— До следующего раза, Джан, — в её голосе — улыбка. — Ищи меня. У тебя ещё три недели.
Кладут трубку.
Он смотрит на фото. На тень. На ноги. На грудь, отражённую на стене. Сжимает телефон.
— Найду, — говорит он в пустоту. — Обязательно найду.
***
Адель.
Она сидит на кровати в общаге. Плед сполз с плеч. Телефон в руке. Рядом — очки. Светлые волосы растрёпаны. Она худая, незаметная. Никто бы не подумал.
Ленка спит на верхней койке. Не слышала ничего. Или делает вид.
Адель смотрит на фото, которые только что отправила. Ноги. Тень. Грудь. У неё колотится сердце. Она никогда никому не отправляла такие фото. Никогда.
Но ему — почему-то — захотелось.
Она не знает, почему. Может, потому что он платит. Может, потому что в его голосе — что-то настоящее. Может, потому что он сказал «найду» и она хочет, чтобы он искал.
Денег нет. Вообще. Мать опять позвонила, сказала, что заболела. Адель перевела ей половину того, что заработала в первую ночь. Остальное ушло на учёбу. На общагу. На еду.
Ленка посоветовала: «Звони тому, щедрому. Он заплатит».
Адель долго не решалась. Потом набрала номер. Потом отправила фото. Потом получила сто пятьдесят тысяч за одну ночь и несколько снимков.
Она смотрит на баланс. Хватает на месяц. Может, на два.
Она убирает телефон. Снимает симку. Ломает. Прячет в коробку из-под чая.
Ложится. Смотрит в потолок.
Он будет искать. Она знает. И от этого почему-то тепло.
Но он не найдёт. Она слишком маленькая. Слишком незаметная. Слишком никто.
Адель закрывает глаза. Улыбается.
— Ищи, Джан, — шепчет она. — У тебя три недели.
Глава 3
Чужая.
Зимний вечер. Дом на Рублёвке — не дом, а крепость. Моя крепость.
Я сидел в кабинете, когда в дверь постучали. Три коротких. Люблю порядок.
— Войдите.
Руслан — новый водитель, сын моего старого друга. Молодой, шустрый. Суетливый.
— Дядя Джан...
— Багдан Юсупович, — поправил я. — Запомни.
Он сглотнул. Хорошо. Страх держит в тонусе.
— Багдан Юсупович, ваша дочь с подругой приехали.
— Хорошо. Катю ко мне. Когда подругу устроит.
Он вышел. Я откинулся в кресле. Катя просила взять подругу на каникулы. Говорила — талантливая, из сложной семьи, учится на театральном. Я согласился, не думая. Для дочери — всё.
Но сначала — проверка. У Кати было много подруг. Все хотели денег, подарков, связей. Я предлагал каждой тест. Ни одна не прошла.
Посмотрим, что за птица эта Адель.
***
Они вошли в гостиную через десять минут. Я стоял у камина, спиной к двери. Слышал шаги: Катина — лёгкая, быстрая. Вторая — тихая, крадущаяся. Будто человек ступает по минному полю.
— Папа! — Катя чмокнула меня в щёку. — Это Адель. Моя лучшая подруга.
Я обернулся.
Она стояла у порога. Тёмный свитер на размер больше, небрежный пучок на затылке, очки в тонкой оправе. В руках — книга. Чехов. Всё в ней кричало: «Не смотри на меня. Я незаметная. Я безопасная».
Я смотрел и анализировал. Не как мужчина — как отец. Как человек, чья дочь привела в дом чужака.
Она стояла слишком прямо для той, кто хочет быть незаметной. Плечи расправлены — не от уверенности, от привычки держать удар. Взгляд из-под очков — спокойный, но я видел: она сканирует комнату. Выходы, углы, меня. Профессиональная привычка или жизненная необходимость? Скорее второе. Такие не рождаются, такими становятся.
Руки. Тонкие пальцы обхватили книгу. Не дрожат. В моём доме все дрожат в первый раз. Все. А эта — нет. Значит, либо дура, либо видела вещи и пострашнее моего кабинета.
— Адель, — она протянула руку. Голос низкий, с хрипотцой.
— Багдан Юсупович, — я пожал её ладонь. Холодная. Хватка крепкая — не ломается, не пытается угодить. — Катя много о вас рассказывала.
— Надеюсь, только хорошее.
Улыбнулась. Уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы не сочли грубой. Вежливо. Пусто. Ничего личного. Она умеет это делать — включать режим «безопасная девочка». Вопрос: зачем?
— Пройдёмте в кабинет, — сказал я. — Поговорим.
Катя завела шарманку — папа, не пугай, мы только приехали. Я не слушал. Смотрел на Адель.
Она кивнула. Ни тени страха. Настороженность — да. Но не страх. Это важно.
***
В кабинете я указал ей на стул. Она села, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Ждала. Не говорила первой. Умная. Терпеливая. Такие или очень преданы, или очень опасны.
— Я хочу знать всё о своей дочери, — сказал я без предисловий. — С кем общается, где бывает, чем занимается. Вы её лучшая подруга. Вы знаете больше меня.
Она смотрела на меня долго. Слишком долго. В её глазах что-то менялось — я видел, как она принимает решение.
— Вы предлагаете мне шпионить за вашей дочерью?
— Я предлагаю работать на меня. Это другое.
Я открыл ящик стола. Достал пачку. Положил перед ней.
Она посмотрела на деньги. Я ждал реакции. Обычно на этом этапе глаза загораются. Руки тянутся. Улыбки становятся слаще.
Ничего.
Я положил вторую.
Ничего.
Третью.
Она медленно поднялась. Стул скрипнул по паркету. Глаза за очками — холодные.
— Вы хоть и отец моей подруги, — сказала она, и голос её звенел, но не дрожал, — но вы хам.
Я молчал. Смотрел.
— Я не знаю, кто вас надоумил, что всё покупается. Может, вы привыкли, что люди готовы продать друг друга за ваши деньги. Но я — не продаюсь. Катя — моя подруга. Она доверяет мне. И я не собираюсь предавать её. Ни за какие деньги.
Она перевела дыхание. Щёки горели. Но голос не сорвался. Она держала себя в руках — железно. Это говорило о многом. О том, что она не новичок в конфликтах. О том, что её проверяли и не раз. О том, что она умеет стоять на своём, когда надо.
— Уберите свои деньги, — сказала она. — И засуньте их туда, где вам будет удобно.
В моём кабинете никто никогда не говорил мне таких слов. Никто. Я смотрел на неё и делал выводы.
Она публичная — это видно по тому, как держит удар. Не прогибается, не лебезит, не пытается сменить тему. Стойкая — не сломалась под давлением, не испугалась. Умная — понимает, что я проверяю, и всё равно идёт напролом, потому что принципы для неё дороже денег.
Такие либо лучшие друзья, либо худшие враги. Для моей дочери она, скорее всего, первое. По крайней мере, сейчас.
— Молодец, — сказал я. — Не продалась. Не испугалась. Дерзишь красиво.
Она замерла. Не поняла.
— Это был тест, — объяснил я. — У Кати было много подруг. Все они хотели одного. Я предлагал каждой такой разговор. И каждая брала деньги.
— А если бы я взяла?
— Вышвырнул бы. И Катя бы вас больше никогда не увидела.
Она опустилась обратно на стул. Ноги, кажется, не держали. Впервые за весь разговор я увидел слабину. Не страх — удивление. И что-то похожее на уважение.
— Вы чудовище, — выдохнула она.
— Я отец, — ответил я. — Который хочет уберечь свою дочь от тех, кто готов её продать.
Я собрал деньги, убрал в ящик. Посмотрел на неё. Она всё ещё дышала тяжело, но уже брала себя в руки. Прятала эмоции. Быстро. Профессионально.
— Катя просила взять тебя на каникулы, — сказал я ровно. — Мы улетаем через неделю. Я буду занят делами, ей будет скучно одной. Если хочешь — лети.
Она открыла рот, хотела отказаться. Я видел.
— Билеты уже заказаны, — добавил я.
В этот момент в кабинет влетела Катя. Подслушивала.
— Пап, а мы не полетим через неделю! Адель останется у нас на эту неделю! Я уже всё придумала — фильмы, прогулки, я ей свою косметику покажу...
Я посмотрел на Катю, потом на Адель. Она сидела сжавшись — явно не ожидала такого поворота. Не любит быть обязанной. Это хорошо. Такие не будут висеть на шее.
— Здесь на ваше усмотрение, — сказал я. — Сами решайте. Большие девочки уже.
Я заметил, как она бросила на меня быстрый взгляд. Недовольный. Она не хотела оставаться. Но Катя уже обнимала её, уговаривала, и отказаться было невозможно.
— Ладно, — тихо сказала Адель. — Спасибо.
Они вышли. Я слышал их голоса в коридоре. Катя щебетала, потом — тише, уже на лестнице:
— Кать, а ты случайно не приёмная дочь?
— Нет, — удивилась Катя. — С чего ты взяла? Говорят, я похожа на папу.
Пауза.
— Да нет, — голос Адель — задумчивый, острый. — Он не выглядит так, что у него есть девятнадцатилетняя дочь.
Я усмехнулся. Проницательная. Это плохо. Проницательные видят то, что не должны. Но это и хорошо — значит, рядом с Катей будет тот, кто заметит опасность раньше, чем она сама.
***
Следующие дни я наблюдал. Не как мужчина — как отец. Мне нужно было понять, кто эта девчонка на самом деле.
Информация пришла быстро. Мои люди работают чётко.
Мать — алкоголичка. Жива, но бесполезна. Отца нет в принципе — даже в графах. Адель растила себя сама. Учится в театральном, на бюджете. Иногда подрабатывает в кофейне — когда есть время, когда силы. Пишет рефераты и дипломные работы на заказ. Живёт в общаге. Денег в обрез.
Никаких криминальных связей. Никаких покровителей. Никаких мужчин на горизонте. Только учёба, работа и Катя.
Чистая. Своя в доску.
Это успокаивало. И одновременно — нет. Такие, как она, либо становятся великими, либо ломаются. Середины не дано.
***
Первый вечер. Я спустился в гостиную. Катя смотрела фильм, развалившись на диване. Адель сидела в кресле у окна, читала. «Чайка». Снова.
— Чайка — это про нас, — сказал я, проходя мимо.
Она подняла глаза.
— Про кого — нас?
— Про тех, кто стреляет по тому, что любит.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом закрыла книгу.
— Вы читали Чехова?
— А ты думала, я только деньги считать умею?
— Я ничего не думала.
— Врёшь.
Она вскинула голову. Вспышка — быстрая, горячая. И сразу погасила. Взяла под контроль.
— С чего вы взяли?
— Ты смотришь на меня, как на врага народа. Я заметил.
— Просто я не привыкла к людям, которые проверяют подруг своих детей на прочность деньгами.
— Ты не ответила на вопрос про Чехова.
— Читала. Не понравилось.
— Почему?
— Потому что Треплев — слабак. Стрелять из-за того, что тебя не любят? Глупо.
— А что бы ты сделала?
Она задумалась. На секунду её лицо стало серьёзным, почти взрослым. Без защиты.
— Ушла бы. И стала бы лучше. Чтобы она пожалела.
Правильный ответ. Не жертва, не нытик. Тот, кто перерабатывает боль в действие. Такие выживают.
— Спокойной ночи, — сказал я и вышел.
***
Через два дня я застал её в библиотеке. Моей личной библиотеке. Куда я никому не разрешал заходить.
— Тебя не учили, что в чужие комнаты без спроса не входят?
Она вздрогнула. Стояла у стеллажа с моими старыми книгами — теми, что я привёз ещё из Грозного. Детство, юность, всё, что осталось.
— Извините, — сказала она. — Дверь была открыта.
— Знала. Просто любопытство пересилило.
Она хотела возразить, но я перебил:
— Что читаешь?
Она показала. Лермонтов. «Герой нашего времени». Потрёпанный, с моими пометками на полях.
— Это моя, — сказал я.
— Я поняла. — Она открыла первую страницу. — Вы писали на полях. «Печорин — дурак. Надо было брать, пока дают».
Я усмехнулся. Давно написал. Двадцать лет назад.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что Печорин не дурак. Он просто не умел быть счастливым. Когда тебе дают — ты берёшь. Но потом всё равно теряешь. Не в этом ли смысл?
— Философствуешь.
— А вы нет?
Она смотрела на меня через очки, и я видел: она меня не боится. Не лебезит. Не пытается понравиться. Говорит то, что думает. Редкое качество. Опасное, но редкое.
— Иди отсюда, — сказал я. — И больше не заходи без спроса.
— Хорошо.
Она положила книгу на место. Проходя мимо, остановилась.
— Багдан Юсупович.
— Что?
— Вы всегда такой хам? Или только с теми, кто вам не нравится?
Не дожидаясь ответа, вышла.
***
В пятницу был приём. Катя уговорила Адель «привести себя в порядок». Я спустился в гостиную первым. Гости ещё не приехали. Ждал у камина.
Адель вышла через десять минут.
Без очков. Волосы распущены. Тёмное платье с открытыми плечами — не броское, но дорогое. Катина работа.
Я смотрел и анализировал. Не как мужчина. Как отец.
Она была красива. Это факт, не комплимент. Красивая девушка рядом с моей дочерью — это риск. Красивая и умная — двойной риск. Красивая, умная и стойкая — это уже угроза. Не для меня. Для Кати. Такие затмевают. Таких любят больше. Таких ревнуют.
Я должен был убедиться, что Адель не из тех, кто использует Катю как трамплин.
Она спустилась. Подошла.
— Катя сказала, что так надо.
— Катя права.
— Я похожа на дуру?
— Нет. Но ты похожа на ту, кто не привык к таким вещам. Не сутулься. Не прячься. Ты гостья в моём доме. Веди себя соответственно.
Она посмотрела на меня. Взгляд острый, быстрый. Оценивает. Потом кивнула.
— Хорошо.
И ушла к окну. Встала прямо. Не пряталась. Не сутулилась. Слушалась.
***
Вечер тянулся долго. Я следил за ней — незаметно, между разговорами с гостями.
Она не флиртовала. Не пыталась понравиться. Отвечала вежливо, односложно, без улыбок. Не пила — только воду. Не ела почти ничего. Держалась у окна, не лезла в центр.
Правильно. Скромно. Безопасно.
К ней подходили мужчины. Она отвечала, но не задерживала никого. Не давала надежды. Не играла.
Это важно. Моя дочь часто приводила подруг, которые на моих приёмах начинали охоту. А эта — нет. Либо слишком умна, либо слишком честна.
Я подошёл к ней, когда гости отвлеклись.
— Скучно?
— Нормально.
— Врёшь.
Она повернулась ко мне. Без очков её глаза казались больше. В них — усталость.
— Багдан Юсупович, — сказала она тихо. — Зачем вы меня сюда притащили?
— Чтобы посмотреть.
— На что?
— Как ты себя ведёшь. С гостями. С мужчинами. С алкоголем.
Она замерла.
— Вы проверяете меня? Опять?
— Я проверяю всех, кто рядом с моей дочерью. Это не личное.
— Вы чудовище.
— Я отец. Иди к Кате. Она тебя потеряла.
Адель ушла. Не оглянулась.
***
Неделя пролетела быстро. Сборы, суета, Катина радость. Адель держалась ровно — вежливо, спокойно, без лишних эмоций. Она помогала Кате собираться, складывала свои скромные вещи в старый рюкзак, не просила ничего лишнего.
Я наблюдал. И делал выводы.
Она не охотится за деньгами. Не охотится за мужчинами. Не пьёт. Не лезет в центр внимания. Держится скромно, но с достоинством. Не боится мне дерзить, но знает границы. Умная. Стойкая. Публичная — умеет быть на людях, не теряя лица.
Для подруги моей дочери — идеальный вариант.
***
Ночь перед вылетом.
Дом затих. Катя спала. Адель — наверху, в своей комнате. Я сидел в кабинете один.
На столе — стакан виски. Лёд давно растаял. Рядом — пепельница, полная окурков. Я курил уже третий час, с тех пор как поднялся к себе. Глушил виски, затягивался, смотрел на телефон.
Он молчал.
Чёрный, холодный, бесполезный.
Я ждал. Она не звонила уже неделю. Неделя тишины. Неделю я проверял телефон каждые полчаса, как мальчишка, впервые влюбившийся. Бесился на себя. Не мог ничего с собой поделать.
Я думал о ней. О той, которую не мог найти. О незнакомке с низким голосом, с хрипотцой, которая сводила меня с ума по ночам. Которая говорила слова, от которых кровь закипала. Которая исчезла, когда я почти нашёл её.
Я закрыл глаза. Представил её голос. Как она шепчет: «Джан...» Как дышит в трубку. Как смеётся — тихо, будто боится, что кто-то услышит.
