— Никто не заметит, – заверила её. – Платье новое и пышное, под ним ничего не видно. А если и заметят, то скажу, что после болезни кости болят. Это, кстати, чистая правда.
Дуняша с сомнением покачала головой, но спорить не стала.
Мы начали одеваться.
Без корсета это заняло от силы минут пятнадцать.
Панталоны нацепила.
Следом пошла первая рубашка.
Потом вторая рубашка.
Юбка нижняя…
Блин, я уже ненавижу одежду.
Юбка верхняя… А кто там корсеты отменил? И вообще женщин избавил от тысячи слоёв одежды? Коко Шанель?
Само платье надела и я уже дышала, как загнанная лошадь.
Устала только от одевания. Кошмар.
Пуговицы, крючки, тесёмки, бантики.
Я начала звереть.
— Господи, сколько же всего, – пробормотала я, когда девушка закончила. – Дуня, скажи, когда я последний раз баню обещала?
— Ох, давно. Хотите, на вечер устрою, сударыня?
— Хочу. Очень.
— Тогда всё устрою, – пообещала Дуняша. – Истопим, травок добавим, веничком похлещем...
— Веничком не надо, – сказала поспешно. – Я пока ещё нежная. Просто помыться хочу.
Дуняша засмеялась.
Заплела мне косу, толстую, красивую, уложила короной вокруг головы.
В зеркало было приятно смотреть.
Из него на меня глядела не бледная доходяга, а настоящая барышня, ой, то есть барыня (замужняя всё-таки) румяная от одевания, пока ещё не свежая, но молодая, в красивом голубом платье.
В том времени я была старше. Тут совсем молодуха. Но это хорошо. Только здоровье нужно поправить.
— Красавица, – сказала Дуняша с гордостью.
— Почти, – улыбнулась я. – Ладно, я готова.
— А трапезу, куда приказать подать, сударыня? – спросила Дуняша. – В спальни к вам? Или с матуш... с мачехой будете завтракать?
Не приведи господи с этой змеёй кушать!
— С мужем буду завтракать, – произнесла я. – Прикажи туда всё подать.
Дуняша округлила глаза.
— Ох, его превосходительство может не обрадоваться.
— Всё равно подай, – заявила твёрдо. – Скажешь, что я велела, и добавь чего-нибудь сытного. Каши там с маслом, ещё яиц и хлеба. И мясо если есть, его тоже тащи.
— Мяса нет, сударыня, – вздохнула Дуняша. – Последнего барана вчера зарезали. На поминки...
— Ах, да на мои поминки, – вспомнила я. – Знаю. Ладно, будем довольствоваться тем, что есть.
Дуняша кивнула и выбежала выполнять приказания, а я осталась стоять перед зеркалом, разглядывая себя.
Голубое платье мне очень шло. Кожа у меня была уже не такая бледная, щёчки порозовели и глазки блестели.
— Ну что ж, Анастасия Аркадьевна, – сказала своему отражению. – Пойдём-ка знакомиться с уродственничками. А заодно будем кормить меня и медведя.
Отражение кивнуло.
Я поправила кружевной воротник и глубоко вздохнула. Корсета не было и это кайф!
И я вышла в коридор.
В доме снова кто-то орал, но теперь я знала, кто именно.
И у меня было такое предчувствие, что к вечеру орать будет уже не только мачеха.
— Сейчас познакомимся, Клавдия Петровна, – прошипела я, направляясь в сторону криков.
Глава 6
* * *
— Анастасия —
Шла я, значит по коридору, да по сторонам осматривалась.
Дом, надо сказать, был добротным.
Высокие потолки, красивая лепнина и дубовые панели на стенах. Мебель в доме тоже добротная, красивая и резная, сделана из тёмного дерева.
И вроде всё хорошо, но мой глаз быстро нашёл недостатки.
На багетах лежала пыль, в углах паутины было столько, что можно её на пряжу пускать.
Ещё одна картина висела криво, будто кто-то проходил мимо, задел её и не поправил, гад.
Ваза с засохшими цветами на подоконнике возмутила меня. Зачем она тут вообще?
Надо навести порядок, но это всё после, сначала нужно разобраться с тем, откуда шёл этот ужасный звук.
Голос мачехи я узнала бы теперь из тысячи, ведь он был похож на звук работающей бензопилы.
Свернула в коридор, толкнула тяжёлые двери, и попала на кухню.
Остановилась я на пороге и удивлённо подняла брови.
Зрелище, конечно, было эпичным.
Просто дым коромыслом. Всё на кухне было в дыму, в котором словно призраки мелькали фигуры в фартуках.
А в центре этого хаоса разворачивалась трагедия.
На полу, сидя на коленях, рыдала девушка, а перед ней валялась разбитая тарелка и море осколков.
Рядом с ней на корточки присела Дуняша, принялась помогать собрать черепки и начала успокаивать её.
А над ними возвышалась, честное слово, я даже мысленно поперхнулась. Тётка, прости господи, была размером с хорошего быка. Нет, давайте мы не будем оскорблять быков.
Всё-таки бык – это грациозное животное, а вот это было нечто иное. Я бы сказала, что это монументальная гора.
И эта гора стояла, расставив широко ноги, уперев руки в бока, и трясла всем, чем можно трясти.
Тридцать три подбородка колыхались, как студень, брыли были толстые, обвисшие и активно ходили ходуном.
— Ещё одна криворукая на мою голову за одно утро! Вы решили всю посуду перебить, дряни?! – орала она, и голос её заставлял дрожать даже стены. – И тебя тоже выпорю, а потом на казнь, дуру, отправлю! Всё равно никому такая криворучка не нужна! Что смотрите?! Всех урою, я сказала-а-а-а!
Поварихи, помощницы и судомойки, все они стояли по стойке смирно, вжав головы в плечи, и дрожали, как осиновые листочки.
Никто не смел пикнуть и пошевелиться.
Я перевела взгляд на эту... даму.
Клавдия Петровна, мачеха моя ненаглядная.
Внешность у неё была яркая. Это была жгучая брюнетка. Её волосы, чёрные, как смоль, были собраны на затылке в тугой пучок.
Кожа у неё смуглая, будто она всё лето провела на юге, губы полные и алые, то ли от природы, то ли были накрашены.
Нос у неё выдающийся, длинный и с горбинкой. Такой нос мог бы украсить профиль римского патриция.
Глаза у мачехи были огромные и чёрные, как угли.
А брови густые, прегустые, точнее, бровь была одна – монобровь, густая, чёрная и тянулась она через всю переносицу.
У Клавдии Петровны даже темнел пушок усиков над верхней губой.
И одета она была в строгое платье тёмно-изумрудного оттенка.
Я смотрела на неё и не могла понять, красивая она или страшная?
С одной стороны черты крупные, но правильные, а вот с другой... Это выражение лица, мимика, и этот рот, открытый в крике...
«Нет, – решила я, – если ей скинуть килограммов тридцать, убрать монобровь и научить манерам, то точно будет эффектная дама. Но пока что прямо Салтычиха местного разлива, только пока без уголовного дела».
— Быстро убирай всё и вали на конюшню, тварь! Розги тебя, бестолковую уже заждались! – продолжала орать Клавдия Петровна. – Кто ещё хоть что-нибудь разобьёт, попортит, тоже пойдёт под розги! Все всё поняли?!
Девушка зарыдала пуще прежнего, и руки у неё задрожали.
И тут я поняла, что пора вмешаться, потому что, знаете, я хоть и из другого мира, но порядок вещей уловила быстро.
Я замужем за Воином, а он тут, между прочим, хозяин. Значит, я здесь хозяйка.
Не Клавдия Петровна, не папенька, и вообще никто, а именно я – хозяйка. И я, между прочим, имею право голоса.
И я сделала шаг вперёд.
— Я отменяю всякое наказание, – заявила ледяным тоном.
Голос прозвучал негромко, но в этой кухне, где только что орали на весь дом, тишина показалась звенящей.
Все удивлённо замерли.
— Никто никого пороть не станет, – продолжила я. – Это мой приказ, как графини и хозяйки этого дома. Всем всё ясно?
Тишина.
Мне показалось, что даже дым перестал клубиться.
Дуняша поднялась с колен, улыбнулась одними уголками губ и встала за моей спиной, как верный солдат за командиром.
Я почувствовала её надёжное присутствие. Хорошая, всё-таки девка.
А вот Клавдия Петровна медленно развернулась, как танк, который наводит орудие на цель.
Её чёрные и огромные глаза зло сощурились, губы уродливо скривились, и всё её лицо пошло красными пятнами.
— Настька! – выпалила она. – Дура ты безмозглая!
Я удивлённо моргнула.
Она это мне? Графине? Жене графа Михайлова при прислуге?
— Живо вернись в свои комнаты! – продолжала она, набирая обороты. – Не лезь не в своё дело, безумная!
Я даже воздухом поперхнулась.
— Ещё одно негативное слово в мой адрес, – произнесла я тихо, но так, что слышали все, – и вас, Клавдия Петровна, я отправлю под суд.
Она открыла рот и осталась с открытым ртом.
Картина маслом «Мачеха в шоке».
Я отвернулась от неё, как от пустого места, и обратилась к прислуге:
— Порядок здесь наведите и вернитесь к работе. А эту...
Небрежно кивнула в сторону мачехи.
— Сюда больше не впускать, и в дела усадьбы не посвящать. Я здесь хозяйка, а не Клавдия Петровна. Девушки, вы всё уяснили?
Они синхронно закивали. Глаза у всех были круглые, как плошки.
— Уяснили, сударыня, – прошептала одна из поварих.
— Вот и славно.
И тут я вспомнила про баранину.
— Кстати, тут до меня слухи дошли, что на мои «поминки» барана забили. Мясо где?
На кухне повисла пауза.
Главная кухарка, женщина лет сорока, плотная, сильнаяи видно, что с характером, выступила вперёд.
В глазах её читалась такая радость, будто ей только что объявили об оплачиваемом отпуске.
— Так графиня Клавдия Петровна распорядились всего барана псам отдать, – сказала она, и в голосе её звучало едва скрываемое злорадство. – Я могу отправить кого-нибудь, чтобы у мясника спросить, раздал он уже мясо псам, аль нет.
Я скрипнула зубами.
Вы это слышали?
Барана – псам?!
Когда самим жрать нечего?!
А она собакам мясо отдавать?!
— Да, – процедила я. – Сделай, пожалуйста. Надеюсь, он эту глупость не совершил. Если всё хорошо, то возьми мясо под свой контроль и наготовь из баранины всего. Поняла?
— Да-да, сударыня! – обрадовалась кухарка. Глаза её сияли. Наконец-то кто-то эту злыдню Клаву осадил.
— Любаша, отправь Светлану, она самая шустрая, – подала голос Дуняша из-за моей спины.
— Так и сделаю. Светка, подь сюды!
И тут Клавдия Петровна отмерла.
До этого она стояла, как статуя.
Видимо, её мозги перезагружались из-за системной ошибки, которую вызвало моё поведение.
Ошибка была фатальной, ведь я вела себя не по сценарию. В её сценарии размазня Настька должна была лежать в беспамятстве или, на худой конец, плакать в углу, а не раздавать приказы.
— Ты чего это удумала?! – заорала она, придя в себя. – Матушку родную срамить решила?! Да как ты посмела!
— Вы мне не мать, – отрезала я и спросила громко, чтобы слышали все: – Управляющий где?
Дуняша вздохнула.
— Так-с... графиня Клавдия Петровна всех разогнали, в свои руки всё взяли, – сдала Дуня графиню с потрохами.
Ага. Значит, эта дрянь не просто разоряла графа, а ещё и нагло обворовывала.
Управляющего выгнала, бухгалтерию прибрала к рукам... Нехилый такой бизнес устроила «матушка».
— Значит так, Клавдия Петровна, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Идёмте сейчас же вместе. Бумаги мне все отдадите.
Она обозлилась. Руки в боки упёрла, подбородки её затряслись, и она как рявкнет:
— А не много ли ты на себя берёшь, дурёха?! Какие бумаги?! Ты читать едва можешь! Да я тебя, знаешь...
— Мне всё равно, что вы там надумали, – перебила её. Всё так же холодно, всё так же спокойно. – Я и мой супруг немедленно желаем войти в курс дел. Очевидно, пока мой муж был на войне, а я была не совсем здорова... – я сделала паузу и добавила с намёком, – уверена, вашими силами я слабела, а вы много зла натворить успели.
Я видела, как вытянулись лица прислуги. Как они переглядываться начали.
«Вот да, – подумала злорадно. – Пусть думают, что мачеха меня опаивала. Пусть думают, что я была такой размазнёй из-за её козней. Лучше уж так, чем объяснять, что в тело вселился хирург из будущего».
Клавдия Петровна пошла красными пятнами. Лицо её стало пунцовым.
— Клевета! – взвизгнула она и кулаком потрясла. – Я тебе как мать, а ты меня вот так?!
— Драму не разводите, – сказала строго. – И хватит людей от дел отвлекать. Идёмте. Бумаги мне все отдадите.
— Я твоему отцу пожалуюсь! – заорала она, тряся брылями. – Неблагодарная! Я всё ему скажу! Всё! Прямо сейчас!
Она подхватила тяжёлые юбки. А юбки, кстати, были из дорогой ткани, явно купленные на деньги графа. Тётка ринулась к выходу.
Проходя мимо меня, она сильно толкнула меня в плечо.
Я пошатнулась. Если бы не Дуняша, которая подхватила меня за локоть, я бы рухнула на этот закопчённый пол.
— Ничего, – сказала Дуне тихо.
Девушка, которая рыдала на полу, больше не рыдала, она смотрела на меня огромными глазами, полными надежды.
— Сударыня, – робко спросила она. – Простите меня... Я случайно разбила... Уж больно графиня серчала... руки и дрогнули.
Я подошла к ней и заглянула в глаза.
— Милая, – сказала мягко. – Это всего лишь посуда. Ничего страшного. Вытри слёзы.
Она кивнула, всхлипнула.
— Насчёт Клавдии Петровны, – продолжила я. – Я серьёзно. Больше её не слушать и приказы её не исполнять. Она здесь гостья, а не хозяйка. А гостей, как правило, иногда нужно вовремя прогнать.
На кухне раздался всеобщий вздох облегчения.
И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.
— Баран жив! – заорала девушка, ворвавшись со стороны входа для прислуги. – То есть... его не отдали собакам! Мясник сказал, что графиня приказала так всем сказать, а на деле барана должны были на рынке продать! Уже собирались везти!
Я замерла.
Вот те на!
А Клавдия Петровна, оказывается, не просто стерва, она находчивая стерва.
Барана продать, а всем сказать, что собакам отдали, и деньги, значит, в свой карман.
Интересненько, и сколько она так накалымила? Сколько ещё всего вывезла, продала и присвоила?
«Та-а-ак, – проговорила сама себе. – Сначала завтрак с мужем, а потом поговорить с ним надобно. Далее заберу у Клавдии бумаги, и разговор с папенькой устрою».
— Значит так, – произнесла я, хлопнув в ладоши. – Срочно барана на кухню, готовить его и запасы делать. Завтрак для графа и меня готов?
— Таки да, сударыня, – кивнула главная кухарка. – Всё готово. Подать не успели.
— Подавайте, – распорядилась я. – В спальню графа.
Я повернулась и пошла к выходу, а Дуняша побежала за мной, как пришитая.
Настроение было боевое.
Мы свернули в коридор, ведущий к комнатам графа.
Я поправила воротник, одёрнула юбку и глубоко вздохнула.
— Всё, – прошептала я. – Входим.
И толкнула дверь.
Глава 7
* * *
— Анастасия —
Я влетела в спальню мужа с таким боевым настроем, что, казалось, сейчас горы сверну и даже океан переплыву.
Мачеха? Да плевать.
Разорение? Разберёмся!
Корсет? Не-е-ет, никогда не надену.
Я – хозяйка этого дома! И я...
... замерла на пороге.
Воин лежал в постели.
Огромный медведь, который ещё вчера сидел в кресле, крутил нож и отпускал мрачные шуточки, сейчас был бледнее простыней, на которых лежал.
Мужчина метался на подушках, губы его потрескались, на лбу выступила испарина, и он тихо, едва слышно, стонал.
Этот мужчина, судя по всему, вообще не привык жаловаться. Но если уж он стонал, значит, дело было дрянь.
— Прошка! – рявкнула, переходя на профессиональный тон, которым я в операционной разгоняла медсестёр, если они начинали паниковать. – Что стряслось?
Прошка метался вокруг кровати с полотенцем и тазиком.
Повернулся ко мне и, бух! Прямо на колени рухнул, и тазом об пол ударил, вся вода расплескалась.
Полный пестец. У меня даже челюсть отвисла.
— Сударыня-а-а! – взвыл он, и глаза его горючими слезами наполнились. – Пред рассветом его благородию худо стало-о-а! Позвал меня и приказал, чтоб я докторусов вызвал. Так я гонца и отправил, а они всё не едуть и не едуть!
— Встань, – приказала я, – и не вой.
Прошка вскочил.
Я подошла к кровати, сорвала одеяло.
Господи!
Жар от Воина шёл такой, что на нём можно яичницу жарить.
Лицо у него было бело-серое, пот лился градом, дыхание было тяжёлое и прерывистое.
Я положила руку ему на лоб. Чёрт! Он горел!
