– Мы в курсе.
– Тогда вы в курсе, что никто его не выносил.
– Камеры покрывают не все внутренние помещения, – с удовольствием сообщил лейтенант.
– Потому что у меня дом, а не следственный изолятор.
– Пока да, – пробормотал тот себе под нос.
Никитич медленно поднял на него взгляд.
Лейтенант осекся.
Они поднялись на второй этаж.
В коридоре было тихо. Слишком тихо для дома, где обычно жила маленькая Надя, носилась Ленка, звонили телефоны, хлопали двери и Чибис громко решал миллиардные вопросы, одновременно пытаясь найти детскую игрушку.
Дверь гостевой спальни была приоткрыта.
– Здесь, – коротко сказал Чибис.
Комната выглядела безупречно.
Нейтральные серые стены, тяжелые зеленые портьеры, встроенный шкаф, небольшой письменный стол у окна, кресло с аккуратно перекинутым пледом и полутораспальная кровать, заправленная ровно, почти по-армейски.
– В комнате убирались? – недовольно уточнил лейтенант.
– Еще нет, – пожал плечами Чибис. – На празднике все. Горничная приходит после обеда.
– Странно чисто.
– Простите, что у меня не свинарник, – устало ответил Юрка.
Никитич не отрываясь смотрел на комнату.
Слишком чисто.
Слишком ровно.
Слишком готово к тому, чтобы в ней что-нибудь нашли.
Евген, стоявший рядом, едва заметно повел плечом. Он тоже это видел.
Лейтенант натянул перчатки, достал ультрафиолетовый фонарик.
Сделал это торжественно.
Как фокусник, достающий голубя.
– На постели следов органических веществ не обнаружено, – проговорил он, будто диктовал протокол невидимому секретарю. – На покрывале видимых загрязнений нет… Подушки чистые… Матрас…
Он провел синим лучом по кровати, по тумбочке, по ножкам стола.
Потом свет скользнул ниже.
К полу.
К краю ковра.
– О! – вдруг резко сказал лейтенант. – Стоп.
В комнате будто щелкнул невидимый замок.
Все замерли.
Фонарь выхватил странное пятно на полу. Почти у самого ковра. Неровное, расплывчатое, будто кто-то когда-то пролил что-то темное, а потом долго и старательно оттирал.
Лейтенант, словно гончая, почуявшая след, упал на колени и поднял край ковра.
Синий луч дрогнул.
Под ковром пятно продолжалось.
Больше.
Гуще.
Никитич и Евген переглянулись.
На долю секунды.
Но этой доли хватило.
Пятно действительно было обширным.
И действительно выглядело так, словно его замывали.
– Кровь! – почти радостно выкрикнул лейтенант. – Замытая кровь!
– Предварительно, – сухо сказал Евген.
Лейтенант резко обернулся.
– Что?
– Предварительно, говорю, – Евген невинно поднял брови. – Вы же еще экспертизу не провели.
Лейтенант поджал губы.
– Предварительно, – процедил он, явно не желая отдавать свое открытие на растерзание каким-то умникам. – Следы, похожие на замытую кровь.
– Уже лучше, – тихо буркнул Никитич.
Чибис стоял неподвижно.
И вот теперь в его лице что-то изменилось.
До этой секунды он злился. Раздражался. Ждал адвокатов. Считал происходящее неприятным, но поправимым бредом.
Теперь он смотрел на пятно под ковром и понимал: это не бред. Это подстава.
– Этого здесь не было, – сказал он.
Лейтенант поднялся с колен с таким видом, будто получил подарок на день рождения.
– Конечно.
– Вы меня слышали? – Чибис повернулся к нему всем корпусом. – Этого здесь не было.
– Та-а-ак, – протянул лейтенант, уже почти не скрывая удовольствия.
Он снова опустился на четвереньки и повел синим лучом дальше, под кровать.
Свет скользнул по полу, по пыли у дальней ножки, по темному пространству между стеной и каркасом.
И вдруг остановился.
– А вот и те самые часы, – выдохнул лейтенант.
Он нырнул рукой под кровать и вытащил черные электронные часы с широким ремешком.
Ремешок был лопнувший.
Будто часы сорвали с руки рывком.
Лейтенант поднялся с колен крайне довольный собой. Держал находку на раскрытой ладони в перчатке, как охотник держит добычу.
– Ремешок сломан, – торжественно произнес он. – Будто была борьба.
– Будто кто-то сломал ремешок, – тихо поправил Никитич.
– Что?
– Я говорю, мы видим только то, что ремешок сломан, – майор смотрел на часы тяжелым взглядом. – Борьба – это уже ваша художественная самодеятельность.
Лейтенант покраснел.
– Вы здесь понятой, а не эксперт.
– Вотименно поэтому я внимательно смотрю, что вы говорите и что фиксируете, – спокойно ответил Никитич.
На секунду в комнате стало совсем тихо.
Чибис перевел взгляд на Никитича.
– Чибис Юрий Петрович… – начал лейтенант.
И в этот момент снизу раздались быстрые шаги.
Кто-то громко, с московской злостью и московской же усталостью сказал:
– Где он? Кто старший? На каком основании проводится следственное действие без защитника?
В комнату почти влетели двое мужчин в темных костюмах.
Запыхавшиеся.
Взъерошенные.
С лицами людей, которые ехали, бежали, летели и все равно опоздали ровно на то, на что опаздывать было нельзя.
Московские адвокаты.
Лейтенант выпрямился.
В глазах у него мелькнуло торжество. Мелкое, неприятное, почти детское.
Он словно наслаждался тем, что успел произнести это до того, как взрослые московские юристы отберут у него сцену.
– Чибис Юрий Петрович, – громко, отчетливо сказал лейтенант. – Вы задержаны по подозрению в убийстве Олега Дмитриевича Зарядьева.
.
Глава 7
– Руки за спину! Лицом к машине!
Вот тут у Ленки что-то внутри и оборвалось.
Ни добропорядочность, ни репутация мецената, ни построенная на его деньги церковь, ни стоящие рядом московские адвокаты с лицами людей, привыкших решать проблемы звонком в нужный кабинет, не могли повлиять на главное.
Чибиса забирали.
Ему даже переодеться не дали.
Вот в этой мягкой рыбацкой рубахе, в старых штанах, в сапогах, еще перепачканных речной глиной, вот так и забирали.
Как бродягу.
Как преступника.
И от этого было особенно страшно.
– Вы имеете право на один телефонный звонок, – с неприятной ухмылкой произнес лейтенант, косясь на адвокатов.
Сказал вроде бы по закону.
А вышло – с удовольствием.
– Какое СИЗО? – сипло спросил один из адвокатов.
Все трое московских юристов стояли с очень мрачными и очень серьезными лицами. Уже не спорили на повышенных тонах, не давили статусом, не требовали «немедленно прекратить». Понимали: формально все сделано правильно.
Вот что было хуже всего.
Буква закона соблюдена.
– Юрий Петрович, мы свяжемся с вами сегодня же! – выкрикнул второй адвокат. – Ничего не подписывайте без нас!
Но Чибис смотрел не на них.
На Ленку.
Она стояла у ворот белая, как полотно, прижимала ладонь к перекошенному рту и не издавала ни звука. Глаза огромные. Пустые. Неверящие.
Будто мозг еще не пустил внутрь происходящее.
Будто если не закричать, не задышать, не пошевелиться, то сейчас все отмотается назад: Юрка вернется к столам, налим окажется в тазу, уха закипит, дед Витя опять начнет рассказывать, как в семьдесят восьмом вытаскивали «во-о-от такого».
– Лена! – громко сказал Чибис. – Все будет хорошо, слышишь? Лена!
Она вздрогнула.
– Позвони Юльке. Слышишь? С тобой адвокаты. На фирме управляющие, они все знают. За дела не волнуйся. Я выйду. Скоро выйду. Лена!
На словах «скоро выйду» лейтенант улыбнулся.
Мерзко.
Криво.
Одним уголком губ.
Может, другой бы и не заметил.
Но Евген увидел.
И майор увидел.
Они стояли чуть в стороне. Оба мрачные, собранные. Фигуры их были неподвижны, а взгляды при этом тяжелые, мрачные.
Кто-то из полицейских, поморщившись, втолкнул Чибиса в машину.
Лейтенант еще раз окинул всех взглядом. Не просто злым – победным. Будто не человека увозил, а медаль себе на грудь примерял.
Потом молча захлопнул дверцу.
Надя, до этого державшаяся из последних детских сил, вдруг запищала на одной ноте, сжавшись в комочек.
Ленка разрыдалась так, будто ее ударили под дых.
Марийка подхватила ее, стиснула в объятиях, не дала ни упасть, ни рвануться к машине.
– Тихо, Ленка! Тихо, родная! Дыши! Слышишь, дыши!
Дарья Сергеевна, появившаяся рядом как всеобщая Мэри Поппинс, сгребла в кучу всех детей разом.
– Так! Все малолетние граждане немедленно идут в дом! Саша, не спорить! Леша, палку бросить! Миша, кошку из-под футболки вынуть! Надежда Юрьевна, ко мне!
– Мама-а-а… – тонко всхлипнула Надя.
– Маму тоже сейчас приведем, – железно отрезала Дарья Сергеевна, но прижала девочку к себе мягче.
А Никитич с Евгеном все стояли, как два памятника, и тяжелыми взглядами провожали отъезжающую машину.
Эти двое молчали.
Да им и не надо было говорить.
Они уже все сказали друг другу взглядами. Там, наверху. В спальне.
Кровь под ковром.
Часы под кроватью.
Ремешок лопнувший.
Слишком легко нашли.
Слишком быстро обрадовались.
Слишком правильно все легло в дело.
Никитич скривился и последний раз поднял взгляд на окна второго этажа.
– Очень профессионально, – выдавил из себя Евген.
– Работаем, боец, – просипел Никитич и шагнул в сторону от дороги.
Санька, когда-то служивший у Соколовского, а теперь возглавлявший службу безопасности у Чибиса, стоял возле калитки с лицом человека, которого сейчас держит на месте только военная выучка. Смотрел, как полиция выставляет оцепление вокруг дома, и в глазах у него было такое бешенство, что лейтенанту лучше было не попадаться под руку без свидетелей.
– Все видеозаписи изъяли, – тихо сказал он Никитичу, даже не здороваясь.
– Так ли уж все? – хмыкнул майор.
Санька впервые за последнее время чуть ожил.
– Ну вы же знаете, что мы бэкап серверов каждый день делаем.
– Знаю, – кивнул Никитич. – Собрать все записи. Дом, периметр, подъезды, дорога, соседские камеры, регистраторы охраны. С того дня, как этот Зарядьев тут появился первый раз.
– Уже, – коротко ответил Санька.
– Евген.
– Я понял, – отозвался Расков.
– На отсмотр. Сань, поставь парней так, чтобы они смотрели за этими оцепляющими. Не лезли, не мешали, но чтобы каждый их шаг был на виду.
Санька скосил взгляд на полицейских.
– Думаете, могут что-то еще подкинуть?
– Я думаю, что они слишком быстро сработали, – мрачно ответил Никитич. – А когда люди слишком быстро срабатывают, значит, либо очень умные, либо заранее знали, куда бежать.
– Либо им показали, – тихо добавил Евген.
Никитич кивнул.
– Вот это и выясним.
Мужчины, хоть формально давно уже не числились у него в подчинении, кивнули привычно, почти синхронно, и разошлись исполнять.
Евген нашел взглядом жену.
Дарья Сергеевна, уже ведущая детей к дому Соколовских, обернулась. Расков едва заметно показал глазами на камеры. Потом на оцепление. Потом на детей.
Дарья Сергеевна поняла все.
Не даром была замужем за одним из лучших аналитиков Никитича.
Она только поджала губы, крепче перехватила Надю и властно погнала детский табун прочь от ворот.
– Шагом! Не толкаться! Кто обернется – будет есть манную кашу без варенья!
Угроза была страшная.
Дети пошли быстрее.
Никитич направился к жене.
Сделал пару шагов и замер.
Марийка, увидев мужа, едва заметно, но совершенно ясно покачала головой.
Не сейчас.
Она сидела прямо на траве, обнимая осевшую Ленку. Та уже не кричала. Рыдала безудержно, по-бабьи, захлебываясь, пряча лицо в Марийкиной груди.
– Мария… Маш… – почти бессвязно бормотала Ленка. – Как же так, Маш? За что это? Он же церковь построил… Он же хороший… Самый лучший… Он же Надю на руках носит… Он же…
– Чибисиха, ну-ка прекрати! – встряхнула ее Марийка. – Ты чего его как покойника оплакиваешь? Живой твой Юрка! Слышишь? Живой! И злой. А злой Чибис – это, между прочим, стихийное бедствие федерального значения. Разберутся.
– Не разберутся, – всхлипнула Ленка. – Они же так смотрели… Они уже решили…
– Мужики взялись, – твердо сказала Марийка. – Андрей взялся. Евген взялся. Санька ваш там сейчас всех на уши поставит. Не хорони раньше времени.
Ленка подняла на нее растерянный, почти испуганный взгляд.
– Марий…
– Что?
– Ты только никому не говори.
Марийка нахмурилась.
– Что не говорить?
Ленка будто хотела сказать словами, но не смогла.
Только медленно, растерянно и очень красноречиво прижала обе ладони к животу.
Марийка застыла.
Прямо вся.
На секунду у нее даже лицо стало пустым, как у человека, которому в руки дали не чашку, а гранату с выдернутой чекой.
– Ленка… – выдохнула она.
– Юра еще не знает, – прошептала та. – Я сегодня хотела. После праздника. Думала, уха будет… Надя… рыба… все смеяться будут… Я ему скажу, он обрадуется… Маш, только никому. Пожалуйста. Даже Андрею пока не говори.
Марийка сглотнула. Притянула подругу к себе порывисто. Обняла ее крепче.
– Конечно, молчу!
