Но я записываю.
Скрупулезно.
Буква за буквой.
Потому что если где-то есть шанс снять с нее этот ошейник вины — я его найду.
И если этот Рогожин жив — тоже найду.
К сожалению.
— Фотографии есть? — спрашиваю, не глядя на нее. — Свежие желательно.
— Есть, конечно есть.
Она все понимает.
Умненькая моя.
Черт.
Не моя.
Белова быстро забирает телефон, листает галерею. Большим пальцем прокручивает снимки слишком резко, потом возвращается назад, увеличивает что-то, снова листает.
Я вижу обрывки чужой жизни.
Красивые лица.
Дорогие машины.
Кафе.
Лето.
Ее улыбку рядом с ним.
И мне хочется отвести взгляд.
Не могу.
— Вот, — говорит она почти гордо и кладет телефон передо мной. — Он прислал уже после призыва.
Я смотрю.
Красивый.
Смазливая блондинистая сволочь.
Глаза светлые.
Улыбка уверенная.
Подбородок приподнят.
Позирует.
Не стоит.
Не держится.
Позирует.
Меня передергивает.
Но не от лица.
От формы.
Я медленно беру телефон.
Увеличиваю фото двумя пальцами.
Еще.
И еще.
Ткань.
Шеврон.
Ремень.
Положение оружия.
Пальцы на нем.
Внутри неприятно холодеет.
Не ревность.
Нет.
Профессиональное.
То самое, от чего позвоночник становится жестким, а зрение — острым до боли.
— А это что за маскарад? — спрашиваю тихо.
Белова вскидывает на меня глаза.
— Что?
— Это что за маскарад, Вероника?
— Это… — она запинается. — Это он уже после призыва прислал. Я же сказала. Он… он там.
Я не отвечаю сразу.
Смотрю на экран.
На оружие.
На рукав.
— Ник, — говорю я и сам слышу, как срывается привычная дистанция.
Она вздрагивает.
От имени.
От моего тона.
— Ник, это не наша форма.
Я разворачиваю телефон к ней, увеличиваю участок у плеча.
— Видишь? Вот это не так. И вот это. И оружие…
Я замолкаю.
Потому что надо бы заткнуться.
Прямо сейчас.
Остановиться.
Сказать: “я уточню”.
Сказать: “может, я ошибаюсь”.
Сказать что угодно, чтобы не ломать ее об это сразу.
Но поздно.
Она уже побледнела.
Губы приоткрылись.
Дыхание остановилось.
Она все поняла раньше, чем я договорил.
Умная.
Господи, какая же умная.
И как же больно ей сейчас будет.
— Ника, — говорю тише.
Зря.
От этого имени у нее дергается подбородок.
— Это может быть монтаж. Или нейросеть. Или постановочное фото. Но наши бойцы так не выглядят, — заканчиваю я уже почти шепотом. — Не так.
.
Глава 13
Адам
– Этого не может быть…
И еще улыбается.
Почти улыбается.
Только улыбка уже не живая. Приклеенная. Натянутая на лицо, как пластырь на открытую рану. Держится из последних сил, а под ней всё равно проступает кровь.
– Он, конечно, не образец ответственности, – Ника тихо смеется, но смех выходит ломкий, чужой, – но не настолько.
Она выхватывает у меня телефон.
Не грубо.
Скорее отчаянно.
Так, будто в моих руках сейчас не телефон, а приговор, и если забрать его, то приговор можно будет отменить.
Она делает шаг назад.
Еще один.
– Да елки-палки! – я вскидываю руки, потому что уже сам начинаю злиться.
Не на нее.
На него.
На себя.
На эту дурацкую правду, которая влетела в кабинет и разнесла всё, к чему я вообще не имел права прикасаться.
– Ну не веришь мне — спроси других бойцов! Да что я… – резко встаю из-за стола, прохожу к окну, разворачиваюсь, снова делаю шаг к ней и останавливаюсь. – Мне зачем врать?
– Я не знаю, – шепчет она.
Голос у нее дрожит.
И это хуже крика.
– Но этого просто не может быть. Он не мог это выдумать. Это… Это…
Она снова смотрит в экран.
А я вдруг вижу, как у нее меняется дыхание.
Короткое.
Рваное.
Как будто воздуха в кабинете стало меньше. Как будто стены сдвинулись, а дверь исчезла. Она моргает слишком быстро, потом перестает моргать совсем. Пальцы, сжимающие телефон, белеют.
И меня прошивает холодом.
С ней начинается истерика.
Не шумная, не театральная.
Настоящая.
Та, после которой человек уже не слышит, что ему говорят.
– Это же не по-людски совсем, – выдыхает Ника. – Это низко. Подло. Это… это…
– Ника!
Она не реагирует.
– Ника!
Я сам не понимаю, как оказываюсь рядом.
Только что стоял у окна — и вот уже перед ней. Забираю телефон, кидаю его куда-то на стол, даже не смотрю, попал или нет. Мне плевать. На телефон, на стол, на всё.
– Ну что ты, Ника… – говорю и сам слышу, как хрипло выходит.
Беру ее за плечи.
Она мелко трясется под моими ладонями. Вся. Как замерзшая. Как испуганная до смерти. Только это не страх за жизнь.
Хуже.
Это когда у человека прямо на глазах отнимают то, во что он верил.
– Ника, посмотри на меня.
Она смотрит.
И всё.
У меня внутри что-то сворачивается в узел.
Глаза у нее мокрые. Огромные. Детские почти. Только боль в них совсем не детская. Не первый раз предали. Не первый раз бросили. Но, видимо, впервые так мерзко. Так демонстративно. Так, чтобы потом еще самой стыдно было за то, что поверила.
– Я ошибся, – выпаливаю я.
Господи, что я несу?
– Слышишь? Я ошибся. Да я эту форму-то… – отмахиваюсь, потому что цепляюсь уже за любую чушь, лишь бы не видеть, как она ломается. – Я ее в основном разорванную и в крови вижу. Конечно, я мог ошибиться. Ника. Ника, ну послушай меня. Я ошибся!
Но она не слышит.
– Он обманул, да? Он во всем обманул? – спрашивает она меня, словно я могу знать.
Дико хочется сказать: да.
Да, Ника.
Обманул.
И ни одной твоей слезинки он не стоит. Ни одного ноготка. Ни одного волоска. Ни одного этого дрожащего вдоха, который ты сейчас не можешь протолкнуть через горло.
Но вслух я выдыхаю:
– Ника, нет.
Она отстраняется.
Не полностью.
Только чтобы посмотреть мне в лицо.
И это добивает окончательно.
Слезы уже текут по щекам. Тихо, беззвучно, почти стыдливо. Она будто даже плакать себе не разрешает нормально. Только губы дрожат.
Я поднимаю руки.
Ловлю ее лицо в ладони.
Такое горячее.
Мокрое.
Живое.
Господи.
Пальцами стираю слезы с ее щек и ненавижу себя за то, что касаюсь. За то, что хочу касаться. За то, что даже в этот момент какая-то часть меня замечает мягкость ее кожи, дрожь губ, теплое дыхание у моих пальцев.
– Ника, я умоляю тебя, не плачь.
Глупая просьба.
Самая бесполезная из всех.
Как будто слезы подчиняются приказам. Как будто боль можно остановить словами.
– Почему он так? – спрашивает она.
Поднимает ко мне глаза, темные, мокрые, обрамленные слипшимися ресницами.
– За что он так со мной?
И внутри меня нет ни одного ответа.
Ни одного правильного.
Ни одного врачебного.
Ни одного взрослого.
Внутри меня в этот момент вообще ничего нет.
Только дикая, звенящая пустота.
И желание.
Одно-единственное.
Страшное своей простотой.
Не объяснять.
Не утешать.
И я не говорю. Я опускаю лицо и целую ее в губы.
.
Ника
Губы Адама касаются моих.
И мир замолкает.
Не красиво.
Не как в кино.
Просто будто кто-то резко выключает звук.
Исчезает кабинет. Исчезает стол. Исчезает телефон, валяющийся где-то рядом. Исчезают все эти страшные слова, от которых внутри разошлась черная трещина. И даже Марк с его обвинениями и обманом исчезает.
Остается только Адам.
Его ладони на моем лице.
Горячие.
Большие.
Осторожные и нетерпеливые одновременно.
Его дыхание.
Его запах — больница, мыло, кофе, усталость, что-то горькое, мужское, невозможное.
И его губы.
Я должна оттолкнуть его сразу.
Должна.
Но не могу.
На какую-то жалкую, позорную секунду я просто стою и позволяю ему целовать меня. Потому что на мгновение я безумно хочу ощущать только это: его губы, его дыхание. И этот неправильный, невозможный поцелуй, который обещает не объяснить, не доказать, не исправить — а просто закрыть собой от всего на свете.
И я вдруг отвечаю.
Не головой.
Телом.
Пальцы сами цепляются за его халат. Я слышу собственный всхлип, чувствую, как он проходит у меня через грудь и ломается где-то у него на губах. Адам целует крепче, и меня качает к нему, как будто я правда могу упасть и только он удержит.
