Воин спал. Он не метался, не бредил, а просто спал – тяжело, глубоко, как вымотанный болезнью и болями человек.
Жар спал, правда, пока не полностью, но уже он был не такой пекельный, да и пульс стал потише, и дыхание выровнялось.
— Сударыня, – тихо проговорила Дуняша, сидевшая в углу. – А я-то думала, что блажь на вас нашла, будто вас высшие силы даром лекарским наградили. но вот вижу, а ведь и правда всё. Простите меня, тёмную.
Я посмотрела на неё устало, но с теплом в глазах.
— Всё хорошо, Дуня, и ты не тёмная, а осторожная. Всё правильно.
Она помолчала, потом добавила:
— Вы бы поели, сударыня. Сами ещё слабы после болезни, а тут вон, сколько дел переделали. Упадёте, и кто тогда графа лечить будет?
Я вздохнула, она была права.
Моё ослабленное тело ныло, руки от усталости дрожали, и желудок возмущённо урчал, напоминая, что в этом мире я не железная.
— Да, – кивнула я, – поесть надо. Ты права, я сама ещё слаба, а мне силы нужны, и ты со мной поешь. Прошка, ты тоже. Здесь еды достаточно, хоть и остыло всё.
На завтрак было собрано много всего, но видите, как вышло.
Завтрак с Воином не случился, и обед уже прошёл.
— Сударыня! – начали слуги возмущаться, но я осадила их одним взглядом.
— Цыц, – произнесла жёстко. – Вы мне нужны ещё. Работы будет много, и сил надо много. Так что живо всем есть.
Они переглянулись, но спорить не посмели.
— Дуня, – добавила я. – Но перед этим сбегай на кухню, скажи там, пусть приготовят для графа куриный бульон, да побыстрее. Без специй только, ясно? Но чтоб наваристый. И мигом обратно.
— Да-да, сейчас всё сделаю, – закивала Дуняша, поднимаясь. – Заодно разгоню этих зевак. Мачеха ваша уже всем плешь проела, всё сюда пройти желает, но вы, как и велели, никого не пускаем.
— Умница, – похвалила её.
Эту бабищу сюда точно нельзя.
Дуняша выбежала. Я тут же услышала мерзкий голос Клавдии Петровны, и грозные голоса мужиков, которые стояли как стражники и никого сюда не пускали.
Мачеха тут караулит что ли, подумала я, но тут же махнула на неё рукой. До неё обязательно доберусь, вот Воина поправлю и сразу семейкой займусь. Возможно, карту им выдам, как уехать отсюда.
Я сжала переносицу, потом надавила на виски. Голова разболелась.
Подумала, что надо Воину постель сменить, и помещение проветрить.
Но Воин мужчина большой и тяжёлый, как под ним сменить простыни, не представляю. Да и трогать его пока не стоит.
Чёрт. Вот она жизнь без медикаментов, оборудования и обученного персонала. Сложно.
Потом я снова подошла к Воину.
Он спал. Лицо было спокойным, даже каким-то умиротворённым. И таким молодым, без этой хмурой складки между бровей.
— Слышь, супруг, – прошептала я. – Я обязательно помогу тебе. Вот инфекцию победим, сразу займусь твоей спиной и глазами. Бельма – это не приговор. Вот так.
В моё время такое легко лечат. И в этом времени, кстати, тоже.
Я вспомнила свои знания. Я хоть и не офтальмолог, но знания остались. Бельма – это помутнение роговицы.
В девятнадцатом веке лечили... но как?
Метод был.
Я усиленно напрягала память.
Прижигание. Ляписом, азотнокислым серебром.
Да. Но здесь, где я это найду?
Можно и травами.
И я вспомнила очанку.
Точно! «Глазное» растение!
С его спиной разберусь обязательно. Главное, чтобы спинной мозг не был повреждён. Но судя по тому, что чувствительность есть, просто нужен грамотный подход и правильное лечение.
— Ты встанешь, – пообещала Воину. – Обязательно встанешь. И увидишь.
Он не ответил, конечно, но дыхание его стало глубже, и мне показалось, или он действительно слегка сжал мою руку?
Вернулась Дуняша.
Оказывается, повариха сразу наварила куриного бульона, как все в доме узнали, что граф слёг.
— Вот, сударыня, принесла.
— Хорошо. Дадим ему, когда проснётся. А пока давайте есть.
Мы поели молча и быстро, без разговоров. Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются.
Прошка и Дуняша сильно стеснялись меня, а я на них ноль внимания, так как была погружена в себя и собственные знания, вспоминала всё, что учила и читала.
Эх, знала бы наперёд, что окажусь в таком далёком прошлом, выучила бы всё о травах, как изготовить то или иное лекарство.
Эх, первый антибиотик откроют только в 1928 году. Микробиолог Александр Флеминг совершил настоящую революцию в медицине. И то, массовое производство пениц…..ина было налажено лишь во время Второй мировой войны.
А мне антибиотики нужны прмяо сейчас.
Заняться что ли разведением плесневого гриба?
На чём тольковыращивать плесень?
Хлеб, дыня, фрукты?
Но стоило учитывать, что работа с плесенью требует строгого соблюдения стерильных условий, которые сложно обеспечить в местных условиях.
Плюс не всякая плесень подойдёт. Ведь может вырасти другой вид, который не производит антибиотик.
Как я узнаю, что это то, что мне нужно?
Только ставить опыты на мышах.
Интересно, в таком случае как быстро меня запишут в ведьмы и отправят на казнь?
Но даже если я опережу Флеминга, концентрация антибиотика в полученном материале будет крайне низкой и недостаточной для лечения инфекций, да и с ним могут вырасти и другие микроорганизмы, в том числе патогенные.
Без нужного оборудования отделить одно от другого просто ручками невозможно.
Чёрт, чёрт, чёрт…
Я пока отбросила все эти мысли, а то накручу себя сейчас до состяния «Мы все умрём!»
— Так, я посплю немного. Разбудите меня через два часа. И следите, чтобы жар не поднялся.
— Слушаюсь, сударыня.
Я опустилась в кресло у кровати и закрыла глаза.
«Ну что, – подумала я. – Не так просто быть медиком в девятнадцатом веке, да?»
И провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Глава 9
* * *
— Анастасия —
До самого позднего вечера я не отходила от кровати Воина.
Это было похоже на бесконечную смену в реанимации, только без капельниц, мониторов и кофе.
Делала компрессы на глаза, меняла их каждые два часа, и промывала отваром ромашки, убирала гной.
Глаза были воспаленными, но уже не такими страшными, как сегодня.
Поила его своей настойкой из чеснока, мёда и «воды» Менделеева.
Воин морщился, отворачивался, но пил, сначала с моей помощью, я вливала ложку за ложкой, а потом, когда жар спал, и он начал приходить в себя, стал пить сам.
Вечером я сделала перевязку на ногах.
Размотала повязки и осмотрела раны. Нарывы, к моей радости, больше не гноились.
Те места, где я вскрывала гнойники, подсохли и покраснение вокруг них уменьшилось.
Отёк спал, и ноги уже не были похожи на брёвна.
— Хорошо, – проговорила сама себе. – Очень хорошо.
Я обработала раны, Воин зашипел, но вытерпел экзекуцию, и я наложила новые повязки, с тем же отваром.
— Неплохо для полевых условий, – пробормотала я, завязывая последний узел.
Дуняша, которая стояла рядом с тазиком и тряпками, спросила:
— Что значит для «полевых условий», сударыня? Мы же в усадьбе.
— Это значит, что я работаю с тем, что есть, а не с тем, что надо, – ответила ей.
Она не совсем поняла, но кивнула.
Самое главное, что жар не возвращался.
Я трогала лоб Воина каждые полчаса. Сначала боялась, что температура подскочит снова, такое часто бывает, когда инфекция притаилась, но лоб был сначала тёплым, теперь всё время оставался прохладным.
Пульс у него был ровный, и дыхание спокойное.
— Держись, – шептала ему постоянно. – Эту ночь переживёшь, значит, всё, мы победили эту гадость, ты будешь поправляться.
Он не отвечал, крепко спал. Иногда метался, что-то бормотал.
Один раз позвал какого-то Георгия, другой раз крикнул «держать строй!»
Видимо, война ему снилась.
Я поила его куриным бульоном, когда он просыпался. По глоточку, по ложке. Он не сопротивлялся, ведь сил не было, послушно открывал рот, как птенец, глотал и снова проваливался в сон.
Я ела здесь же, в кресле у кровати.
Дуняша приносила еду. Прошка тоже сидел в углу, дремал, но на каждый мой оклик вскакивал, как ошпаренный.
— Вы бы спать легли, сударыня, – ворчала Дуняша, глядя на мои красные глаза. – Я постерегу.
— Не могу, – вздохнула я. – Потом. Когда он будет вне опасности.
Дуняша тоже вздохнула и перекрестилась на икону в углу.
И тут за дверью началось.
— Пустите меня! – донёсся знакомый голос, от которого у меня задёргался глаз. – Я требую! Я мать этой неблагодарной!
Клавдию Петровну принесло.
Я закатила глаза.
— Опять она, – проговорила устало.
— Третий раз за день, сударыня, – подтвердил Прошка. – Всё прорваться пытается, даже мужики наши её еле сдерживают.
Я посмотрела на Воина, он крепко спал. Надеюсь, этот бабий ор его не разбудит.
— Ладно, – вздохнула я, вставая. – Придётся выйти, а то она мне все нервы вымотает. А нервы мне ещё пригодятся.
И я вышла в коридор, плотно притворив за собой дверь.
Клавдия Петровна стояла перед двумя здоровенными мужиками, которых Прошка поставил на пост.
Она была красная, как помидор, подбородки тряслись, глаза метали молнии.
— Что здесь происходит? – спросила ледяным тоном.
Она оскалилась и затараторила:
— Дура! Ты позоришь не только себя и графа, но и всех нас! Слуги шепчутся! Слухи пойдут по всей империи! Жена графа, а ведёшь себя как сиделка! Это немыслимо! Позор на наши головы! Нас никто никуда не пригласит!
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня закипает злость.
Этой тётки слишком много. Она занимает слишком много места в этом мире – своими подбородками, противным голосом и своей наглостью.
Бедная девочка, которая жила в этом теле до меня. Как она столько лет выдерживала под гнётом этой бешеной мымры?
— Знаете, что, Клавдия Петровна, – сказала я спокойно. – Раз вам так стыдно тут, то скорее собирайтесь и уезжайте.
Она замерла. Рот открылся, но звука не последовало.
— Вот прям сейчас, – добавила я и махнула рукой, таким жестом, каким обычно говорят «убирайтесь вон».
— Ах ты, змея подколодная! – рявкнула она, придя в себя. – Откуда эта гордыня и непотребство в тебе взялись?! Где моя кроткая и милая дочь?!
Я скрестила руки на груди.
— Я вам не дочь.
— Дочь, как есть дочь! – заорала она. – Я тебя вырастила, неблагодарная! Посмотри на себя! Хорошее платье испоганила! Ты знаешь, сколько оно стоило?!
Я усмехнулась.
— Уж вы точно знаете, что и сколько стоит. Я по ситуации с бараниной отлично это осознала.
Клавдия Петровна побагровела.
— Что ты сказала?!
— Так, на этом всё, – заявила я. – Разговор окончен. Валите на все четыре стороны, желательно подальше от меня и моего мужа, и прямо сейчас. Не желаю с вами никаких дел иметь и общения с вами не хочу ни под каким соусом.
Женщина от гнева снова пошла красными пятнами.
Лицо её напоминало географическую карту неизвестного материка, всё в красных разводах.
Мужики, что стояли у двери, едва не заржали. Я заметила, как один отвернулся и затрясся от беззвучного смеха.
— Твой отец желает говорить с тобой, неблагодарная! – рявкнула Клавдия Петровна.
Отец. Да, кстати. А где он? Почему он ни разу не появился? Уж здоров ли?
Или тоже... при смерти?
— Я поговорю с ним, – сказала твёрдо. – Скоро. Так и передайте ему.
— Он желает сейчас!
— А я желаю, чтобы вы исчезли.
Я повысила голос.
— И я очень надеюсь, с моим отцом всё в порядке. Но если вы, Клавдия Петровна, его чем-то кормите или поите, чтобы управлять им, как марионеткой, я это выясню. И тогда вам сильно не поздоровится.
Она побелела. Потом снова покраснела.
Потом открыла рот, закрыла, открыла снова, как рыба, выброшенная на берег.
— Ты... ты... Да ты-ы-ы… – прошипела она.
— Я, как есть я, – хмыкнула в ответ. – А теперь – уходите.
Я повернулась и вошла обратно в комнату, с огромным удовольствием закрыв дверь перед самым носом Клавдии Петровны.
— Дуня, – сказала я, прислоняясь к двери и переводя дух. – Как здоровье моего папеньки?
Дуняша пожала плечами.
— Как-как? Да как всегда, сударыня. Он ничем не интересуется, кроме карт. То пасьянсы раскладывает, то со слугами играет. Иногда на погоду жалуется, что кости у него ноют. А так он жив-здоров.
— Слава богу, – вздохнула я. – Хоть одна хорошая новость.
Я прошла к креслу, рухнула в него. Силы кончались. Я посмотрела на Воина. Задумалась.
Мачехе выгодна смерть Воина. И моя тоже.
Она и отец – единственные наследники, если мы оба умрём.
Чёрт. Мне позарез надо мужа вытащить. И я это сделаю.
* * *
Ночь почти наступила.
В комнате горели свечи, и их свет дрожал, отбрасывая тени на стены.
Я сидела в кресле, дремала, но не спала, каждые полчаса просыпалась, проверяла пульс, трогала лоб.
Воин спал, и жар не возвращался.
И вдруг я услышала:
— Воды...
Тихий, хриплый, но осознанный голос.
Я широко распахнула глаза.
Воин лежал хоть и с мутными и воспаленными глазами, но зато с открытыми.
— Воды, – повторил он.
Я вскочила, и налила из кувшина воды, поднесла к его губам.
Он пил очень жадно.
— Медленно пей, – произнесла я. – Не торопись.
Он отпил половину кружки и тяжело откинулся на подушку.
— Ты... – выдохнул он. – Ты здесь. Зачем?
— А где ж мне быть? – спросила удивлённо. – Я вообще-то твоя жена. В болезни и здравии, или забыл?
Он помолчал, а потом прошептал:
— Ясно.
И закрыл глаза.
— Ты как? – спросила его. – Голова не болит?
— Нет, – ответил он. – Слабость только, и пить очень хочется.
— Пей, – разрешила я. – И поешь.
Он вдруг слабо, едва заметно улыбнулся.
— Ты странная, – заметил он.
— Привыкай.
— Привыкаю, – хмыкнул в ответ, и снова закрыл глаза.
Я сидела рядом, смотрела на него и думала: «Вот это здоровье! Точно медведь! Лежал при смерти и вот уже шутит».
— Спи, – проговорила я. – Завтра будет новый день.
— А ты? – спросил меня, не открывая глаз.
— А я здесь посижу.
— Не убежишь?
Я усмехнулась.
— Никуда от тебя не денусь. Ты мой, а я своих не бросаю.
Он не ответил, только руку протянул, вслепую, наугад, и я взяла его за руку.
— Спи, – повторила я. – Спи, а я рядом.
И он уснул.
* * *
Новый день порадовал меня.
Не солнцем за окном (хотя оно тоже светило, и даже довольно ярко), не пением птиц (хотя они горланили где-то на крыше), и даже не тем, что мачеха на время затаилась и заткнулась.
Новый день порадовал меня тем, что Михайлов Воин Иванович, граф и муж мой, открыл глаза.
Видеть не мог пока что, но зато он уже не в бреду и не в горячке был.
Я положила руку ему на лоб. Кожа была тёплой, но не горячей. Пульс у него ровный, сильный.
— Жара нет, – сказала с улыбкой. – И вообще всё будет хорошо, если будешь делать, что скажу.
Он лишь слегка нахмурился.
Дальше началась утренняя суета.
Воин лежал в постели, и ему требовалось... ну, вы поняли. По делам утренним.
