— Это дрянь, а не лекарство! – рычал он.
— Сиди смирно. Совсем немного пощиплет и пройдёт…. Ну? Чего ты?
— Нет! Хватит!
Я не стала слушать.
Жёстко взяла его за подбородок, как учили на осмотре буйных пациентов, и залила средство во второй глаз.
— А-а-а! – заорал Воин, откидываясь на спинку кресла. – Ведьма! Ты окончательно ослепить меня решила!
— Я тебя лечу, дурень, – беззлобно сказала на его ругательства, удерживая его голову. – Да не дёргайся ты, надо ещё по второму разу залить. Пять минут потерпишь, зато полегчает.
Он дёргался, ругался, проклинал меня, на чём свет стоит, поминая и мою мать и отца моего и всех знахарей мира, и особенно ведьму Марфу!
— Не поможет! – рычал он. – Жжёт так, что не поможет! А-а-а-а!
— Поможет, – процедила я.
Пять минут прошли. Ещё залила, ещё выслушала поток брани.
Потом промокнула глаза чистой тряпкой.
— Ну? – спросила недовольно, потому что он выбесил меня. – Открывай.
Он открыл.
И замер.
— Ну? – повторила я.
— Я… вижу... – сказал он медленно. – Всё ещё мутно, но... чуть лучше. Контуры вижу и даже света стало больше… Не могу поверить…
Я с облегчением улыбнулась. Всё-таки травы – это вещь.
— Вот видишь, а ты орал, как бешеный зверь.
Он помолчал, а потом сказал:
— Ты, правда, знаешь, что делаешь?
— Правда. И уже говорила тебе об этом. Забыла? – ответила я. – Но замечу, что ты, Воин Иванович, просто молодец. У тебя иммунитет хороший. Жизненные силы ого-го. Без этого всё было бы дольше и не факт, что так эффективно.
— Иммунитет? – переспросил он.
— Защитные силы организма, – пояснила я. – То, что помогает тебе бороться с болезнями. У кого-то этой силы много, у кого-то совсем нет. А у тебя сила медвежья.
Он хмыкнул.
— Ты меня медведем называешь. Странно так.
— Ну а кто ты? Как есть медведь, – хмыкнула я. – Не человек, а сплошная мощь. Даже больной, слепой, а всё равно большой и сильный.
Он повернул голову в мою сторону. Не видел, но чувствовал.
— Ты меня… боишься?
— Нет, – честно ответила ему. – Я тебя уважаю, Воин. А это разные вещи.
Он не ответил, но его губы дрогнули в улыбке.
Глава 11
* * *
— Анастасия —
В тот же вечер я наконец-то помылась.
О, русская баня!
Дуняша проводила меня в предбанник, раздела и укутала в простыню.
Потом открыла передо мной дверь в парную, и на меня обрушился такой мощный и горячий аромат, что я чуть не расплакалась от счастья.
Баня при усадьбе Михайловых была добротной.
Не какой-нибудь там сарай, а хорошая, сложенная из толстых брёвен.
Здесь пахло горячим, смолистым деревом.
Пахло распаренными берёзовыми вениками, которые лежали в кадках.
Ещё очень вкусно пахло ржаным хлебом.
— Ох, хорошо-то как, – выдохнула я, переступая порог.
— Садитесь, сударыня, – сказала Дуняша. – Я вас попарю.
— Не надо… Сама я.
Но Дуняша уже взяла веник.
— Ложитесь, сударыня, я умеючи, вы так не сможете.
Ладно. И я легла на полок.
Дерево было горячим, но приятным.
Дуняша принялась парить, аккуратно и умело, как будто делала это всю жизнь.
Веник хлестал меня по спине, ногам, рукам, но не больно, а правильно, выгоняя хворь из каждого сустава.
— Ой, мамочки, – простонала я. – Кайф-то какой.
— Чего, сударыня? – не поняла Дуняша.
— Хорошо, говорю, – поправилась я. – Очень хорошо!
Мы парились долго. Я выходила, окуналась в ледяную воду, которую натаскали в баню из колодца, потом снова заходила.
Сердце колотилось, тело горело, но каждая клеточка пела от счастья.
Когда я вышла из бани, то чувствовала себя заново родившейся.
И даже по ощущениям сил прибавилось столько, что можно было горы свернуть.
— Дуня, – сказала я лениво. – Теперь я понимаю, почему русские мужики такие здоровые. С такой-то баней никакая хворь не пристанет.
Дуняша засмеялась.
— Вы, сударыня, сегодня впервой так парились. А раньше всё отказывались.
— Раньше я дурой была, – хмыкнула в ответ. – Но я поумнела.
Дуняша покачала головой, но спорить не стала.
* * *
А на следующий день я наконец-то познакомилась с батюшкой.
Аркадий Петрович, отец моей предшественницы, жил в отдельной комнате на первом этаже.
Я негромко постучала.
— Войдите, – раздался тихий и безжизненный голос.
Я вошла и осмотрелась.
Комната была скромной.
Даже слуги жили лучше.
Простая кровать, застеленная старым одеялом, стол, стул, икона в углу.
Никаких излишеств, никакого уюта.
Аркадий Петрович сидел на стуле у окна, смотрел куда-то вдаль.
Был он высоким, это видно было даже сидя, но хилым.
На чём только душа держится?
Голова у него в буйных кудрях, но совершенно седых.
Лицо у батюшки было породистое, с тонкими чертами и орлиным носом. Когда-то он был красив, но потом что-то пошло не так и жизнь выпила из него все соки.
Исхудал он сильно, да постарел.
Но самое главное, глаза у него были блеклые и безжизненные.
Руки мелко и часто тряслись, как у старика, хотя ему было, наверное, лет пятьдесят.
Одет он был неряшливо и в старьё. И обут был туфли, которые давно просили каши.
Даже слуги здесь одевались чисто и добротно.
Вот куда мачеха смотрит, не скажите мне? Не баба, а монстр в платье.
— Настенька? – спросил он, увидев меня. – Ты ли это?
— Я, батюшка, – сказала, подходя ближе. – Как вы?
Он внимательно посмотрел на меня, но взгляд его был виноватым и затравленным.
Потом он опустил голову и уставился в пол.
— Всё хорошо у меня, Настенька, – пробормотал он тихо. – А вот матушка твоя жалуется, говорит, что ты кричишь на неё и обижаешь.
Я скрипнула зубами.
— Не мать она мне, – проворчала я в ответ, стараясь говорить спокойно, но гнев всё же прозвучал в голосе. – Змея она, вот кто. И не кричу я на неё, а на место ставлю, а это разные вещи.
Аркадий Петрович поднял голову, и в его глазах появилось удивление.
— Дочка, а ты после болезни изменилась. Клавдия права.
— Изменилась, – согласилась с ним. – И это к лучшему. А вот вы, батюшка, что-то не очень хорошо выглядите.
Он вздохнул, откинулся на спинку стула.
— Что ты от меня хочешь, дочь моя?
— Хочу, чтобы вы привели себя в порядок, – заявила ему. – Выглядите как мухомор. Хотя фактура есть. Позовите слуг, пусть вас отмоют, переоденут, не проблема же!
Аркадий Петрович усмехнулся, горько так и невесело.
— Меня они не слушают. Клавдия всеми командует.
Я эту Клавдию скоро лично буквой зю заверну и сплавлю в Сибирь.
— Зато меня послушают, – сказала уверено и зло – Я здесь хозяйка, а не она. Так что не переживайте, я распоряжусь.
Он долго молчал, удивлённо смотрел на меня, и головой покачал.
— Настенька, – сказал он вдруг. – Ты на мать так похожа. На Есению. Она... тоже гордая была. Истинная графиня, как и ты… Я же простой был… а она…
Он умолк.
А я не знала, что ответить.
Я не знала Есению.
Но, наверное, это был комплимент.
— Батюшка, – сказала я. – Вы про делишки Клавдии что-то знаете? Про то, как она хозяйство моего мужа разоряет? Про то, как она меня... точнее, нас... грабила?
Он опустил глаза.
— Знал... – прошептал он. – Но что я мог? Она...
— Ясно. Она вас под каблук взяла, – закончила я зло. – Но это не оправдание. Из-за вас, батюшка, я выросла несчастной. Вы меня не защитили, продали за титул и долги. Это счастье, что Воин оказался хороший и порядочный! А попался бы какой-нибудь урод, и что? На дочь болт положили, да?
Я замолчала. Голос дрогнул.
Аркадий Петрович сидел, сжавшись, как от удара. Лицо его стало белым, потом серым.
— Прости меня… Настя… – сказал он тихо. – Прости, дочка..
— Простить – это не ко мне, – заявила, наверное, чересчур, жёстко. – Бог простит, у меня такой власти нет. Но зато я здоровьем вашим займусь. Сил нет смотреть, как вы себя запустили. И с Клавдией поменьше общайтесь. Сдаётся мне, вы не всё про неё знаете. Понял меня?
Он кивнул.
Я подошла к двери, обернулась.
— Я буду эту особу раскулачивать и на чистую воду выводить, – предупредила папеньку. – Так что, если что-то знаете, скажите лучше прямо сейчас.
Аркадий Петрович поднял на меня свои блеклые глаза.
Рот его открылся, но звука не последовало. Он просто удивлённо и испуганно смотрел на меня, но с надеждой.
— Анастасия... – прошептал он. – Я не узнаю тебя…
— Привыкайте, батюшка, – сказала я с кривой улыбкой. – Ваша дочь, наконец, повзрослела.
И вышла, закрыв за собой дверь.
* * *
Вечером я сидела в кресле у кровати Воина.
Мужчина спал.
Лечение шло хорошо.
— Дуня, – тихо позвала служанку. – Как думаешь, что с моим отцом? Почему он такой... сломленный?
Дуняша вздохнула.
— Вы же знаете, сударыня. После смерти вашей матушки он так и не оправился. А Клавдия Петровна... она его… как будто добила. Сначала жалела, потом командовать стала, а потом под себя подмяла.
— А он не сопротивлялся… – вздохнула я.
— А как? – пожала плечами Дуняша. – Он без неё пропал бы. Она за вами следила, за домом тоже... ну, сначала. А потом...
— А потом она приняла нашу мягкость и доброту за слабость и поняла, что можно это использовать, – закончила я. – Чую, она себе нехилую такую заначку устроила. Вопрос, где эта заначка?
Дуняша снова пожала плечами.
Я посмотрела на свои худые руки.
Что ж, мне предстоит ещё ни один бой.
* * *
Слава богу, новое утро началось хорошо.
Нам с Воином подали сытный завтрак.
— Так, а что это у нас так божественно пахнет? – спросила у слуг, которые накрывали нам.
— Кулебяка, сударыня, – ответила служанка голосом, полным гордости. – Она с бараниной. Повариха для вас очень старалась.
На столе дымились две тарелки с рассыпчатой кашей и огромными кусками масла.
Оно медленно таяло, затекая в золотистые разводы.
Ещё стояла миска с румяными и пухлыми пирожками с поджаристой корочкой.
А в центре этого великолепия возвышалась она, кулебяка с бараниной.
М-м-м, красота…
Тесто было слоёное, золотистое и с хрустящей корочкой.
Я разрезала кусок, и из него повалил густой пар.
Внутри была ароматная начинка из рубленой баранины, с луком.
Сок вытек янтарными каплями, тесто впитывало его, становясь мягким и ароматным.
Я положила кусок Воину на тарелку, и сама взяла себе кусок побольше и смачно откусила.
Всё. Пусть мир остановится и подождёт, пока я поем.
Это было нереально вкусно.
Ощущение из разряда «я-сейчас-умру-и-в-рай-попаду».
Баранина таяла на языке, тесто хрустело, лук давал сладковатую нотку.
Боже. Только за эту кулебяку стоило перенестись в прошлое. Ничего вкуснее я не ела.
— Ты так чавкаешь, будто у тебя, кто отбирает, – фыркнул Воин.
Он хоть и не видел, но ел как прирождённый аристократ.
— А кто знает? Вдруг сейчас Клавдия Петровна влетит и отберёт? – пошутила я.
Воин рассмеялся.
Он ел маленькими кусочками и так филигранно, что аж бесит меня начал.
А я ела, как какая-то неблагородная. Да и пофиг.
Я съела кусок кулебяки, потом второй.
Кашу тоже умяла в два присеста. Пирожки в меня залетели аж два штуки.
И запила всю эту вкусноту горячим и пряным сбитнем.
Воин всё ещё ел кулебяку.
Такими темпами он до следующего утра будет завтракать.
— Передать надо будет поварихе, что она гений. Это просто пир для моего живота.
— Обычная еда, Настя, – не понял он моего восторга. – Самая простая. Деликатесов этот дом давно не видывал.
Да и к чёрту деликатесы, когда такие кулебяки стряпают!
Но Воину не сказала.
Я достала отвар с очанкой. Воин уже знал, что будет дальше и скривился.
— Опять будешь капать эту мерзость?
Он даже кулаки сжал, так не нравилось ему моё лечение. Но ведь действовало!
— Опять, – рассмеялась я. Начала зубами откупоривать пробку. Отфыркалась и сказала: – А ты, милый мой, будешь терпеть, пока глазам не станет лучше.
— Им уже лучше, – признался он нехотя. Вздохнул, смиряясь с неизбежным.
— Вот видишь, моё лечение очень хорошо работает. Не то, что эти твои эскулапы хреновы... Они бы тебя точно залечили до смерти.
Я подошла и взяла его за подбородок. Воин дёрнулся, но я держала крепко.
— Сиди смирно, Воин, будь воином.
Он хмыкнул.
Я закапала ему глаза. Он зашипел, выругался. Я считала про себя, раз, два, три... Через минуту он выдохнул и расслабился.
— Ненавижу это средство, – проговорил он.
— Я знаю, но оно помогает.
Потом ещё раз глаза закапала.
— Теперь это выпей. Давай-давай.
Я протянула ему кружку с настойкой из моего любимого чеснока, мёда и огненной водицы.
Он взял, погладил кружку, потом понюхал и выразительно поморщился.
— Ух, и адская смесь… – фыркнул он.
Но выпил залпом.
— Фу-у-х... Гадость. – выдохнул он и занюхал манжетом.
— Лекарство не может быть вкусным, иначе это уже десерт.
Он хмыкнул.
Я осмотрела его ноги и порадовалась, что всё заживало.
Слава тебе господи.
После осмотра Воин вдруг сказал:
— Настя… у меня просьба есть…
— Да, какая?
— Мне надо управляющему письмо написать.
Я села в кресло напротив, сложила руки на коленях.
