А дома нет.
Когда-то был.
Давно.
Так давно, что иногда кажется — не со мной.
Большой дом. Шумный. Жаркий. С вечными гостями, запахом мяса, громкими разговорами, женским смехом с кухни.
Большая семья.
Большие ожидания.
Большие правила.
И я.
Старший сын.
Наследник рода.
Будущая гордость, опора, продолжатель фамилии.
Удобный мужчина с правильной женой, правильными детьми и правильной благодарностью за то, что за него уже все решили.
Все оборвалось в тот день, когда я сказал, что женюсь. Не на той, кого мне сватали старейшины.
Моя семья поставила меня перед выбором.
Или они.
Или женщина, которую я любил.
Видит бог, дело было даже не в ней.
Хотя…
Кому я вру?
В ней.
Конечно, в ней.
Я любил ее до дрожи под ребрами.
До глупости.
Мне лет-то было… Едва двадцать. Молодой амбициозный хирург. Еще в интернатуре.
Я выбрал.
Ее.
И отказался от рода.
Она тогда очень расстроилась.
Почти расплакалась.
Даже взяла меня за руки.
Я еще помню эти пальцы.
Тонкие. Холодные. С идеальным маникюром.
Она посмотрела на меня такими влажными глазами и спросила:
— А зачем ты мне нужен без денег Тархановых?
.
Ника
Хлорка, хлорка, хлорочка!
Ею пропахло все…
Руки, волосы, одежда… Кажется, даже мысли.
Хлорка — это хорошо. Хлорка — это чисто. Хлорка — это не кровь, не гной.
Ты этого хотела, Ника?
Вдыхай! Полной грудью вдыхай!
Ты сама это выбрала…
И тут же в мою память врывается голос…
Низкий, бархатный, чуть нагловатый…
Ты сама этого хотела, Ника…
Жмурюсь, трясу головой, будто из нее можно вытрясти чужие слова…
Нельзя.
Они сидят глубже.
Под кожей.
Под ребрами.
Там, где раньше было тепло, когда он был рядом.
– О! Волонтерочка! – натыкаюсь на группу ребят в коридоре.
В курилку собрались.
— Привет, счастливчики, – задорно улыбаюсь им, – кому сегодня делаем прическу под спецназ? – вытаскиваю из таза свою машинку, – Бесплатно, но без гарантии!
Они смеются.
Иногда.
Иногда не могут.
Тогда смеюсь я…
Смеюсь, шумлю, балагурю…
Что угодно, лишь бы заглушить этот голос внутри, который раз за разом повторяет одно и то же:
Все из-за тебя… Это все из-за тебя.
Этот тихий, но уверенно раздирающий душу голос.
– Меня! Меня постриги! – тянется ко мне совершенно лысый парень.
Вроде не старый. А лысый. Странно. Но ему идет.
– В очередь! – кричит ему мужичок с ЧМТ.
Того уже постригли. И забинтовали чепчиком. Там, под бинтами, волосы, может, и есть. Только не скоро до них парикмахер доберется.
Но он уверенно оттесняет лысого, чуть склоняя передо мной голову.
Мужская компания взрывается смехом. Улыбаюсь и я.
Молодцы они. Живут.
Значит, и я смогу жить.
Бегу дальше.
Счастливо слушаю скрип своих кроксов о линолеум. Скрипят! Значит, чистенько!
Вот когда начинаешь ценить простые вещи!
Когда все становится сложно! Слишком сложно!
"Все слишком сложно, Ника… Ты же понимаешь, я не на все могу повлиять" – звучит в голове все тот же голос.
И я уже почти прибежала. Почти скрылась в сестринской. Почти вырвала себе три минуты, чтобы выдохнуть из груди весь воздух до конца и не дышать.
Три секунды.
Пять.
Пятьдесят.
Сколько получится.
Чтобы в ушах зазвенело.
Чтобы не слышать.
Не помнить.
Не думать.
Вот дверь.
Вот ручка.
Вот спасение.
Я шагаю.
И вдруг за спиной:
— Белова!
Голос совсем другой.
Не бархатный.
Не нагловатый.
Резкий.
Сильный.
Властный.
Уверенный, что имеет право на все!
– Белова! – рявкает тот самый Тарханов, – Зайдите ко мне в кабинет.
.
Глава 6
Адам
Катастрофа с косичками.
Ничего другого в моей голове для этой девицы не находится.
Резкая.
Дерзкая.
Звонкая до зубной боли.
И, главное, нравится тут всем.
Вот что особенно бесит.
Старшая моя смотрит так, будто Белова у нас не волонтер, а гуманитарная помощь в человеческом обличье. Бойцы балагурят, улыбаются, глаз с нее не сводят.
Ишь ты.
Нравится.
Всем нравится.
Кроме меня, разумеется.
Я при виде ее просто физически чувствую, как кровь вскипает.
От возмущения, конечно.
Исключительно от него.
Потому что не место ей тут.
Не место.
Слишком тонкая.
Слишком звонкая.
Слишком живая для коридоров, где люди иногда учатся заново не только ходить, но и хотеть проснуться утром.
Пусть идет туда, где эта ее звонкость нужна.
В детский сад.
В школу.
В нормальную жизнь, где максимум трагедии — разбитая коленка и двойка по математике.
А не сюда.
Не ко мне.
— Белова! — бросаю я уже в кабинете и сажусь за стол.
Халат я успел накинуть.
И ботинки на белые кроссовки поменять.
Чистые.
Почти стерильные.
Можете записать в журнал победы санитарного режима.
Откидываюсь в кресле и демонстративно вытягиваю ноги.
Пусть любуется.
— Что вы делаете в моем отделении? — спрашиваю чуть высокомерно.
А она молчит.
Взглядом к моим кроссовкам приклеилась, как я и рассчитывал, губы в ниточку сжала, сопит, словно стометровку пробежала, и молчит.
Хорошо.
Значит, заметила.
Значит, поняла.
Значит, не только я очень долго буду помнить про бахилы.
— Вероника, — снова окликаю ее.
И тут сам себе едва не прикусываю язык.
Имя-то какое.
Красивое.
Ненужное совершенно в моем кабинете.
По языку перекатывается, как прохладная вода в жаркий день.
И, что особенно раздражает, идет ей безумно.
И короткое, и полное.
Ника.
Вероника.
Вера и победа.
И все это — в одной тонкой девчонке с мокрыми ресницами и упрямым подбородком.
Она вздрагивает.
Не ожидала, что я имя ее знаю?
Глупая.
Я в своем отделении все знаю.
Особенно то, что не должен был бы замечать.
— Вы же видели, — она разводит руками, в одной из которых до сих пор зажата машинка для стрижки. — Я волонтер.
— Видел, — кривлюсь недовольно. — Вопрос был другой.
— Какой?
— Что вы делаете в моем отделении?
— Ну как… — она фыркает и пытается состроить недоуменный взгляд.
Пытается.
Плохо пытается.
Я шестым чувством чувствую: понимает, о чем я.
Все понимает.
Просто тянет время, чтобы снова собраться в свою дерзкую, громкую, неудобную оболочку.
— Я перестилаю постели, мою бойцов, стригу, переодеваю… Иногда приношу вкусняшки, — пожимает плечами. — Вы хотите полный отчет? Я могу в табличке. С графиками. Очень наглядно получится.
— Вероника, — я чуть склоняю голову и едва заметно улыбаюсь. — Вы дурака-то из меня не делайте.
Произношу тихо.
Почти ласково.
И именно поэтому она наконец перестает играть.
— Что вы делаете в моем отделении?
Вот теперь понимает.
По-настоящему.
Понимает, что я все вижу и отпираться бесполезно.
Она резко вскидывает лицо к потолку.
Бьюсь об заклад, там в глазах слезы.
И меня всего разрывает изнутри.
Идиотская реакция.
Хочу встать.
Хочу подойти.
Хочу поймать это личико в ладони и заставить посмотреть на меня, а не в потолок.
Не могу.
Терпеть женские слезы не могу.
Мужские — сколько угодно.
А женские…
Женские будто сразу под кожу.
— Вероника, — подталкиваю ее к ответу медленно, но верно.
— Да что вы заладили: Вероника, Вероника! — вдруг взрывается она. — Что? Что вам не так? Что я нарушила?
— Откуда я знаю, что вы нарушили, — вскакиваю, перенимая ее же тон. — Может, уже парочку законов о государственной тайне? Что вы тут вынюхиваете? О чем бойцов допрашиваете?
Она будто получает пощечину.
Отшатывается на полшага.
— Да жениха я ищу! — почти стонет она. — Жениха! Слышите?
Слышу.
Еще как слышу.
