Дуняша замерла. памятником самой себе. Я даже нервничать начала.
— И ещё... Ты же сохранишь мою тайну? – добавила, глядя на неё в зеркало самым честным взглядом, на который была способна.
Дуняша опустила щётку, взяла прядь моих волос и начала медленно и задумчиво заплетать косу, будто собиралась с мыслями.
— Ну что ж, сударыня, – заговорила она. – Расскажу. Только вы уж не перебивайте, а то я собьюсь.
— Не перебью, – пообещала ей. – Я слушаю.
Дуняша вздохнула и начала.
* * *
— Родились вы, сударыня, в графской семье Шумиловых, – сказала она торжественно. – Батюшка ваш – Аркадий Петрович, а матушка – Есения Михайловна. Матушка ваша графского рода, а батюшка из купцов. Жили они, как в сказке. И дом полная чаша, и любовь между ними, вы у них долгожданное дитя...
Я слушала, затаив дыхание.
— А потом, когда вам два годика было, – голос Дуняши дрогнул, – матушка ваша померла. Странно как-то вышло. Она ездила на лошадях отлично, лучше многих мужчин. А в тот день лошадь её понесла, она упала и разбила голову о камень. Так и покинула этот мир.
Дуняша перекрестилась.
— Царствие ей небесное.
— А что значит «странно померла»? – переспросила я.
— А то и значит, сударыня. Лошадь была выезженная и вдруг, да понесла. Многие говорили, что неспроста это. Но кто ж теперь правду узнает?
Она помолчала, заплетая косу дальше.
— С тех пор и начались беды. Батюшка ваш, граф Аркадий Петрович, словно подменили его. Стал сдавать. Забывался в питье, в карты играл. О вас совсем позабыл. Вы росли сами по себе, как трава в поле. А он тем временем половину состояния в карты продул.
— Половину? – обалдела я.
— Половину, сударыня, – кивнула Дуняша. – Хорошо хоть не всё. Но и то, что осталось, скоро нашлось кому прокутить.
Она тяжело вздохнула.
— А потом появилась Клавдия Петровна. Нынешняя ваша матушка. Без роду и племени, круглая сирота. Но глазки такие, ах как стрельнёт им, и любой мужчина её. Точно вам говорю, она окрутила и охмурила вашего батюшку. Замуж шустро за него выскочила, а он на тот момент превратился в безвольного совсем уж. Что жена скажет, то он и делает.
— И что же она сделала? – спросила я, хотя уже догадывалась.
— А всё, сударыня, – ответила Дуняша мрачно. – Благодаря Клавдии Петровне состояние Шумиловых и вовсе испарилось. Даже ваше приданое и девичья доля для брака были истрачены. Более того, в долги граф залез. Ох и огромные долги.
— Замечательно, – проворчала я. – Просто замечательно... М-да.
— Вы не перебивайте, сударыня, – напомнила Дуняша. – Я ещё не закончила.
Она заплела косу, завязала ленту и отошла на шаг, любуясь своей работой.
— Образование вы получили домашнее, – продолжила она. – Буквы знаете, на других языках немного говорите, на фортепиано бренчите. Росли вы красивая, но несчастная. Мира и людей не знали. Сидели в своей комнате, читали романы. Тайком, потому что мачеха не велела. «Глупости это», – говорила она. А вы всё равно читали и мечтали о большой любви. О такой, как в книжках...
Я вздохнула.
Бедная девочка. Сидит в четырёх стенах, мечтает о принце на белом коне, а рядом кружат мачеха-стерва и отец-тряпка.
— Но любви не случилось, – сказала Дуняша. – Долги надо было отдавать и жить кк-то. И тут подвернулся купец Михайлов. Воин Иванович.
Она произнесла это имя с каким-то особенным уважением.
— Он из простой, но богатой семьи. Отец его торговал лесом, а сын евоный, Воин Иванович, пошёл по военной части, выслужился, получил чин, а потом и дворянство. Но ему очень нужен был графский титул, и чтоб наследуемый. Для продвижения по службе, сказывают. И он согласился на предложение Шумиловых взять вас замуж.
— То есть я была приложением к титулу? – спросила я.
— Не поняла, сударыня?
— В обмен на титул он оплатил долги Шумиловых и обеспечил их, – перевела на понятный язык.
— О, верно, сударыня, – кивнула Дуняша. – Сказать, что вы были в горе, – это ничего не сказать. Вы рыдали и до свадьбы, и во время свадьбы, и даже после.
— Рыдала? – скривилась я. – Прямо во время свадьбы?
— Да, сударыня. Свекровь ваша, матушка Михайлова, тогда ещё жива была, но через год померла, но тогда три дня головой трясла и говорила, что такого позорища в их роду ещё не бывало.
Я представила эту картину.
Бедная девочка в красивом белом платье, трясётся вся, лицо в слезах, стоит под венцом, а жених, ну просто огромный медведь с мрачным лицом, смотрит на неё с недоумением и раздражением.
— А в брачную ночь что-то было? – спросила осторожно.
Дуняша замялась и покраснела. Переступила с ноги на ногу.
— Ну, сударыня... я не знаю, что там было иль нет... Но вы утром плакали. Очень-очень сильно. А граф был мрачнее тучи. С тех пор вы в одной спальне не спали. И вообще...
— Что вообще?
— Я сомневаюсь, сударыня, – прошептала Дуняша, – что у вас что-то было в ту ночь.
Я тоже начала сомневаться.
Медведь, конечно, зверь, но не насильник же.
Скорее всего, он увидел рыдающую истеричку, плюнул и ушёл спать в другую комнату.
А потом уехал на войну, чтобы не видеть этого кошмара.
— А когда началась война с западом, – продолжила Дуняша, – Воин Иванович и предположить не мог, что за короткое время чета Шумиловых приберёт его богатство к рукам и разорит его!
— То есть мои папаша и мачеха разорили мужа? – уточнила я.
— Таки да, сударыня, – кивнула Дуняша. – Пока граф воевал, они хозяйничали здесь как у себя дома. Прислугу распустили, добро повывозили, новых долгов набрали. А вы... ох, вы только плакали и не могли ничего сделать.
— Потому что была несчастная, – закончила я за неё.
— Угу.
— А граф об этом знает, что он теперь гол как сокол?
— Знает. Как не знать, – вздохнула Дуняша. – Да и он теперь инвалид, что сделать-то может?
Дуняша вытерла глаза уголком фартука.
— И ещё более он не предполагал, что станет таким... – добавила она тихо. – Никто не предполагал.
Мы помолчали.
Я сидела перед зеркалом, смотрела на свою косу и переваривала информацию.
Бедная девочка. Родилась в богатой семье, потеряла мать, выросла без любви, нормального образования и без какой-либо надежды на светлое будущее.
Её продали за титул, как вещь.
Мужу не нужна. Родственники – хищники. А она просто кукла, которая умеет только плакать.
Класс.
* * *
— Дуняша, – заговорила я шёпотом. – А что, у меня совсем никого не было, кто бы меня любил? Подруга? Няня? Кошка? Хоть хомяк...
Дуняша задумалась.
— Няня ваша, Марфа Степановна, померла два года назад, – сказала она. – Только я и осталась у вас. А больше никого.
— И ты присматривала за мной, – кивнула я. – Спасибо тебе, милая.
— Да что вы, сударыня, – смутилась Дуняша. – Я ж вам как сестра. Я ж за вас... Только сложно было. Вы совсем не ели, всё время в печали, да в печали… Говорить не желали... Судьба у вас... Эх...
Я вздохнула. Мне было жаль мою предшественницу.
Ни характера, ни воли.
А откуда им взяться, раз воспитывали затворницей и клушей?
— Потому и тайну тебе доверила, что ты мне как сестра, Дуня. Хорошая ты, добрая, – бросила ей леща.
Она разулыбалась и кивнула, соглашаясь.
Я повернулась к ней на стуле, взяла её за руки.
— Но слушай меня внимательно. Я больше не та Анастасия, что была раньше. Побывав на грани жизни и смерти, я сильно изменилась, я другими глазами на весь мир теперь смотрю, и больше не умею плакать, да жалеть себя. Я умею действовать, и знаешь, что?
— Не-а, – мотнула она головой.
— Я вытащу этот дом из задн… из ямы. А графа поставлю на ноги, слышишь? Но для этого мне нужна твоя помощь, Дуня. Ты ведь со мной?
Дуняша смотрела на меня круглыми глазами. В них был коктейль из страха, восторга и любопытства.
— Всегда с вами, сударыня, – произнесла она твёрдо. – Куда ж я денусь-то!
— Вот и отлично, – улыбнулась ей. – А теперь давай спать, а то завтра будет тяжёлый день.
Я забралась под одеяло. Перина была мягкой, как облако. Подушки, ух, какие пуховые, и я утонула в них с головой, с удовольствием прикрыла глаза.
Но всё равно привычка – мощная вещь, мне очень хотелось на мой диван. Он всё же удобнее.
— Сударыня? – тихонько позвала меня Дуняша, уже из-за двери.
— М-м-м?
— Неужто правда, высшие силы дали вам знания?
— Правда, Дуня.
— А память? Вы мне не врёте?
Я открыла глаза. В темноте комнаты горел камин и одна свеча, и свет дрожал, отбрасывая тени на стены.
— Не вру, – произнесла я уверенно. – Ничего не помню, лишь имя своё. и то, что я хиру… э-э-э... что теперь я знахарка.
— Странно всё это, – вздохнула Дуняша. – Но я верю вам. Спите, сударыня, утро вечера мудренее.
— Спокойной ночи, Дуня. Завтра ещё тебя поспрашиваю.
— Как пожелаете.
Дверь закрылась, и я осталась одна.
В голове гудело, слишком много информации и слишком много проблем.
Вообще слишком много всего, чёрт побери!
Но я хирург и привыкла спасать людей.
А этот пациент, граф Воин Михайлов, был ещё не самым безнадёжным в моей практике.
Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Глава 5
* * *
— Анастасия —
Проснулась от того, что кто-то очень настойчиво долбил изнутри в мою голову.
Нет, не так.
Проснулась от того, что в доме творилось такое, будто по крыше бегало стадо слонов в железных башмаках.
Деревянный дом – это, знаете ли, та ещё акустическая система.
Каждую мышь слышно так, будто это не мышь, а резвый медведь.
А уж когда кто-то ходит, ругается, гремит посудой и орёт дурниной, тут уж не то, что проснёшься, тут из гроба встанешь.
Я открыла глаза.
Потолок с лепниной. Люстра. Бархатные портьеры.
— Ах да, – сказала я потолку. – Я в прошлом. Или в другом мире. Надеюсь, что я просто в дурдоме.
Потолок промолчал. Потолки вообще редко бывают разговорчивыми по утрам.
Я села на кровати.
Тело заныло, запротестовало и даже заскрипело, как старая телега.
Голова кружилась, в глазах плыло, и вообще ощущение было такое, будто я вчера выпила три ведра чего-то очень крепкого.
— Так, – прошептала. – Проверим, на что способно это тело на второй день после «болезни».
Я спустила ноги с кровати и встала. Устояла, что уже хорошо.
Попробовала поприседать. Раз. Два...
— Кхрр... – вырвалось из горла.
На третьем приседе сердце забилось так, будто я бежала стометровку с препятствиями.
Ноги дрожали, как желе.
— Чёрт, не мышцы, а кисель...
Попробовала отжаться.
Раз... и я уже лежала на ковре вниз лицом.
— Ну, Анастасия Аркадьевна, – сказала ковру. – С таким образом жизни ты бы и до сорока не дожила. Ты, милочка, не жила, а медленно умирала.
Ворс ковра противно щекотал нос.
Я кое-как поднялась, отряхнулась и уже хотела позвать Дуняшу, как вдруг...
Где-то в доме раздался такой женский ор, что у меня волосы на голове зашевелились.
— ...Да как вы смеете, мерзавки! Я вас всех на конюшне выпороть прикажу! Ах, твари вы, дряни все!
Голос был пронзительным, как бормашина, и таким же «приятным». Я даже скривилась от неожиданности.
— Это кто там так эмоционально выражается?
Ответа не последовало. Зато последовал топот. Кто-то бежал по коридору, громко рыдая.
Я открыла дверь и буквально столкнулась нос к носу с девушкой лет семнадцати, в фартуке и чепце.
Лицо у неё красное, глаза распухли от слёз, и вся она дрожала, как осиновый лист.
— Ой! – пискнула девушка, увидев меня. – Ой, простите, сударыня...Ради бога! Я не хотела! Я...
Она всхлипнула и побежала дальше, даже не остановившись. Только пятки сверкнули.
Я проводила её взглядом и уже открыла было рот, чтобы крикнуть кого, дабы узнать, что здесь происходит, как из-за угла вылетела Дуняша.
Растрёпанная, раскрасневшаяся и с круглыми глазами.
— Сударыня! – выдохнула она, влетая ко мне в комнату. – Ах, сударыня, хорошо, что вы уже встали! А я уж думала...
— Дуня, – перебила её, затаскивая внутрь и закрывая дверь. – Объясни мне, ради всего святого, что здесь происходит? Кто так орал? И почему та девушка рыдала, будто её только что приговорили к ссылке?
Дуняша перевела дух. Потом ещё раз. Потом икнула.
— Ой, беда-а-а... – протянула она. – Матушка ваша...
— Не матушка она мне, – перебила её, поморщившись. – Мачеха. Называй вещи своими именами, Дуня. Мать – это та, которая родила, вырастила и любила. А эта пришла и всё сожрала.
Дуняша кивнула, соглашаясь.
— Так мачеха ваша, Клавдия Петровна, узнала, что вы поправились, – продолжила она шёпотом. – И как узнала, так разозлилась и дико разоралась. Девки с кухни ей под горячую руку попались. Отругала их ни за что, ни про что. А Степанида, та, что мимо вас пробежала, так та ей слово поперёк сказала, что не виноваты они, что сударыня жива...
— То есть, – медленно сказала я, – моя мачеха расстроена тем, что я жива?
Дуняша замялась.
— Не мне об этом говорить, сударыня...
— Дуня.
— Да расстроена, – выдохнула она. – У неё такие планы были... Если бы вы померли, то...
— Что «то»? – спросила, чувствуя, как где-то в груди закипает ярость.
Дуняша оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас подслушивают, и прошептала:
— Государство, сударыня, выплачивает за смерть супруги графа, если она померла и не успела наследников оставить... огромную сумму. Тысяч десять серебром. Ведь это потеря потерь! А если ещё и муж помер бы следом, то наследство всё Шумиловым отошло бы. Поскольку граф Михайлов детей пока не нажил, а родных у него не осталось, а вы, прости господи, без памяти лежали, и докторус сказал, что можете и не очнуться...
Я прислонилась к стене.
— То есть, – проговорила медленно, – моя мачеха за мою смерть рассчитывала получить десять тысяч серебром? Я верно тебя поняла?
— Думаю, да, сударыня, – прошептала Дуняша. – Граф же инвалид, а все его дела в свои руки мачеха ваша взяла. Ох, а если бы и граф преставился, то всё, что у него осталось, отошло бы вашему батюшке. А батюшка ваш, сами уже знаете, под каблуком у Клавдии Петровны наглухо сидит. Вот она и надеялась...
— Что я сдохну, – закончила за неё. – А потом, возможно, и граф того, случайно на ножик упадёт, раз двадцать, или лестница под ним подломится. Или подушка сама собой на его лицо переползёт.
Дуняша перекрестилась.
— Не приведи господь, сударыня. Какие страсти вы говорите.
Я постояла минуту, переваривая информацию.
Десять тысяч серебром. Это сколько в переводе на современные деньги? Миллионы, наверное, получается, целое состояние.
Ради таких денег люди убивали, предавали и продавали родных.
А моя мачеха, оказывается, была не просто стервой, она была стервой с бизнес-планом.
— Дуня, помоги-ка мне собраться.
— Куда собрались, сударыня? – ужаснулась служанка.
— К родственничкам, – усмехнулась я.
Пора с ними познакомиться.
А заодно и к графу наведаюсь. Надо его нормально обследовать.
И вообще, мне нужно понять, где я нахожусь. Какой век? Какая страна? И что здесь с медициной? Есть ли тут хирурги? Или все лечатся заговорами и банными вениками?
— Дуня, а какой сейчас век? – спросила её.
Дуняша посмотрела на меня с недоумением.
— Так девятнадцатый век, сударыня, – произнесла она осторожно. – Тысяча восемьсот... ой, забыла, какой нынче год. А живём мы в Российской Империи.
Родина, что уже хорошо.
— Понятно, теперь давай одеваться.
* * *
Дуняша встрепенулась и выбежала за дверь.
Вернулась она через минуту снова с огромным ворохом ткани, что я испугалась, что меня сейчас в этом закопают.
— Вот, сударыня! – провозгласила она торжественно. – Платье красоты невиданной! Сама мастерица из Московии шила! Граф заказывал, когда вы только поженились, да не успели вы в нём походить, он на войну уехал. А мы его берегли, для особого случая...
Она развернула платье, и я ахнула.
Оно и в правду было прекрасным.
Небесно-голубой шёлк, нежнейшие кружева и вышивка серебряной нитью. У платья была пышная юбка и узкий лиф.
Не просто платье, а платье мечты.
В своей прошлой жизни я ходила лишь в джинсах и медицинской униформе.
— Красиво, – пробормотала я.
— А корсет-то какой! Гляньте! – Дуняша извлекла из-за пазухи кружевное сооружение, напоминающее орудие пыток. – Новый и тоже из Московии!
Я посмотрела на корсет.
— Нет, – отрезала решительно.
— Что «нет»? – не поняла Дуняша.
— Корсет надевать не буду, – заявила твёрдо.
Дуняша выронила корсет на пол. Тот звякнул, отскочил и замер в углу, обиженно сверкая костяными пластинами.
— Как это, не будете, сударыня? – ахнула она. – Это же неприлично! Дамы без корсета – это... Это…
— Срам, стыд, позор, – перечислила я. – Знаю. Дуня, посмотри на меня.
Дуняша посмотрела.
— Я похожа на скелет, обтянутый кожей, – заявила я и провела руками вдоль тела, подчёркивая своё состояние. – Мне мясо наращивать надо, а не становиться соломинкой. Я и так еле стою на ногах, а если ещё и ребра сдавлю этим... пыточным устройством, то я просто упаду и никогда не встану.
— Но, сударыня...
— Я сказала – нет. – Я скрестила руки на груди. – Если хочешь, сама надевай его и ходи, да радуйся красоте невиданной.
Дуняша отшатнулась и за сердце схватилась.
— Ой, что вы, сударыня! Мне по статусу не положено! Я ж горничная! А горничным такой красоты корсеты носить – это...
— Неприлично? – усмехнулась я.
— Не по чину, – вздохнула она. – Ладно, сударыня. Как скажете. Только если кто заметит...
