поступок все объяснил бы. И тем не менее Стрибог и Ния, кажется, знают его и относятся к нему как к равному. Или, может, даже как к высшему?
Ничего не понимаю.
Я встаю и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Хаос постепенно стихает, и я решаюсь оглянуться. На безопасном расстоянии от богов, но достаточно близко, чтобы все видеть, собралась молчаливая напряженная толпа. Чуть впереди деревенских стоит Ярота, беспомощно сжимая свой посох.
Очевидно, он не знает, что делать.
Я осмеливаюсь взглянуть внутрь круга, готовясь к жжению в глазах, но демон снова окутал себя тенями. Теперь я даже его силуэта не вижу – просто грозное черное облако позади других фигур. Если бы я не знала, что он там, никогда бы не догадалась, что божеств пять.
Думаю, он прячется от остальных людей. А мне открылся. И даже заставил смотреть. Зачем?
Затылок покалывает. Я отвожу взгляд, вытираю мокрое лицо и нервно поправляю венок. Потом снова смотрю на костры, особенно на тот, который шипит и чадит, испуская больше дыма, чем жа́ра.
– Эм… Что будет, если он погаснет? – шепчу я, надеясь, что боги услышат, но не смертные.
Люди и так наверняка обвинят меня во всех грехах, ведь я заговорила с богами раньше жреца.
Никто не отвечает. Ния обращается к толпе.
– Спасибо, что пригласили нас провести с вами ночь Купалы, – говорит она ясным, сильным голосом, который слышно даже на дальних краях луга. Не знаю, магия это или обаяние, но она говорит так, будто привыкла обращаться к большим собраниям.
– Благодарим вас, о благословенные, – отвечает Ярота дрожащим голосом, даже вполовину не таким громким, как у Нии. И все же он, кажется, нашел верный путь. – Мы не удостаивались такой чести много жизней, божественные. Прошу, скажите, что вам нужно.
– Пусть костры горят. Если погаснет хоть один – мы покинем это место, – тут же отвечает Ния.
Я вдруг понимаю, насколько подозрительно близко стою к кострам, и медленно делаю шаг назад. Потому что надо убраться в толпу.
В толпе безопаснее.
Как только я об этом думаю и делаю еще один осторожный шаг, над левой грудью взрывается боль – будто нож полоснул по коже. Я шиплю от неожиданности и поднимаю взгляд. Пара глубоких желтых глаз устремлена прямо на меня. Они вспыхивают в черном дыму и исчезают.
«Не смей убегать».
Я замираю в ужасе и нерешительности. Даже не знаю, откуда мне известно, что он хочет именно этого. Меня нестерпимо тянет ощупать грудь и проверить, не выступила ли кровь там, где пульсирует острая боль, но я не смею шевельнуться, даже опустить взгляд. Внутренности скручиваются тугими узлами тревоги, потому что я понимаю: костры на самом деле их не удерживают.
Его магия явно может пересекать линию огня.
– Светко, Даробор, – быстро зовет Ярота. – Подбросьте хвороста, чтобы наши гости могли остаться и благословить нас своим присутствием. И спасибо тебе, о могучая… – Он хмурится, пытаясь понять, с кем говорит. Не получается – как и у меня.
– Я Ния, владычица последнего вздоха, – говорит богиня, и ее голос вдруг становится добрее, мягче – словно нежная ласкающая рука. И все равно разносится далеко.
Люди ахают, некоторые сразу падают на колени. Ния улыбается, не показывая зубов.
– Спасибо тебе, о могучая, прекрасная богиня Ния! – восклицает жрец, выпрямляясь.
Думаю, Ярота наконец осознаёт: он делает то, чему были посвящены вся его жизнь и призвание, – говорит с богами. Он источает гордость и чувство собственной важности, когда Ния с милостивой улыбкой склоняет голову.
Тем временем мужчины, которым Ярота приказал подбросить дров, не торопятся. Я вижу возню в толпе, красное лицо Светко мелькает тут и там – Даробор пытается вытащить его к кругу. Оба не хотят, но Даробор – мужик ответственный, один из немногих, кто уважает свою жену и не злоупотребляет выпивкой. Он не ослушается прямого приказа жреца.
Светко – кусок дерьма и трус. И к тому же слабее Даробора. Тот вытаскивает его из толпы и, как только они оказываются на виду и негде спрятаться, отпускает его. Светко выпрямляется, делая вид, что его не пришлось тащить силой.
– Я думал, смертные любят нас, – бормочет Стрибог.
Я не могу понять, правда ли он раздосадован или просто насмехается.
– О, любят, – с явным презрением отвечает дракон. – Пока мы держимся подальше и не показываем лиц.
Я поворачиваюсь, чтобы возразить – это же неправда, – но осекаюсь. Даробор и Светко подходят к куче хвороста на краю луга. Они напряжены, глаза полны страха. Ярота выглядит гордым, но лицо выражает крайнюю настороженность.
А люди за его спиной смотрят на богов широко раскрытыми испуганными глазами – явно на грани ужаса. Они не убегают только потому, что никто не бежит. И все же у меня отчетливое чувство: любой громкий звук может спровоцировать их на паническое бегство, как стадо овец.
– Яге мы нравимся, – говорит Ния с игривой улыбкой и смотрит на меня. Я вижу лишь краешки острых зубов. – Она не боится.
– Нет, не боюсь, – честно отвечаю я. – Я в ужасе.
Стрибог вдруг смеется, тепло и приятно.
– Ты хорошо это скрываешь, – говорит он и заговорщически подмигивает.
Мимо моего лица проносится нежный ветерок, легко касается щеки. А мгновение спустя Стрибог ругается, хватается за бок, морщится от боли и резко поворачивается к угрожающему темному облаку позади себя.
– Какого хрена это было?
Воланд не отвечает. Тошнотворное осознание ползет вниз по позвоночнику. Думаю, мой разум пытается забыть о нем на фоне всего происходящего, и когда он скрывает свое присутствие, это легко. Но, может, мне стоит заставлять себя постоянно о нем помнить.
Почему-то я знаю: он самый опасный из богов. И если я не ошибаюсь, Стрибог только что коснулся меня с помощью ветра, которым повелевает, а Воланд наказал его. Это делает его еще страшнее. Потому что одно дело – когда он заставляет меня, смертную, истекать кровью и страдать.
Но Стрибог – бог. Мысль, что Воланд может навредить богу, ворочается в моей голове тяжелым камнем с острыми гранями. Как такое возможно? Ведь Воланд – никто. В наших сказаниях и народных преданиях нет никого с таким именем и уж точно никого, кто бы выглядел как он. Если только…
Я снова смотрю на темное облако, вспоминая, что видела. Когда у меня кровоточили глаза и сердце колотилось от ужаса, я не могла по-настоящему осознать это. Но теперь я вспоминаю очертания его фигуры, цвет кожи, хвост, копыта. Удивляют и рога, потому что Весна всегда говорила: у него рога, но она могла и ошибаться, правда?
Все остальное точно как в сказаниях. Ну, кроме имени, но, как я ни стараюсь вспомнить все детали, кажется, в историях никогда не упоминалось его имя. Даже просто назвать его дьяволом означало навлечь зло на свой дом.
Неудивительно, что его истинное имя забыли.
Я смотрю на дым, который окутывает божеств, и мое дыхание учащается, тяжелеет, горло сжимается, ноги напрягаются от желания бежать. Очень хочется пнуть один из костров – тот, что ближе к реке, – прямо в воду, чтобы он погас и Воланд ушел.
Потому что он – дьявол. Самый злой, ужасный, отвратительный из демонов. Тот, кто повелевает мухами и прочей нечистью. Тот, кто пьет кровь не для выживания, как упыри, а ради удовольствия.
Тот, кто убивает взглядом и проклинает все, к чему прикасается.
И по какой-то непостижимой причине он заинтересовался мной. Колени подкашиваются, горло перехватывает, и я судорожно сглатываю, но становится только хуже.
Особенно когда тени на миг развеиваются и показываются желтые глаза, которые все еще устремлены на меня. Мои глаза резко начинает жечь, и тени снова сгущаются, пряча Воланда.
Я вздрагиваю, но остаюсь на месте – помню, что его сила легко до меня дотянется. Бежать бесполезно. Я должна найти другой способ ускользнуть от его внимания.
Подходят Светко и Даробор, таща по несколько сухих поленьев. Будь я чуть меньше напугана и встревожена, я бы рассмеялась, глядя, как они неуклюже пытаются закинуть дрова в огонь, не подходя слишком близко к кругу.
Стрибог выглядит и веселым, и сочувствующим одновременно: его рот кривится в жалостливой улыбке. Но Фосс, дракон, не жалеет людей. Одним длинным шагом он оказывается у самого края круга, как раз когда Светко низко наклоняется к земле за очередным поленом. Когда мужчина бросает его в пламя и выпрямляется, дракон оскаливается, обнажая клыки, и шипит.
– Твою мать!
Светко падает на задницу, его рот широко открывается в ужасе, а глаза буквально вылезают из орбит. И неудивительно, при такой-то чешуйчатой клыкастой морде с красными глазами и страшном шипении.
Если бы у меня осталась хоть капля самообладания или спокойствия, я бы сдержалась. Но их нет, и я разражаюсь смехом. Светко выглядит совершенно безобидным: растрепанные волосы, искаженное ужасом лицо, ноги враскоряку. Сидит в траве и таращится на дракона, который, наверное, просто хотел пошутить.
Но когда Светко переводит выпученные глаза на меня, его лицо меняется. Теперь на нем нет страха, только ненависть. Перемена такая быстрая и резкая, что я моргаю, а смех застревает в горле.
Ой-ой. Не стоило так хохотать.
Светко ничего не говорит, просто неловко поднимается и скованными движениями берет еще одно полено, чтобы подбросить в следующий костер. Закончив, он бежит мимо меня, толкает плечом и шипит в ухо:
– Ты за это заплатишь.
Светко и Даробор спешат обратно к людям – искать безопасности в толпе. Я медленно отступаю от круга, надеясь скрыться в тенях, но все уже меня видели. Страшно подумать, что будут говорить люди после Купалы. Станет ли это последней каплей? Станет ли моя близость к богам, которых все боятся, веской причиной, по которой меня наконец выгонят из деревни?
Или это может стать моим спасением? В конце концов, богов почитают.
В любом случае уже слишком поздно что-то делать. По крайней мере, я не внутри круга. Думаю, я бы обмочилась от страха, если бы что-то заставило меня оказаться в ловушке вместе с ними.
– Спасибо, дорогие друзья, – ласково произносит Ния.
Ярота кланяется так, словно это он самолично подбросил дров во все костры, которые разгораются сильнее и весело потрескивают.
– Можем ли мы предложить вам угощение и напитки? – спрашивает жрец окрепшим голосом. А он неплохо освоился. Ну хоть один человек в деревне рад божественному визиту.
– Принесите нам пять кубков вашего лучшего напитка, – говорит Ния. Ее требование звучит естественно, словно она привыкла отдавать приказы.
Ярота низко кланяется. Ния отступает – явно закончила говорить. Я не могу не восхищаться ее манерами, уверенностью и этой аурой определенности. Она именно там, где хочет быть… или идеально это изображает.
Хотела бы я когда-нибудь обладать такой царственной аурой.
– Я не буду пить их пойло, – бормочет дракон. Я фыркаю от его грубости, и он резко вскидывает на меня глаза. – Если тебе есть что сказать, смертная девчонка, говори вслух.
По позвоночнику пробегает холодок. Я выпрямляюсь и смотрю на божество, изо всех сил делая вид, что не боюсь.
– Я думала, у высших существ вроде вас манеры лучше, чем у смертных. Я разочарована, – говорю я, чувствуя, как сердце подпрыгивает и удушающе стучит где-то в горле. – И наша медовуха и сливовое вино довольно хороши, спасибо.
Тем временем Ярота оглядывается, явно озадаченный. Он пытается решить, кому подавать вино. Наверное, считает, что делать это самому ниже его достоинства, или, может, боится подходить к богам. Вероятно, и то и другое.
Мне снова хочется фыркнуть, но я сдерживаюсь. Все, чего я хочу, – это быть незаметной, в безопасности, однако каждое мое слово и жест лишь привлекают больше внимания.
– Ну а что, если наша прелестная… – начинает Ярота, останавливая взгляд на ком-то в толпе.
– Вино должна подать Яга! – прорывается громкий голос Светко. – Пусть хоть раз будет полезной!
– Этот тебя действительно недолюбливает, – тихо бормочет Стрибог.
Я вздрагиваю: бог стоит так близко, насколько позволяют костры.
Это еще мягко сказано.
Ярота выпрямляется:
– Так тому и быть! Яга, принеси лучшего вина для наших гостей!
Я вздыхаю, киваю и подбираю подол, чтобы быстро пройти к столу с кубками и напитками, как вдруг из толпы раздается протестующий крик:
– Нет! Если кто и должен подавать вино богам, так это купальская королева!
Толпа гудит и расступается, открывая раскрасневшуюся, красивую, с алыми губами Иду. Она вызывающе смотрит на меня прищуренными глазами.
Стрибог смеется, теплый ветерок путается у моих босых лодыжек.
– Бойкая штучка, а? Я всегда хотел выпить из рук королевы.
Он подмигивает мне, и я скриплю зубами. Всего минуту назад я не желала делать этого, но теперь мне больше всего на свете хочется быть той, кто вручит богам кубки с вином. Особенно Ние.
Хотя, может, не Воланду. Я опускаю подол и киваю, уступая Иде. Но как только делаю шаг назад, глубокий, леденящий кровь голос произносит:
– Я приму кубок из рук Яги.
Воздух замерзает от его угрожающей мощи.
Глава 8
Кровь
Стрибог присвистывает.
– Ты и правда не шутил насчет того, чтобы заявить права на смертную.
Кажется, он удивлен и даже немного впечатлен.
Тем временем деревенские в панике. В толпе раздаются пронзительные крики, люди вздрагивают. Некоторые жмутся друг к другу, пытаясь стать как можно более незаметными, а некоторые вытягивают шеи – хотят разглядеть обладателя ужасного голоса.
– Прекрасно, – бормочу я, сжимая кулаки, чтобы побороть собственную дрожь. – Как будто им нужна была еще одна причина меня ненавидеть.
Ида гордо выпрямляет спину и идет, покачивая бедрами и высоко подняв голову в красивом венке. Она встает к кругу ближе, чем я, и смотрит прямо на богов. Смело оглядывает их, всматривается в каждое лицо, кроме Воланда – он все еще скрыт тенями, – и плавно кланяется в пояс.
– Я принесу вам лучшую медовуху, которую делает моя семья, – говорит она, выпрямляясь.
Прежде чем уйти, Ида бросает на меня надменный взгляд. Я стискиваю зубы, поворачиваюсь к черному облаку и, приказав своему телу замереть, впервые обращаюсь к нему напрямую:
– Ты тоже будешь пить лучшую медовуху ее семьи?
Я стараюсь, чтобы голос звучал вежливо, но сердитые нотки все же проскакивают. Мне надоели страх и постоянное смятение в теле. Я запираю все это глубоко внутри и дышу медленно и ритмично, стараясь держаться спокойно.
И все равно гнев не пропадает, только усиливается. Мне не нравится, когда мной командуют, как этот Воланд. Словно меня здесь нет. Хотя, по правде говоря, я вообще плохо воспринимаю приказы. Весна называла меня ужасным упрямым ребенком каждый день до самой своей смерти.
– Нет. – Воланд говорит тихо, его слова предназначены только мне, но все равно по спине ползут холодные мурашки, а в ушах начинается неприятный звон. – Я выпью твоего вина.
– Оно кислое, – мгновенно отвечаю я. – Никто его не любит.
Я сама делаю ежевичное вино. Мне оно очень нравится – терпкое и свежее, и, в отличие от других напитков, не так быстро мутит разум. Я всегда жертвую три бутылки на каждый праздник Купалы и две обычно забираю домой. Некоторые считают, что мое вино отравлено. Но в целом люди предпочитают более сладкие и крепкие напитки, вроде медовухи Иды.
Еще одна причина, почему она королева, а я – нет.
– Ты хочешь, чтобы я повторил? – спрашивает он еще более неприятным от нетерпения голосом.
– Хорошо, – цежу я сквозь зубы. Боги, как же он пугает! И все равно у меня огромное желание показать ему, что он мной не управляет. Что я не та, на кого можно заявить права. Это желание делает мой тон резким и неуважительным. – Тогда ежевичное вино для тебя.
Я отворачиваюсь так, что юбки взметаются. Не делаю и полшага, как жесткая сокрушительная сила хватает меня за затылок и разворачивает обратно. Я сдавленно шиплю от усилия и боли, потом стискиваю зубы, чтобы сдержать всхлип.
Проклятье, как же больно!
– Ты будешь обращаться ко мне с уважением и по имени, – говорит Воланд низким угрожающим голосом.
Дрожь бежит по моей шее.
– Нет. Оно режет язык, – немедленно отвечаю я. Мой гнев растет в ответ на боль.
Желтые глаза Воланда вспыхивают сквозь завесу дыма. Я быстро опускаю веки, чтобы защитить себя от его причиняющего боль взгляда.
Внезапно мое тело сжимают со всех сторон, словно закутывают в плотную ткань.
– Открой глаза, – говорит он.
Голос ввинчивается в голову, как жужжание мух.
– Не открою. Это больно, – говорю я сквозь стиснутые зубы.
Хватка на затылке не ослабевает. Мне нужно держаться твердо, сопротивляться боли и не издавать унизительных звуков.
– И будет больно, пока ты не выработаешь невосприимчивость к моему взгляду. Открой глаза.
Я качаю головой и, часто дыша через нос, сжимаю колени, чтобы не тряслись.
– Мне не нужно вырабатывать невосприимчивость к тебе. К рассвету ты уйдешь.
Он молчит.
Я смотрю сквозь щелочки глаз вниз, чтобы случайно не увидеть его лицо. Потом открываю их шире и нервно сглатываю. Нет ничего: ни луга, ни травы под босыми ногами, ни реки. Все вокруг меня окутано темными мягкими тенями, скользящими по коже, как перья.
Единственный источник света – небольшой костер, разделяющий нас. Граница.
Когда я на миг поднимаю взгляд, я вижу Воланда полностью открытым и обнаженным передо мной. Кажется, он набросил на нас обоих тени, чтобы никто не видел меня, как не видят его.
– Мы вне времени и скрыты от всех, – говорит он.
Голос терпеливый, но с оттенком раздражения. Думаю, он ненавидит объяснять, но заставляет себя делать это ради меня.
Интересно, почему?
– Вне времени? – повторяю я, глядя на его грудину. Это самое безопасное место, потому что смотреть в глаза больно, а смотреть на наготу Воланда тревожно и жарко.
– Да. Время остановилось для всех за пределами теневого убежища. Мы можем говорить, не боясь, что нас услышат или потревожат.
Я напрягаю слух. Абсолютная тишина. Единственные звуки, которые я слышу, – медленное, ровное дыхание Воланда и стук моего сердца, перемежающийся с моим частым поверхностным дыханием.
Тишина давит, но удивительно успокаивает. Плечи опускаются, я расслабляюсь. После шума Купалы этот миг покоя – подарок.
– Ты остановил время, – бормочу я под нос и тут же каменею от осознания.
Время. Он повелевает временем.
Я резко вскидываю голову и смотрю прямо в его яркие желтые глаза. И сразу же по щекам течет кровь. Но мне плевать на боль и на то, насколько это жутко. Ведь у Воланда, ужасающего демона, который почему-то хочет меня, есть то, что мне нужно, чтобы спасти себя.
– Ты можешь перемещаться в прошлое? – спрашиваю я, задыхаясь от своего открытия.
Он склоняет голову набок, его темно-серый лоб морщится в раздумье. Я не прерываю зрительный контакт, даже когда боль проникает глубже в глаза. Кажется, будто две толстые горячие иглы пронзают мои зрачки, – чем дольше я смотрю, тем глубже они входят.
– Зачем? – спрашивает он. – Тебе нужно посетить прошлое?
Боль становится ярче и горячее, глаза сильно кровоточат, теплые струйки текут по щекам и капают на платье. Но мне все равно. Он – решение, которое я искала все это время. Тот, кто спасет мне жизнь.
Но он также самое опасное и неприятное существо, которое я знаю. И не сомневаюсь: Воланд никогда не даст мне ничего просто так, только лишь потому, что я попрошу. Я должна быть умной. Хитрой.
– Да так, любопытно, – говорю я, старательно изображая безучастность.
Его полный рот расплывается в широкой ухмылке, обнажая красные десны и белые зубы. В голове снопом белых искр взрывается боль, и я отшатываюсь. А потом все проходит. Давление исчезает, я смаргиваю красную пелену и чувствую, что глаза ощущаются как прежде: целыми и с нормальным зрением. Осталось лишь слабое покалывание – как эхо пронзающей агонии.
– Видишь? – говорит Воланд. Его до ужаса толстый черный язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу. – Теперь ты можешь смотреть на меня без боли. То же самое мы сделаем с моим именем. Повтори его несколько раз подряд, и оно перестанет причинять тебе боль.
Я моргаю снова и снова, окончательно рассеивая кровавую пелену. Потом осматриваю себя. Как и подозревала, платье испорчено.
– Нет, спасибо, – говорю я, настороженно поднимая взгляд. – Я и так уже потеряла много крови.
– Ты не брезгливая, – говорит с усмешкой Воланд. – Может, тебя просто не тянет называть меня этим именем? У меня есть много других, так что выбирай: Дьябел, Чарт, Кусый, Шатан, Лохели…
Я качаю головой. Он смеется – тепло и приятно. Явно наслаждается собой, а вот я напряжена и напугана. Кровь, высыхающая на коже, заставляет чесаться.
Глаза Воланда сверкают – холодная искра в центре демонической желтизны. Он поднимает руку. Медленно тянется через разделяющий нас костер. Я молча смотрю на его большую, но грациозную кисть, оканчивающуюся этими звериными когтями, и, когда она почти касается моей груди, судорожно отшатываюсь.
Нет. Так нельзя. Он не может пересечь круг.
Спиной упираюсь в мягкую, но неподатливую стену теневой ткани. Я не могу высвободиться, как бы ни старалась, и тревога растет. Его рука все ближе. Я в ловушке. Полностью в его власти.
Воланд сгибает пальцы и проводит костяшками по моей щеке, убирая кровь. Его прикосновение нежное, кожа теплая, и все равно мне хочется кричать от ужаса, когда я понимаю, что происходит.
Его рука пересекает границу без малейшего усилия. Он покинет круг, если захочет.
– Ты не можешь… – начинаю я, но осекаюсь.
В горле пересохло, сердце колотится лихорадочно быстро. Глаза Воланда закрываются, когда он подносит окровавленный палец ко рту.
Желтое свечение гаснет, и он выглядит гораздо менее демоничным.
Пока не слизывает кровь медленным непристойным движением языка. Меня мутит, я сглатываю, пытаясь удержать тошноту. Когда палец становится чистым, глаза Воланда открываются. Взгляд кажется мягче и каким-то затуманенным.
– Давно я не пил крови смертных.
Прежде чем я собираюсь с мыслями, чтобы ответить, он взмахивает пальцами, и в воздухе появляется прекрасный хрустальный кубок, сияющий тысячью граней. Воланд ловко перехватывает его и делает мне призывный жест другой рукой.
Что-то щекочет мою щеку и живот там, где липкая кровь заставила платье прилипнуть к коже. Я с ужасом наблюдаю, как пятна внезапно поднимаются. Тысячи багровых капель парят в воздухе. Они сходят подчистую – ни капли не остается на одежде и коже. Платье снова чистое.
После мгновения совершенной тишины кровь летит по воздуху и с тихим плеском наполняет хрустальный кубок. Воланд подносит его ко рту и пьет.
Ужас этого зрелища ввергает меня в панику.
Я хочу бежать.
Поворачиваюсь и наваливаюсь телом на черный барьер. Он не поддается, сопротивляется в ответ тем сильнее, чем яростнее я пытаюсь пробиться. Я колочу по нему кулаками, но это как бить в бесконечную груду перьев, под которой нет ничего твердого.
Я не могу пересечь его. Поэтому в изнеможении оседаю, но отказываюсь смотреть, как дьявол пьет мою кровь. Я стою к нему спиной.
Когда рука обхватывает мое горло сзади и дергает, я понимаю свою ошибку.
Никогда не поворачивайся спиной к дьяволу.
Я задыхаюсь, а Воланд сжимает мое горло и оттаскивает назад. Бедра сзади обдает жар, и я с усилием поворачиваюсь, чтобы избежать ожога. Большая рука Воланда скользит мне на затылок и замирает. В моем взгляде куда больше смелости, чем я чувствую.
Его черный рот запачкан моей кровью.
