Читать «Измена. Верни меня к жизни» — Галина Колоскова онлайн
Страница 3 из 4
Он усмехается кривой, раздражающей усмешкой.
— Упрямая вы, Волина.
Если бы он знал, сколько раз за свою карьеру я это слышала.
— Это не упрямство, а работа.
— Работа — это когда есть шанс. А здесь...
Ещё один сомневающийся. Хочется выругаться.
— А здесь мальчик шестнадцати лет. Всего на год старше моего сына. У него вся жизнь впереди. И если я не попробую то, кто? Те, кто развёл руками? — Смотрю ему прямо в глаза. — Простите, но я не умею разводить руками, Каримов, а тем более нарушать обещания. Я не предам, а буду бороться!
Выхожу из ординаторской. За спиной слышу его тихий смешок.
Через два дня — диагностическая операция.
Вхожу в операционную в семь утра. Саша уже под наркозом, лежит на столе, худенький, беззащитный. Лена подаёт инструменты, анестезиолог докладывает показатели. Всё готово. Дело за мной. На секунду смыкаю веки и в бой.
Выполняю разрез. Ввожу торакоскоп.
И вижу.
Опухоль действительно огромная, занимает почти всё переднее средостение. Но она не так плотно спаяна с сосудами, как казалось на снимках. Есть прослойка, есть возможность выделить.
Работаю. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром. Пот заливает глаза, Лена промокает салфеткой. Я даже не замечаю.
Через час понимаю: кто-то стоит за спиной.
Каримов.
Чувствую его присутствие, хотя он не произносит ни звука. Стоит, наблюдает. Смотрит на монитор, на мои руки, на то, как я препарирую ткани.
Ещё час.
Беру биопсию, тщательно, с запасом, чтобы гистологи могли точно определить тип опухоли. Проверяю гемостаз. Всё чисто. Объявляю анестезиологу:
— Заканчиваю.
— Давно пора, — он бросает взгляд на дверь. — Два с лишним часа, Ася Григорьевна.
Два часа? А я и не заметила.
Закрываю доступ, накладываю швы. Последний узел — и позволяю себе выдохнуть.
— Всё, Лена. Отдавайте в реанимацию.
— Есть.
В предоперационной стягиваю перчатки, мою руки. Смотрю на себя в зеркало. Лицо красное, волосы выбились из-под шапочки, глаза горят. Вот сейчас я живая. Работаю. Спасаю.
— Неплохо, Волина.
Голос за спиной. Значит, Каримов стоит в дверях операционной, прислонившись плечом к косяку. Я и забыла о нём.
— Вы ещё здесь? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Наблюдал.
— И как?
— Неплохо, — повторяет он. — Очень чистая работа. Особенно с учётом того, как вы устали.
Удивительная способность выбесить меня на ровном месте. Огрызаюсь:
— Я не устала!
— Врёте.
Поворачиваюсь. Смотрю на него. Он серьёзен, в глазах — ни тени насмешки.
— Спасибо за оценку, Каримов. Но я пойду писать протокол.
Обхожу его. Он не двигается, только чуть поворачивает голову, провожая взглядом.
Наглый, самодовольный столб!
В коридоре останавливаюсь. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза. Он не понимает, что в операционной я спасаюсь.
Два с лишним часа морального отдыха. Два с лишним часа я не думала об Антоне. Не думала о Кате. Не думала о том, что моя жизнь рухнула!.. Только работа. Только Саша. Только скальпель и ткани.
В ординаторской сажусь за стол и начинаю писать протокол. Руки дрожат — адреналин отпускает. Но внутри — странное, забытое чувство. Тепло. Я сделала то, что должна была. Я дала этому мальчику шанс.
Заходит Лена с чаем. Улыбнуться бы, но нет сил. Знаю, что скажет она. Лена знает, что услышит в ответ, но мы обе делаем это:
— Ася Григорьевна, вы гений! Я смотрела на монитор — это же филигранно…
— Лена, иди работай.
— Иду, иду. Но вы правда гений!
Она уходит. Я пью чай. Смотрю в окно.
Завтра придут результаты биопсии. Если опухоль чувствительна к химии, будет шанс на полное удаление. Если нет... Не думать. Не загадывать.
В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:
— Войдите!
Шестым чувством понимаю кого сейчас увижу и оказываюсь права.
Каримов ставит на стол стакан с кофе.
— Это вам.
— У меня есть чай.— бурчу в ответ.
— Чай не то. Вы больше двух часов стояли, кофе нужнее.
Он умеет соглашаться хоть с кем-то? Даже тем, что хочет угодить, умудряется раздражать. Как-то много Каримова рядом со мной. Ёжусь. Смотрю на него ожидая наглой ухмылки. Он на удивление серьёзен.
— Спасибо, — расслабляюсь.
— Пожалуйста. — Он садится напротив. — Можно вопрос?
— Валяйте.
— Почему вы взялись за этого мальчика? Правда. Не для протокола.
Что из того, что сказала ему в первый раз он не понял? Или это проверка на «до» и «после»? Ждёт, что теперь испугалась и поменяю мнение? Он ещё не знает, что я не умею переобуваться в воздухе. В этот раз думаю. Смотрю на свои руки.
— Потому что я не умею отказывать. Потому что… когда я вижу ребёнка, который смотрит на тебя и молча просит о помощи, я не могу пройти мимо. Потому что, если не я, то кто?
Он кивает.
— Я так и думал.
— Что?
— Что вы не только упрямая, но и добрая. Это редко встречается в нашей профессии.
— В нашей профессии нет места доброте, Каримов.
— Неправда. — Он качает головой. — Без доброты работа становится ремеслом. А у вас — призвание.
Встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:
— Завтра, когда придут результаты, скажите мне. Я помогу. Этот мальчик теперь и мой пациент тоже. Сосуды рядом. Я в ответе за то, чтобы вы их не задели.
Усмехается и уходит.
Я сижу, смотрю на кофе. Пью. Горький, крепкий, обжигает.
Сегодня, впервые за долгое время я не чувствую пустоты.
Звонит телефон. Мама.
— Ась, как ты?
— Работаю, мам.
— Операция прошла?
— Да. Всё хорошо.
— Ты молодец, доченька. Я горжусь тобой…
После разговора отключаюсь. Смотрю в окно. Там уже вечер, зажигаются огни.
Завтра будет новый день. Новая борьба. Новая надежда.
Это и есть жизнь.
Глава 5
Рабочий день начинаю с обхода. Захожу в реанимацию, осматриваю Сашу. Мальчик бледный, но глаза ожили, смотрят на меня с надеждой.
— Ася Григорьевна, — слабый голос едва слышен. — У меня всё хорошо?
— Всё хорошо, Саша. Биопсию взяли, теперь ждём результаты. Ты молодец, держишься отлично.
Он пытается улыбаться.
— А меня скоро переведут в палату?
Обещаю:
— Сегодня. Если температура будет нормальная и показатели хорошие.
— Спасибо, — шепчет он. — Мама сказала, вы наша последняя надежда.
Я сжимаю его руку поверх одеяла:
— Держись. Выздоравливай. Для меня это станет лучшим спасибо.
Выхожу из реанимации, иду к себе. На первом этаже нужно забрать новые истории из приёмного.
Спускаюсь на лифте. Двери открываются, я выхожу, делаю несколько шагов к регистратуре.
И замираю.
Катя стоит у стойки. Сжимает в руках какие-то бумаги, растерянно оглядывается по сторонам. Моя бывшая пациентка. Девочка, которая теперь живёт в моём доме. С моим мужем. С моим сыном.
Она бледная. Очень бледная, даже губы белые. Под глазами круги, волосы собраны в небрежный хвост. Выглядит потерянной и испуганной.
Наши взгляды встречаются.
Катя вздрагивает. Щёки заливаются краской, она отводит глаза, прижимает файлы к груди, будто они могут её защитить. Пальцы дрожат.
Смотрю на неё. Одна секунда. Две. Три.
В душе — пустота. Нет, не пустота. Холод. Такой сильный, что, кажется, сейчас всё внутри заледенеет и рассыплется на куски.
Делает несколько шагов в мою сторону.
— Ася Григорьевна... — шепчет тонким, испуганным голосом. — Я... я не знала, что встречу вас здесь.
Молчу. Гляжу сквозь её. Если заговорю — сорвусь. Не стоит она того.
— Я на обследование, — продолжает она, оправдываясь. — Мне назначили контрольную КТ. Я не специально... я не думала...
Она замолкает. Смотрит на меня огромными глазами, в которых плещется страх. Или вина? Или и то, и другое?
Я делаю шаг. Потом ещё один. Прохожу мимо неё, даже не замедляясь. Беру со стойки истории, оставленные для меня Леной. Разворачиваюсь и иду обратно к лифту.
— Ася Григорьевна!.. — несётся мне в спину.
Не оборачиваюсь.
Лифт открывается. Я вхожу. Двери закрываются. И только тогда позволяю себе выдохнуть и прислониться к стене.
Закрываю глаза. Сердце колотится в горле, мешает дышать. Руки дрожат, я сжимаю истории так, что бумага мнётся.
Она пришла в мою больницу!
Стоит здесь, в моём холле, дышит одним со мной воздухом, топчет пол, по которому я хожу!
Зачем? Контрольная КТ? Правда? Или она хотела меня увидеть? Убедиться, что я страдаю? Добить?!
Выкидываю из головы. Нельзя думать! Работа — единственное спасение. Если я сейчас разрешу себе думать о ней, об Антоне, о том, что они вместе, я развалюсь. Прямо здесь, в лифте, развалюсь на куски!
Лифт останавливается. Двери открываются. Выхожу в коридор своего отделения. Здесь пахнет лекарствами, чистотой, работой. Здесь моя территория. Здесь я сильная!
Захожу в ординаторскую, кладу истории на стол. Сажусь. Смотрю на руки. Они всё ещё дрожат.
— Ася Григорьевна, вы чего такая бледная? — Лена заглядывает в дверь. — Что случилось?
— Всё нормально, Лена.
— Не нормально, — она входит и садится напротив. — Я же вижу. Что-то случилось в холле? Вы там долго были...
Молчу. Смотрю в окно.
— Она приходила? — вдруг спрашивает Лена тихо. — Та девчонка?
Поворачиваю голову. Смотрю на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Лена всё знает, — она вздыхает. — Ася Григорьевна, я же с вами десять лет. Я видела её фотографии в вашем телефоне, когда вы мне показывали сложный случай. И потом... ну, слухи ходят. Про Антона Аркадьевича. Про то, что он с ней. Простите.
Я отворачиваюсь. Смотрю в окно. За стеклом серое небо, начинается снегопад. Крупные хлопья падают медленно, красиво.
— Она на КТ пришла, — бормочу тихо. — Контрольная, после операции.
— Врёт, — Лена фыркает. — Ей ещё рано. Вы сами говорили, следующий контроль через полгода. А прошло только четыре месяца.
Хмурюсь. Лена права. Я сама назначала этот контроль и забыла на нервах. Он должен быть через два месяца. Не сейчас.
— Значит, врёт, — повторяю за ней.
— Ася Григорьевна, может, сказать охране, чтобы не пускали? Внести в список нежелательных лиц...
— Нет, Лена. Не надо.
— Почему?
— Потому что это моя больница. И я не буду прятаться от какой-то девчонки. Пусть приходит, если чувство вины гонит ноги. Мне нечего стыдиться.
Лена смотрит на меня с уважением.
— Вы сильная, Ася Григорьевна. Я б на вашем месте...
Отсекаю обсуждение моих действий. Не люблю, когда лезут в душу.
— Ты не на моём месте, Лена. Иди работай.
Она уходит. Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на снег. Мысли крутятся, вокруг Кати.
Зачем она пришла? Почувствовать своё превосходство? Или любопытно, как я выгляжу сейчас, после произошедшего? Во всяком случае, не хуже её.
Встаю, подхожу к окну. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы. Хорошо бы и мне так — заметать, забывать, начинать заново.
Но не получается.
В дверь стучат. Отвечаю не оборачиваясь:
— Войдите.
— Волина, вы тут? — голос Каримова.
— Здесь.
Он подходит, встаёт рядом. Тоже смотрит в окно.
— Красиво, — говорит он. — Снег. Я люблю снег.
— Я тоже любила.
— А сейчас?
Молчу. Пожимаю плечами.
Он поворачивается ко мне:
— Что случилось? Лена сказала, вы с поста пришли сама не своя.
— Лена много говорит.
— Лена переживает. И я переживаю.
Чуть не роняю челюсть. Смотрю на него. В его тёмных глазах — тепло. Странное, непривычное. То, чего от него не ждёшь.
— Она приходила, — сама не понимаю, с чего откровенничаю. Хотя, что скрывать, вся больница уже в курсе. — Любовница моего мужа.
Каримов молчит. Только чуть приподнимает бровь.
— Понятно.
— Что понятно?
— Пришла убедиться, что вы страдаете. Что вы раздавлены. Что она победила.
В тёмных глазах — ни капли осуждения, только понимание.
— И что мне делать?
— Ничего. Работать. Жить. Быть счастливой. Это лучшая месть.
— Я не умею быть счастливой.
— Научитесь. — Он улыбается уголками губ. — Я помогу.
Удивляюсь собственным ощущениям. Привычного раздражения нет. За несколько минут, пока он рядом, внутри перестало дрожать. Холод отступил. Ещё час назад не могла представить, что скажу ему:
— Спасибо, Рустам.
— Пожалуйста, Ася.
Мы впервые называем друг друга по имени. Он уходит. Я остаюсь у окна. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы.
Впервые посещает мысль: может, и правда, можно начать заново?
Смартфон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: «Ася Григорьевна, простите меня. Я не хотела. Я дура. Простите».
Катя никак не успокоится!
Пальцы сами набирают ответ: «Не пиши мне больше. Никогда».
Отправляю. Блокирую номер.
Кладу телефон на подоконник. Смотрю на снег.
Работа. Жизнь. Счастье. Может, ещё не поздно вскочить в последний вагон?
Захожу в палату к переведённому из реанимации Саше. Он уже улыбается, мать сидит рядом, держит за руку.
— Доктор, — говорит она, вставая. — Спасибо вам огромное. Вы его спасли.
— Я ещё не спасла, Ольга Ивановна. Операция впереди. Но шанс есть, и это главное.
— Мы верим. Мы вам верим!
Смотрю на них. На мать, которая не спит ночами. На сына, который борется, не сдаётся. Им намного хуже, чем мне. Вот зачем я здесь! Вот зачем я нужна в этом мире! Вот почему должна жить!
Ради них. Ради таких, как они.
А всё остальное — потом…
Когда-нибудь.
Глава 6
Ночное дежурство. Тишина. Редкая роскошь в нашей больнице. Я сижу в ординаторской, пью четвёртую чашку кафе и смотрю в окно. За стеклом — тёмный город, редкие огни, мокрый снег, который всё идёт и идёт. Белые хлопья падают на асфальт и тут же тают, превращаясь в грязь.
Думаю о Саше. Завтра придут результаты биопсии. Если всё хорошо, через две недели будем оперировать. Если нет... Вздыхаю. Лучше не думать. Только хорошее.
Телефон на столе взрывается резким звонком. Приёмный покой.
— Ася Григорьевна, — голос дежурного врача срывается на фальцет. — Ножевое ранение в шею. Мужчина тридцать лет. Задело сонную артерию. Кровь хлещет, мы еле зажали. Срочно нужна операционная.
Вскакиваю, на ходу натягиваю халат:
— Готовьте операционную. Каких сосудистых вызвали?
— Никого, Ася Григорьевна. Сосудистые на другой операции, уже три часа, там сложный случай, освободятся не скоро.
—Чёрт. Вызывайте из дома!
Бегу в операционный блок. В голове мысль: торакальный хирург и сонная артерия — не самое частое сочетание. Я, конечно, знаю анатомию, но сосудистая хирургия — не моя стихия. А здесь каждая секунда на счету.
Влетаю в операционную. Пациент уже под наркозом, на шее — давящая повязка, пропитанная кровью. Анестезиолог мечется, медсёстры подают инструменты. Лена смотрит на меня растерянно:
— Ася Григорьевна, без сосудистого мы не справимся. Там же каротидный треугольник, рядом блуждающий нерв, ярёмная вена...
— Знаю, Лена. — Смотрю на рану. Кровь продолжает сочиться, повязка не держит. Ещё немного — и пациент истечёт кровью прямо на столе.
— Вызывайте Каримова, — говорю я.