На секунду мне кажется: вот.
Вот так можно.
Можно просто закрыть глаза.
И пусть всё исчезнет.
Но именно в эту секунду я понимаю.
Не исчезнет.
Ничего не исчезнет.
Ни Марк.
Ни ложь.
Ни то, что я еще не знаю правды.
Ни то, что я сама сейчас делаю.
Господи.
Я сама сейчас делаю.
Меня будто обливают ледяной водой.
Я резко отстраняюсь.
Не бью.
Не толкаю.
Просто вырываюсь, отшатываюсь назад и упираюсь ладонью в грудь, туда, где сердце колотится так сильно, будто хочет пробить ребра и сбежать раньше меня.
– Нет, – выдыхаю я.
Адам замирает.
Лицо у него такое, будто он только сейчас понял, что сделал.
А я смотрю на него и не могу понять, чего во мне больше — боли, стыда или ужаса от того, как сильно мне на секунду захотелось остаться.
– Ника…
– Нет, – повторяю уже тверже. – Еще ничего не понятно, – говорю я. – Ничего. Вы сами сказали: могли ошибиться.
Он молчит.
И это молчание страшнее любого ответа.
– Я не знаю, что там с Марком, – продолжаю я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – Не знаю. Может, он соврал. Может, вы ошиблись. Может, я последняя идиотка на этой земле.
Я сглатываю.
Горло болит.
Как после крика, которого не было.
– Но я не умею так, Адам Рустамович.
Он чуть дергается, услышав от меня свое отчество.
Правильно.
Пусть так.
Я набираюсь смелости и повторяю:
– Я не умею предавать.
.
Глава 14
Адам
Ледяная тишина…
Внутри.
Да и вокруг.
Она выбежала из кабинета, умудрилась не хлопнуть дверью, но…
Но воздух остался прежним.
С ароматом ее волос, с дрожью от ее дыхания, с солоноватым вкусом ее поцелуя…
И я стою посреди этой крошечной комнатки, словно в своей параллельной реальности. Навсегда застрявший в том моменте. За секунду до того, как она произносит: "Я не умею предавать"
И сквозь эту толщу льда, в который вдруг превратилась реальность, сковавшая меня, я отчетливо понимаю: я больше не смогу.
Я не смогу пройти по тому коридору, зная, что она там.
Я не смогу защищать ее от бойцов, разозленных своей болью.
Я не смогу…
Я врач.
Я хирург.
Я видел людей без конечностей. Видел раскрытые грудные клетки. Видел глаза тех, кто еще минуту назад просил передать жене, что он успеет вернуться.
Я умею держать руки ровными, когда вокруг обстрел.
Умею принимать решения, когда на кону минуты.
Умею не чувствовать до тех пор, пока чувствовать нельзя.
Но сейчас мне нечем держаться.
Я больше не смогу.
Совершенно не понимая, что делать, сажусь за свой компьютер. И тут в рабочей почте вижу письмо…
На мониторе светится забавный белый конвертик.
И это даже смешно.
Мир не рухнул.
Письма приходят.
Списки обновляются.
Кто-то где-то нажимает “отправить”, потому что у госпиталя есть график, у отделения есть койки, у раненых есть фамилии, даты рождения, диагнозы, маршрутизация.
У всего есть порядок.
Кроме меня.
Я кладу руку на мышь.
Открываю письмо на автомате.
Списки поступающих.
Глаза двигаются по строкам, а мозг не успевает за ними. Он всё еще стоит посреди кабинета. Всё еще чувствует ее губы. Всё еще слышит: “Я не умею предавать…”
Молодец, Ника.
Господи, какая же ты молодец.
А я — нет.
Смотрю в таблицу.
Фамилии.
Имена.
Отчества.
Годы рождения.
Тяжесть состояния.
Предварительные диагнозы.
Куда класть. Кого сразу в операционную. Кого в реанимацию. Кого на перевязку. Кого к травматологам. Кого ко мне.
Мышь под ладонью кажется чужой. Пластик холодный. Большой палец лежит на боковой кнопке, и я почему-то чувствую его слишком отчетливо. Как будто всё тело исчезло, а остался только палец на мышке и белый экран.
Взгляд скользит вниз.
Еще строка.
Еще.
И останавливается.
Мозг еще не успел понять, а глаза зацепились.
Рогожин Марк Андреевич.
Дата рождения.
Фамилия.
Имя.
Отчество.
Полностью.
Он в списках.
Перечитываю еще раз.
И моя рука так и остается на мышке.
Все.
Точка.
Это он.
Все кончилось.
Я медленно, не отводя взгляда от экрана, поднимаю трубку и набираю внутренний номер нашего начмеда…
– Сергеич, – зову хрипло старого товарища, – Ты говорил тебе хирурги в полевые госпиталя нужны? Ну и что, что только приехал!
Я смотрю на строку на экране.
Рогожин Марк Андреевич…
– Мне там легче… – отзываюсь хрипло, – Да… Согласен… Есть, завтра быть готовым.
И также медленно, не отводя взгляда, кладу трубку.
Я снова смотрю на экран.
Рогожин Марк Андреевич.
Все.
Все кончилось.
.
Ника
Я совершенно позорно не пошла в госпиталь.
Позвонила и сказала Елене Степановне, что мне надо уехать. И я и правда уехала. Недалеко, конечно. Тут, в области… Всего сорок километров от Москвы.
Можно было бы и не ехать, конечно, но я не могла. Вот просто безлико отправить и получить ответ не смогла.
Слова Адама…. Рустамовича.
Я настойчиво заставляю себя звать его по имени и отчеству.
Слова Адама Рустамовича не давали мне покоя, и я созвонилась со своей одноклассницей.
Маринка. Тощая, нескладная, в очках…
Поступила на информационные технологии, но уже на третьем курсе бросила, потому что учеба мешала ей работать.
Я не знаю, чем занимается Маринка, но она купила родителям роскошный дом.
Сама в нем занимает крохотную каморку под крышей. И все такая же тощая, нескладная и в очках.
Маринка гений. Она сможет. Она опознает…
– Добрый день, – ворота мне открывает незнакомый мужчина, – А это дом…
– Проходите, вас ждут, – не дождавшись моего вопроса отзывается мужичок.
И я понимаю, что он тут вроде охранника и садовника.
Ух ты…
Наверное, быть гением сейчас очень прибыльно.
– Наверх, пожалуйста, – указывает мне мужчина.
И я послушно прохожу по лестнице.
– Марин, – стучусь, – Привет!
– Там вещи с дивана скинь и садись! – не оборачиваясь указывает мне она, – Я сейчас.
"Сейчас" занимает минут двадцать.
Но я сижу, не шевелясь.
Жду.
Думаю, что могу выглядеть дурой.
Но…
– Давай, что там у тебя, – оборачивается Маринка.
И в этот момент я понимаю: для нее существует только работа. Ей вообще все равно, дура я или как.
– Вот, – протягиваю открытое фото, – Можно как-то определить, оно настоящее или монтаж?
– В мессенджер перешлешь? – лишь мельком мазнув взглядом по экрану, спрашивает Маринка.
Я киваю, судорожно тыкаю в смартфон, нахожу Маринку, нажимаю "переслать"...
А дальше повисает тишина.
Недолгая.
Минуты три…
– Тебе оригинал восстановить? – вдруг совершенно равнодушно спрашивает она.
И у меня все ухает в бездну…
Оригинал.
Восстановить.
Значит, Адам не ошибся.
Значит, это была подделка.
– Восстановить, – еле слышно шепчу я.
И спустя две минуты вижу на мониторе вместо окопа бассейн. Вместо автомата зажатую в руке бутылку пива. А вместо сослуживцев…
По краю бассейна сидят девицы. Три. Две из трех топлесс.
– Все! – совершенно довольная своей работой оборачивается Маринка.
– Все, – киваю я, чувствуя вместо желудка жгучую тянущую воронку, – Я тебе чего должна?
Она вдруг распахивает глаза, словно я сказала несусветную глупость.
Но тут же меняет выражение лица:
– Да! Должна! Вытащи меня в следующем месяце из дома. Парк, клуб, шоппинг – вообще плевать! Главное, чтобы я оторвалась от работы! Только не в начале месяца, там у меня большой проект, и не двадцатого числа, и не…
– Я позвоню, – киваю, – вытащу, обязательно! Да… Я… Смогу…
Поднимаюсь, пошатываясь.
Прислоняюсь щекой к щеке подруги.
Она бросает на меня обеспокоенный и одновременно неодобрительный взгляд, но у нее что-то пиликает в компьютере, и она, забыв сказать "Пока" натягивает объемные наушники.
И дальше я уже слышу английскую речь.
Все.
Медленно, крепко держась за перила, я спускаюсь вниз. Ступенька. Вторая.
Все…
Растерянно киваю работнику, который, кажется, предлагает воды…
Все…
Думаю о том, что я просто обязана теперь появиться в госпитале.
И о том, что я просто физически теперь не могу появиться в госпитале.
Все…
И тут у меня звонит телефон.
Тот самый, на котором до сих пор открыта фотография Марка. В форме. С винтовкой, нарисованной нейросетью.
Чуть морщась, я принимаю звонок. Я вижу звонящего. Это важно.
– Да, Елена Степанна?
– Ника! – слышу восторженный голос старшей сестры отделения, – Он тут! Тут!
– Адам Рустамович? – задаю совершенно дурацкий вопрос.
Где же ему быть, как не там. Он там. Всегда. Это нормально.
– Причем тут Тарханов? Марк! – вдруг выкрикивает старшая, – Марк Рогожин! В списках поступающих! Сейчас привезут эшелон! Ника! Твой Марк!
Она что-то еще кричит в трубку, захлебываясь от восторга, а я медленно отвожу трубку и смотрю на экран.
Окоп - бассейн. Автомат - пиво. Сослуживцы - девочки…
Он поступил в госпиталь.
Марк Рогожин.
.
Глава 15
Ника
Я не знаю, что скажу ему.
Вообще не представляю, какие слова можно сказать человеку после такого.
В голове — звенящая тишина.
Нет. Не так.
В голове маленькая я сжалась в тугой комок, зажала ладонями уши и кричу. Громко, из последних сил, до боли в горле, до самого конца дыхания:
«А-а-а-а-а!»
Потому что это невозможно.
Всё это просто невозможно.
Как теперь быть? Как смотреть ему в глаза? Что вообще означает эта фотография?
Он всё-таки был на СВО?
Тогда зачем соврал?
