— Инфекция, сука! – выдохнула сокрушённо. – Ох, мать честная!
Я знала эти симптомы, видела их сотни раз. После ранений и операций, когда что-то шло не так, когда организм сдавался, и бактерии начинали свой чёрный танец.
Если ничего не сделать, то он умрёт.
Если не сегодня, то завтра точно. А может и через три дня, но всё равно умрёт в жутких мучениях.
А я вдовой становиться не намерена. Не в этой жизни уж точно.
Я подозвала Дуню и сказала ей, что нужно срочно принести. Не просто срочно, а ураганом. Одна нога здесь, другая там и обратно!
Дуняша убежала исполнять моё поручение.
И я уже открыла было рот, чтобы Прошке распоряжение дать, как вдруг…
Двери со стуком распахнулись.
— Мы спешили, как могли! – раздалось за спиной. – Мы приехали!
Я обернулась и увидела, что в дверях стояли трое.
А в спальню графа уже заглядывали любопытные слуги, и, кажется, мачехина морда там промелькнула.
Пока на всех плевать.
Доктора пожаловали и это главное. Ведь у них есть лекарства!
Мужики крепкие, господа благородные. Одеты были хорошо, в сюртуки, галстуки и сапоги у всех начищены.
Лица умные, да важные. Такие лица бывают у людей, которые привыкли, что их слушают и боятся.
Местные коллеги, мать их.
Первый был высокий, худой, с бакенбардами. Лет тридцати пяти. В руках у него был чёрный саквояж из хорошей кожи и с блестящей латунной пряжкой.
Второй поплотнее телом и низкий. У него была бородка клинышком и масленые глазки. Лет ему под сорок. Саквояж у него был поменьше, но тоже добротный.
Третий был молодой, лет тридцати или меньше, с аккуратной причёской и нервным тиком под левым глазом. Он теребил свой саквояж, как ребёнок игрушку.
Три доктора, три спасителя отечественной медицины. М-да...
Я глядела на них, и в глубине души шевелилось смутное беспокойство, нехорошее такое. Это у меня врачебное, интуитивное.
— Сударыня, – произнёс высокий. – Позвольте представиться, Берестов Фёдор Иванович, доктор высшей категории. А это мои коллеги. Смирнов Пётр Андреевич и Кузьмин Василий Григорьевич.
Они поклонились, и я им кивнула.
— Михайлова Анастасия Аркадьевна, – тоже представилась. – Супруга графа.
— Нам надлежит осмотреть больного, – продолжил Берестов, не глядя на меня. – Будьте так любезны, покиньте комнату.
— Чего? – не поняла я.
— Негоже сударыне, хоть и жене, видеть, как муж страдает телом и как его лечить будут, – пояснил Смирнов, тот, что с бородкой. – Женские нервы, сами понимаете.
А Кузьмин, который молодой, добавил, даже не глядя в мою сторону:
— Женский ум, он как комар – звону много, а проку мало. Женщинам бы кружева и сплетни плести, а не в мужские дела лезть.
Я замерла. Вот это да-а-а. Нет, я, конечно, ожидала, что в девятнадцатом веке с правами женщин не ахти, но, чтобы так в лицо графине грубили? Ну это они могучи, конечно.
— Господа, – произнесла очень спокойным, но уверенным и властным голосом. – Я понимаю ваше беспокойство о моих нервах, но позвольте напомнить, что я дала клятву у алтаря. И в горе и радости, в болезни и здравии, и вы не смеете меня прогнать от моего мужа.
Доктора переглянулись.
— Сударыня, – начал было Берестов.
— Я остаюсь, – отрезала ледяным тоном.
Они помолчали, а потом махнули на меня рукой, мол, делайте, что хотите, барыня, только под руки нам не лезьте.
Я мысленно выдохнула, и не пожалела, что осталась! Потому что эти горе-докторусы, эти спасители отечественной медицины, такое начали!
Первый, который Берестов, открыл свой роскошный саквояж, и я сразу заглянула внутрь. Ну интересно же, чем они тут лечат.
И увидела баночки, коробочки, шкатулки со всяким, бинты и банку стеклянную с пиявками.
Боже мой, чёрные и скользкие пиявки, извивающиеся в тесной банке.
— Полагаю, необходимо очистить кровь, – проговорил Берестов с важностью.
Он и достал эту банку с пиявками.
— Поставим пиявок на веки. Отток крови от глаз полезен и снимет воспаление.
Я остолбенела.
Он собрался прицепить пиявок прямо на веки Воина?
На воспаленные, гноящиеся глаза во время инфекции?!
Их вещество разжижает кровь, а при инфекции это может привести к тому, что заражение распространится быстрее!
А если пиявки грязные?
А где гарантия, что эта банка стерильна и пиявки медицинские, а не из местного болота?
Тогда они занесут ещё и новую инфекцию!
И на веки?! На веки, Карл!
— Не надо пиявок! – рявкнула я. – Это приказ!
Берестов посмотрел на меня как на идиотку.
Второй, Смирнов, тем временем достал из своего саквояжа что-то длинное и с наконечником.
Клизму.
— Серьёзно? Клизму?! – воскликнула я в панике.
— Организм надобно очистить, сударыня. Будет дурной аромат, я предупреждаю, – изрёк он, поглаживая резиновое чудовище. – Из графа требуется вывести дурные соки. Клизма – это лучшее средство от любой хвори, поверьте мне, я знаю.
Я закрыла глаза.
Клизма при инфекции, лихорадке и обезвоживании?
Клизма вымоет из организма остатки жидкости и полезных веществ! И ослабит и без того ослабленное тело!
Это не лечение, это, мать их за ногу, убийство!
— Клизму тоже запрещаю, – прошипела сквозь стиснутые от злости зубы и с силой сала руки в кулаки. Так и хотелось зарядить этим бездарям хук справа и хук слева.
Смирнов обиженно поджал губы, а третий, Кузьмин, вообще не полез в саквояж.
Он подошёл к кровати, посмотрел на Воина, длинно вздохнул и повернулся ко мне с таким лицом, будто собрался сообщить, что я уже вдова.
— Сударыня, – начал он важно. – Стоит подумать о душе графа. Советую вам священника вызвать. Да побыстрее.
То есть, эти трое уже похоронили Воина.
Они даже не начали лечить, а уже готовили его к отходу в мир иной.
Вот тут меня и прорвало.
— Во-о-он! – заорала я так, что с люстры посыпалась пыль.
Доктора отшатнулись.
— Вон отсюда! – продолжила я, набирая обороты. – Бездари! Потенциальные убийцы! Пиявки? Клизмы? Священник?! Да вы издеваетесь?! Человек при смерти, а вы ему пиявок на глаза вешаете?! Вы его добить хотите?!
— Сударыня, да как вы смеете... – начал было Берестов.
— Я смею всё! – перебила я. – Я его жена! И не позволю вам его угробить! Убирайтесь вон, пока я вас сама пиявками и клизмами не накормила!
Доктора переглянулись. Собрали свои саквояжи и попятились к двери.
— Мы пришлём счёт, уже не надейтесь, что мы бесплатно прокатились, – процедил Берестов на пороге. – Мы такой путь проделали, помочь хотели...
— Идите вы со своим счётом! – рявкнула им вслед.
Дверь за ними закрылась.
Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовала, как во мне клокочет такая злость, что хоть святых выноси.
— Сударыня... – пискнул Прошка из угла.
— Молчи, – прошипела я.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, – разрешила я.
Это была Дуняша, и не одна. С ней пришли ещё две девки, тащили большие корзины, тазы и вёдра с горячей водой.
— Всё, как вы велели, сударыня, – сказала Дуняша, ставя корзины на пол. — Травы, вода.
Я выдохнула.
Вот теперь можно начинать лечить.
* * *
Я подошла к корзинам и принялась перебирать содержимое.
Ромашка. Календула. Тысячелистник. Шалфей. Зверобой. Дубовая кора. Чеснок. Мёд. Ещё несколько бутылей не совсем чистого и совсем не медицинского, но сойдёт.
Девятнадцатый век, мать его.
Нет антибиотиков, нет ничего. Нет даже обычного, самого простейшего препарата, который откроют ещё так не скоро.
Что у нас есть? Народная медицина, да травы. И мои знания.
Я быстро прокручивала в голове варианты.
Бактериальная инфекция, значит, нужно убить бактерии.
Чеснок – это природный антибиотик. Он убивает много видов бактерий, но он токсичен в больших дозах.
Мёд – это тоже антибактериальное средство, плюс он хорошо заживляет.
Сильное противовоспалительное – это ромашка, а календула – антисептик. Тысячелистник снимает воспаление.
Ещё для дезинфекции можно взять раствор Менделеева, да и для компрессов он хорош.
И понадобится просто вода, точнее много воды, чтобы сбить жар и не допустить обезвоживания.
Я вспомнила, что было в девятнадцатом веке из лекарств.
Кора хинного дерева от малярии. А ещё одно очень известное обезболивающее. Много чего было, но антибиотиков нет.
Значит, будем использовать то, что есть. Это травы, мёд, чеснок, и надежду.
— Значит так, – начала я, поворачиваясь к Дуняше, Прошке и ещё двум другим девушкам, – никого сюда не впускать, если я не прикажу. Коли надо, так мужиков мощных поставьте у двери, чтобы охраняли. Это мой приказ.
Девушки закивали.
— Дуня, ты остаёшься, будешь мне помогать. Прошка, ты тоже рядом.
— Ох, сударыня, – пробормотала Дуняша, глядя на меня с тревогой. – Вы даже не поели...
— Дуня, – проговорила я твёрдым тоном. – Мне кусок в глотку не полезет! Надо Воина спасать!
Я подошла к кровати и снова сжала руки в кулаки.
Воин метался в жару, его губы шевелились, будто он с кем-то спорил.
— Тихо, – прошептала я, беря его за руку. – Тихо, медведь, я тебя вытащу, даже не сомневайся.
Он не ответил, но руку сжал.
— Дуня, – скомандовала я, – разводи этот раствор с водой, один к одному. Будем обтирать. Жар надо сбивать. Прошка, а ты отвар ромашки сделай, в кипяток её. Надо настаивать десять минут, потом неси сюда. И это… притащи мне всякие ножи и ножницы. Чистые и желательно новые. Найди всё у Воина.
Я бросила взгляд на камин. Огонь горел, это хорошо. Буду в растворе Менделеева и в огне дезинфицировать «инструменты».
— А вы, сударыня? – спросил Прошка. – Что вы будете делать?
Дуняша протянула мне миску с раствором и чистыми полотенцами.
Я закатала рукава роскошного платья.
— Вопросы никто не задаёт, а мои приказы живо исполняет, – произнесла жёстко и резко.
И приступила к работе.
Глава 8
* * *
— Анастасия —
Подошла к Воину, положила руку на лоб.
Градусника у меня нет, но на глаз у него температура под сорок.
Дыхание частое и поверхностное, пульс нитевидный.
Плохо. Очень-очень плохо!
— Эй, медведь, – произнесла тихо. – Ты только не помирай, слышишь? Мне эти родственники не нужны. Ты – это всё, что у меня есть в этом мире. Муж и жена – одна сатана, так что… борись. Изо всех сил.
Он не ответил, только слабо застонал.
Начала я с жара.
Дуня уже смешала раствор Менделеева с водой.
Я смочила тряпку в растворе и начала обтирать Воина.
Лицо, шею, руки... весь торс.
— Зачем это, сударыня? – спросила Дуняша, повторяя за мной.
— Раствор испаряется и тело охлаждается. Мы жар сбиваем, – объяснила ей, не прекращая движений. – Иначе мозг сварится, и тогда уже никто не поможет.
Дуняша не поняла про мозг, но кивнула.
Она вообще перестала задавать лишние вопросы после того, как я выгнала этих шарлатанов с их пиявками и клизмами.
Мы обтирали графа минут двадцать.
Я меняла тряпки, смачивала снова, обтирала и обтирала.
Воин сначала метался, пытался оттолкнуть меня, бормотал что-то невнятное, то ли проклятия, то ли молитвы.
Потом постепенно начал успокаиваться. Дыхание стало глубже, пульс ровнее.
Жар по чуть-чуть начал спадать, значит, был прогресс.
— Так, – проговорила, выпрямляясь и вытирая пот со лба. – С жаром разобрались, теперь займёмся глазами.
Я подошла к столу, где Дуняша разложила принесённые травы.
Ромашка, календула и шалфей.
Решила, что сделаю противовоспалительный и антисептический отвар. Буду им промывать глаза, и делать компрессы.
— Дуня, поставь воду на огонь. Будем отвар делать.
— Уже, сударыня, – кивнула она и подвесила медный котелок на крюк прямо в камине.
Пока грелась вода, я занялась ногами.
Вчера, когда осматривала Воина, ноги я как-то упустила из виду, потому что они были обмотаны тряпками.
Я осторожно размотала серые тряпки, и вся похолодела.
На ногах, ниже колен были жуткие и распухшие нарывы с желтоватыми головками.
Чёртов, мать его, сепсис!
Пуля в спину – это ранение, которое он получил полгода назад, и с ним организм боролся как мог.
А вот ноги – это застой. Лежачее положение, плохая гигиена и поганые, грязные тряпки. Вот он результат, пошла вторичная инфекция.
Если не убрать гнойники, он умрёт от заражения крови!
— Прошка! – заорала я. – Ножи принёс?
Прошка с бешеными от страха глазами часто закивал и протянул мне оружие.
Кортик был красивым, серебряная рукоять, тонкое лезвие и острое как бритва.
Идеально.
— Дуня, раствор! – скомандовала я. – Бинты в доме есть? Или чистую простынь нарежь полосками!
Пока Дуня делала, что ей сказала, я взяла кортик, окунула его в менделеевскую «воду». Потом поднесла к свече. Держала, пока лезвие не начало темнеть от жара.
— Сударыня, что вы делаете?! – ахнула Дуняша.
— Стерилизую, – коротко ответила я. – Калёный металл убивает заразу.
Я не стала объяснять, что в будущем есть автоклавы, антисептики и одноразовые скальпели. Здесь этого нет. Здесь есть только моя находчивость, знания и мои руки.
Вода закипела, я бросила в неё травы и накрыла, чтобы настоялось, заодно чтоб остыло.
Я подошла к Воину.
Было светло, но для операции очень мало света.
— Прошка, держи его за плечи. Очень крепко. Дуня, возьми и зажги лампу, мне нужно много света.
Я присела на край кровати, обработала поверхность ног раствором и взяла кортик.
— Прости, медведь, – сказала тихо. – Будет больно.
Лезвие вошло в нарыв легко, как в масло.
Желтоватая жидкость хлынула наружу, смешиваясь с кровью.
Воин дёрнулся, закричал хрипло и глухо, но я уже давила на края раны, выдавливая гной.
— Держите его! – рявкнула, когда он с силой задёргался.
Прошка навалился всем телом. Воин затих, не от того, что перестало болеть, а от того, что сил не было сопротивляться.
Я обработала все нарывы. Все пять штук.
Пять раз лезвие входило в его ноги, пять раз выдавливала гной и очень обильно промывала раны раствором.
Затем проверила и продавила всё ещё раз, чтобы ничего не осталось. Только потом наложила повязки с компрессом – отваром из ромашки и календулы.
— Всё, – сказала, выпрямляясь и вытирая руки о тряпку. – С этим закончили.
Я подошла к столу, где стояли травы, мед, вода Менделеева и чеснок.
Теперь мне нужен антибиотик. В моём понимании, конечно.
Чеснок – это природный убийца бактерий.
Мёд – сильный антисептик и питание.
Менделеевский раствор, не такой, как надо, конечно, но что есть, – это консервант и усилитель.
Ещё и травы, они мощные помощники.
Я всё смешала. Раздавила пять зубчиков чеснока, добавила две ложки мёда, залила раствором Менделеева, примерно полстакана и хорошо взболтала.
— Дуня, дай-ка чистую ложку.
Она протянула.
Я подошла к Воину, приподняла его голову.
— Пей, медведь. Это лекарство.
Он не открыл глаза, но рот приоткрыл.
Я влила в него ложку. Он закашлялся, скривился, чеснок и огненная «водичка» штука жёсткая.
— Ещё, – сказала я.
— Сударыня, – осторожно спросил Прошка. – А не помрёт ли его благородие от такого... лекарства?
— Если не дам, то помрёт точно. А так… есть шанс, – ответила я.
Я дала Воину ещё три ложки. Потом поставила настойку на стол. Буду давать каждые два часа.
Эх, полцарства за капельницу…
Насколько помню из истории развития медицины, капельницы уже активно применялись с 1832 года.
Интересно, в местных магазинах разжиться ими можно?
* * *
Прошло три часа.
