У пушки уже лежали обрубленные ветки. Чумаков просунул под корень топорище, попробовал рычаг и убрал его. Должно быть, Лобанов запретил ломать единственный топор.
Сазонов вращал рукоятку, сержант смотрел на движение ствола. Когда я подошёл, оба остановились.
— Ну?
Лобанов доложил. Затвор работал, механизмы наведения тоже. Погнутая рукоятка задевала щит, но повернуть удавалось. Насчёт отката мог сказать только после выстрела.
— Ствол осмотрели?
— Осмотрели, протёрли.
Он показал. Я проверил то, что мог проверить, не изображая знатока именно этой системы. Попросил ещё раз провести механизм по всему доступному ходу. Сазонов посмотрел недовольно, но сделал.
В одном месте пошло туже.
— Здесь что?
— Земля набилась, — сказал наводчик. — Вычистим.
— Тогда вычисти сейчас.
Он взял ветошь.
В стороне хлопнуло. Мы все одновременно присели. Где-то у дороги затрещало, повалил более густой дым.
Чумаков приподнял голову.
— Добро кончается.
— Какое? — спросил Сазонов.
— Народное.
Он вылез из-под щита и отряхнул колени.
Я посмотрел на ящики. Два Чумаков принёс, ещё несколько стояли за бруствером старой канавы. Тут, видно, собирались на короткую остановку и успели часть сгрузить.
— Что со снарядами?
Лобанов назвал число. Исправных на вид было двадцать восемь. Отдельно лежали два выстрела, по которым он сомневался: рядом прошёл осколок, задел гильзы.
— Эти отдельно и оставить, — сказал я. — В общую кучу не класть. Остальные укрыть. Ящики не ломать, ещё пригодятся.
Сазонов поднял голову от механизма.
— Так мы здесь будем?
— Нет.
— А если немцы?
— Тем более не будем.
— Пушка-то целая.
— Егор, — негромко сказал Лобанов.
— Я чего? Я просто…
— Ты механизм чисти.
Наводчик с силой протащил ветошь и замолчал.
— Лобанов, — сказал я. — Пока двое готовят выход из оврага. Двое на орудии. Нужны люди — скажешь мне. Сам никого не забирай.
Он кивнул.
Вернувшись к бугру, я застал Кулешова за изготовлением носилок. Рядом Белов держал жердь и уже не смотрел в небо. Старшина пытался затянуть ремень зубами.
— Давай, — сказал я.
Взял конец, потянул. Кулешов просунул пряжку, проверил крепление.
— Вот теперь можно класть.
Мы втроём сдвинули раненого на брезент. Он застонал, вцепился в жердь. Кулешов отнял у него руку, положил на грудь.
— Не держись. Уронить тебя и без помощи можем.
Раненый судорожно выдохнул. То ли засмеялся, то ли просто хватил воздуха.
Вернулась посланная за дорогу пара. Орудие разбито. Нашли одного убитого, остальных не видели. Принесли винтовку, две каски и шинель. Я велел положить всё возле старшины.
Кулешов перебрал имущество, отдал винтовку пехотинцу. Каски сунул под носилки. Ни одной лишней вещи здесь уже не было.
С дороги донёсся короткий гудок. Все подняли головы.
Часовой прибежал следом за гудком. Полуторка, битком набитая людьми, прошла на восток. Он махал, но она не остановилась. Я дошёл до дороги: за поворотом висела пыль.
Кулешов встретил меня вопросом:
— А с четвёртым что?
— Сейчас посмотрим. Климов где?
— Ещё нет.
Мне это уже не нравилось.
Я взял у старшины винтовку, проверил затвор. Пять патронов. Кобура под мышкой всё ещё мешала, будто надета не на ту сторону.
— Двоих беру до поворота. Вы пока готовьтесь переносить. Отсюда никуда…
Со стороны леса затрещали кусты.
Климов вышел к бугру, держась за бок. Высокий, худой, с лицом, на котором пот превратил сажу в серые полосы. На рукаве у него висел репей.
— Товарищ старшина…
— Сюда, — сказал я. — Что там?
Он попытался вытянуться, но сбившееся дыхание не пустило.
— Наших нет. Ушли.
— Кого видел?
— У поворота двое пехотных были. Отставшие. Говорят, последняя колонна прошла. Командиров нет. Там орудие… колесо разбито. И машина поперёк, пустая.
— Пехотинцы куда?
— Дальше пошли. Я до пригорка добежал. Где деревня.
Он наконец вдохнул глубже.
— Там моторы, товарищ старший лейтенант.
— Наши?
— Не знаю. Не видел. Много. Снизу, от деревни.
Кулешов посмотрел на меня, потом на приготовленные носилки.
Из оврага донёсся голос Чумакова:
— Павел, да подожди ты! Пальцы оставишь!
Я вернул винтовку старшине.
— Климов, покажешь, откуда слышал. Только отдохни минуту. Кулешов, раненых дальше в лес. До той развилки между сосен. Двоих оставь на дороге смотреть в обе стороны. Машину увидят — пусть раньше кричат.
— А вы?
Я посмотрел туда, где за кустами торчал ствол.
До сих пор мы проверяли, можно ли спасти пушку.
Теперь надо было выяснить, успеем ли.
— Я к орудию.
Глава 2
— Вдвоём не поднимем, — сказал Лобанов, когда я вернулся.
Он стоял возле колеса, упершись руками в поясницу. На земле лежали две жерди. Одну уже успели сломать.
— А вчетвером?
— Поднять можно. Выкатить — нет. Землю выбрать надо и настелить. Тогда всем расчётом, с подмогой.
Сазонов вытирал ладони ветошью. Чумаков сидел на корточках возле обода, Осипов оттаскивал ветки. Я посмотрел на них и понял, что лезть сейчас под колесо пятым будет самой простой и самой бесполезной работой.
— Пока готовьте. Тянуть без меня не начинайте.
— Поглядите, что сошник держит, — сказал Лобанов. — Вон за тем кустом. Его тоже раскапывать.
Я обошёл куст, присел.
Сошник упёрся в корень. Орудие съехало после разрыва, станина врезалась в склон и теперь держала пушку не хуже якоря. Если дёрнуть разом, можно ещё глубже посадить колесо.
— Понял. Лопату сюда. Не рубить, пока не откопаем.
Чумаков встал и полез за инструментом.
С дороги донёсся крик.
Я выпрямился слишком резко. Под затылком ударило, перед глазами побежали чёрные точки. Пришлось подождать, глядя на собственный сапог. Он стоял в примятой траве и казался неправдоподобно узким.
— Товарищ старший лейтенант! Машина!
Я пошёл к дороге, стараясь не переходить на бег.
Грузовик показался из-за поворота, медленно переваливаясь на выбоинах. Трёхтонка. Помятый левый борт, разбитое ветровое стекло со стороны пассажира, несколько свежих дырок в кабине. На правом крыле болталась фара. Под радиатором висела тёмная тряпка, и с неё капало.
Часовой стоял посреди дороги, подняв обе руки.
Машина не остановилась. Сбавила ход, объезжая воронку, и поползла прямо на него.
— Уйди с дороги! — крикнул я.
Боец отскочил. Я вышел навстречу грузовику сбоку, показал на повязку у себя на голове, потом на лес. Водитель повернул ко мне лицо. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга через открытое боковое стекло.
Он ударил ладонью по ободу руля и затормозил.
Мотор остался работать.
— Раненые есть? — спросил водитель.
— Двое лежачих.
— Давайте. Только быстро.
— Заглуши.
— Потом не заведу.
Я подошёл к кабине. Водитель был тощий, черноволосый, с глубокими складками у рта. На щеке засохла кровь. Из-под сиденья торчала рукоятка какого-то инструмента, на полу лежала промасленная рукавица.
— Куда идёшь?
— Вперёд.
— Очень точно. Часть?
Он ответил. Номер я запомнил, но он ничего мне не сказал.
— Фамилия?
— Мухин. Алексей. Вы раненых грузите, товарищ старший лейтенант, а знакомиться можно в пути.
— Ещё пушка есть.
Он перевёл взгляд с повязки на мои петлицы и обратно.
— У меня тоже. Только маленькая, в штанах. А большая этой машине уже не по силам.
Кулешов вышел из-за кустов. Увидев грузовик, сразу повернулся к часовому:
— К бугру. Носилки готовить. Без меня не поднимать.
И только после этого подошёл к нам.
— Что с машиной? — спросил я.
Мухин вытащил левую руку наружу и загнул палец.
— Вода уходит. Второе: на подъёме греется. Третье: заднее внутреннее спущено. Четвёртое: тормоза, скажем так, требуют заблаговременной дружбы. Пятое: бензин. Пушку не потяну.
— Сколько воды доливал?
— Ведро на последней остановке. До неё ещё ведро.
— Остановки далеко друг от друга?
Водитель посмотрел на меня внимательнее.
— Недалеко.
— Покажешь?
Он глянул на дорогу позади себя.
— Оттуда не стреляют пока?
— Пока нет.
— Ладно. Только если я тут закиплю насовсем, раненые ваши на месте и останутся.
Он дёрнул ручку, толкнул дверцу плечом и слез.
Левая штанина у него была разрезана ниже колена и стянута полоской ткани. Мухин наступил на ногу, переждал и только потом пошёл к капоту.
— Рябцев посмотрит, — сказал я.
— Он машину умеет?
— Ногу твою.
— Ногу потом. Ей ехать не надо.
* * *
Мухин заглушил мотор сам, когда мы убрали машину под прикрытие деревьев. После последнего рывка она встала с низким стуком, и водитель некоторое время сидел за рулём, прислушиваясь.
Я подождал.
Он вылез, открыл капот и показал повреждение. Осколок прошёл неглубоко, но плохо: течь уже пытались остановить, и сделано это было на ходу, подручным железом. Внизу мокрело опять.
— Инструмент есть? — спросил я.
— Был бы полный, я бы не такой умный приехал.
— Кулешов!
Старшина появился почти сразу.
— Что?
— В разбитой машине инструмент остался?
— Забрал. Ключи, плоскогубцы. На носилки собирался ремни искать.
— Неси всё. Осипова от Лобанова позови, пусть с Мухиным работает. Остальные — раненых. С грузом подождать.
Кулешов не ушёл.
— В кузове-то место есть?
Мы обошли грузовик.
Место было. Кузов почти опустел. Остались три ящика, доски, рулон брезента, бухта троса и два мешка, привязанные у переднего борта. По полу были рассыпаны патроны, в углу чернела лужица масла.
— Эти что? — я показал на ящики.
— Пустые, — сказал Мухин. — Один с дровами. Два с воздухом.
— Снять.
— Воздух ваш будет. Дрова мои.
Кулешов откинул крышку ближнего ящика, проверил и позвал людей. Я полез на заднее колесо, схватился за борт.
Руки потянули, ноги ослабли. Только со второй попытки я перевалился внутрь.
Кулешов уже прикидывал, как уложить носилки. Рябцев забрался в кузов, проверил пол ладонью и попросил подстелить шинели.
— Сначала уберите всё, что катается, — сказал он. — И гвоздь вот этот.
Мухин подал снизу клещи.
Санитар подцепил гвоздь, потянул, не смог. Я присел рядом, взял у него инструмент. Гвоздь поддался с длинным скрипом.
— Фомин слева, — сказал Рябцев. — Этому ноги вытянуть надо. Между ними я сяду.
Кулешов поглядел на меня. Я кивнул.
Пока они устраивали место, я спустился к Мухину.
Осипов держал для него инструмент. Водитель работал быстро, но всякий раз, когда требовалось нагнуться, вытягивал больную ногу в сторону. Я сел на корточки рядом.
— Дай посветить.
— Днём-то?
— Тогда скажи, что держать.
Он посмотрел на меня, потом сунул в руку кусок жести.
— Вот здесь. Только пальцы уберите, как скажу.
Пальцы я убрал вовремя.
Минуты через три Мухин выпрямился, вытер губы рукавом и потребовал воду. Кулешов принёс полведра, найденного возле разбитой машины. Вода была с травинками и крошками земли. Водитель пропустил её через тряпку.
Мы смотрели вниз.
Капля собиралась, висела, долго не падала. Наконец сорвалась. За ней — другая, ещё медленнее.
— Лучше, — сказал Мухин.
— Насколько?
— Поедем — увидим.
Я перевёл взгляд на заднее колесо.
— С этим что?
— Запаску видели?
Я видел. Она лежала у переднего борта без покрышки.
— Камера есть. Время будет — займусь. Сейчас на наружном дойду. Если без дури.
— Пушку всё-таки возьмём.
Мухин молча сплюнул в сторону.
— Я же сказал, раненых возьму.
— Их первыми. Пушку к сцепке. Люди пешком.
— А вы подъём видели?
— Какой?
Он показал за дорогу.
— Через лес к выселкам. Туда наши шли. Там песок и колея. С прицепом сяду, а назад уже не сдам. И тогда всё ваше добро вместе останется.
Я достал карту.
Мухин посмотрел на неё без интереса.
— Где мы?
Он всё же придвинулся. Показал пальцем дорогу, развилку, деревню. Я сверил с тем, что успел увидеть. Сходилось не всё, но направление стало понятно.
— До подъёма сколько?
— Версты полторы. Может, меньше.
— Мотор по ровному тянет?
— Тянет.
— На коротком куске пушку увезёшь?
