Мухин почесал щёку.
— На коротком-то увезу. А дальше что?
— Дальше осмотрим дорогу. Здесь бросать исправную пушку пока рано.
— Вам рано. Мне как раз вовремя.
— Мухин, посмотри на меня.
Он посмотрел. В глазах у него не было ни испуга, ни желания угодить. Только злость уставшего человека.
— Я слышу, что ты говоришь. На подъём вслепую не полезем. Раненых перегружать не будем. Где нельзя будет тянуть — остановимся и решим. Сейчас вытащим её на дорогу.
— Значит, когда скажу, что машина встала, вы меня услышите?
— Услышу.
— Ладно. Только сцепку посмотрю сам.
Он пошёл к заднему борту, заметно прихрамывая.
* * *
Пока мы возились с машиной, Лобанов успел сделать почти всё, что мог без людей. Освободил станину, подкопал колесо, сложил рядом короткие чурки. Вдоль склона наметил выход.
— Если вон так развернуть, — он провёл рукой, — колесо пойдёт положе. Но люди понадобятся.
Я оглянулся.
Из четырнадцати двое лежали. Ещё трое были ранены, хотя один мог помогать здоровой рукой. Санитара от них не оторвёшь. Мухин работал у сцепки. Климов отдыхал и смотрел дорогу вместе с часовым.
— Старшина, — позвал я.
Кулешов закончил укладывать второго раненого. Услышал, повернулся.
— Дай всех, кто свободен. Кроме Рябцева и наблюдателей.
— Белов нужен на погрузку.
— Погрузим после. Сейчас пусть идёт.
Старшина посмотрел на носилки, потом подозвал мальчишку. Сам пришёл вместе с ним.
Нас набралось восемь, считая меня. Лобанов распределил людей, ещё раз показал, куда давить и где не держаться. Мухин принёс трос, осмотрел место, покачал головой.
— Машиной отсюда не дёрну. Угол плохой. Сами на ребро поставите.
— Знаем, — сказал Лобанов.
— Тогда чего зовёте?
— Трос твой нужен, а не советы.
Мухин протянул ему конец.
— Советы бесплатно. За трос потом поговорим.
Я встал рядом с Чумаковым у жерди. Тот подвинулся, освобождая место.
— С затылком бы вам не надо, — сказал он.
— Тяни по команде.
— Так я и говорю. С затылком командовать легче, чем тянуть.
Кулешов хмыкнул. Я посмотрел на старшину, потом на расчёт. Осипов уже держал конец троса, Белов с пехотинцем устраивались возле колеса.
Я уступил своё место Кулешову.
Это оказалось труднее, чем должно было.
— Лобанов, давай.
Сержант дождался, пока все приготовятся, и скомандовал.
Пушка едва шевельнулась. Из-под обода выдавило мокрый ком. Чумаков тяжело выдохнул, Белов поскользнулся и сел.
— Стой! — сказал Лобанов.
Все замерли.
Кулешов придерживал жердь плечом, Чумаков скалился, не разжимая рук. Я подбежал с чуркой, но Лобанов сам показал, куда её положить.
— Пальцы убрали. Плавно отпускай.
Орудие осело на подкладку.
Маленький успех. Почти незаметный со стороны. У Чумакова на лбу проступил пот, Осипов дышал через открытый рот.
— Ещё раз, — сказал Лобанов.
Во второй раз колесо поднялось выше. В третий — вышло из ямы.
Теперь пушку требовалось удержать, пока переставляли жерди. Её тянуло обратно в овраг, а ствол мешал пройти между деревьями. Сазонов полез к щиту, чтобы помочь, и Лобанов отогнал его одним словом.
Я держал подкладку. Дерево содрало кожу с ладони. Сначала я не почувствовал, потом защипало, и рука стала скользить.
— Ещё немного!
Кулешов качнулся вперёд всем телом. Пушка тяжело перевалилась, выровнялась и покатилась быстрее, чем мы хотели.
— Держать!
Я успел отдёрнуть руку. Лобанов и Чумаков навалились, трос натянулся, Белов снова упал, но не отпустил. Орудие остановилось в нескольких шагах от края.
Мы постояли молча, согнувшись.
Первым выпрямился Мухин.
— Вот теперь к машине можно. Только передок нужен.
Лобанов указал на кусты за дорогой.
— Там.
Я раньше принял его за ещё одну разбитую повозку. Передок лежал на боку, но, когда расчистили ветки, оказалось, что его просто стянуло с дороги. Оглобли были целы, колёса тоже.
— Сколько ещё этого счастья? — спросил Кулешов.
— До вечера рассказывать, — отозвался Мухин. — Вы только скажите, когда немцы придут. Чтобы закончить успели.
Мы поставили передок на колёса. Лобанов осмотрел соединения. Мухин забраковал один ремень, нашёл цепь, потребовал ещё ключ. Я принёс.
С пушкой вышли на дорогу уже почти без разговоров. Люди упирались, отдыхали по нескольку вдохов, опять брались за дерево и железо. Раненый в плечо Кочетков хотел помочь, но Кулешов прогнал его к машине.
На ровном стало легче.
Когда орудие наконец оказалось за грузовиком, я обнаружил, что у меня дрожат колени. Не от страха. В животе было пусто. Я сел на обочине, будто решил проверить сапог.
Чумаков присел рядом.
— Курите?
— Нет.
— Правильно.
Он достал кисет, повертел в руках и убрал обратно.
— Сам не стал? — спросил я.
— Во рту и так как в печке. Водички бы.
Я протянул флягу. Он взял маленький глоток, облизнул губы, вернул.
— Спасибо.
Мы посидели ещё несколько секунд. Потом Чумаков встал, хрустнув коленями.
— Пойду я. Пока без меня всё не поломали.
* * *
С погрузкой дело пошло хуже, чем с пушкой.
Каждый тащил своё. Сазонов принес ящик выстрелов, потом ещё один. Кулешов выложил возле борта два мешка, инструмент, котелки, скатку брезента и маленький деревянный ящик, который всё время держал возле ноги.
Мухин посмотрел на растущую кучу и сел на подножку.
— Я вас в штаб не везу. Я вас на свалку везу.
— Отойди, — сказал старшина. — Сами уложим.
— Вы уложите. А потом я под горой лягу. Все при деле.
Я попросил Лобанова назвать вес снарядного груза. Тот прикинул. Сазонов тут же полез поправлять, напоминая о двух выстрелах за канавой.
— Их мы оставили, — сказал я.
— Так я не про них. Там ещё…
— Егор, — перебил Лобанов.
Наводчик замолчал, глядя на меня исподлобья.
Кулешов открыл свои мешки. Хлеб, сухари, крупа, перевязочный материал, найденные в кабине перчатки, какие-то бумаги. В маленьком ящике оказались масло, ветошь и инструмент.
Я потянулся к мешку с крупой.
— Это сколько?
— На нас дня на три, если жидко, — ответил старшина.
Сазонов усмехнулся.
— Жидко у нас и так будет, если снарядов не хватит.
Кулешов медленно повернулся к нему.
— А ты с голодухи прицел зубами крути. Руки-то отнимутся.
— Еду по дороге добудем.
— Ты уже добыл? Где лежит, покажи.
— Хватит, — сказал я.
Оба замолчали не сразу.
Я посмотрел в кузов. Раненые заняли больше места, чем представлялось. Их уложили правильно: Рябцев добился своего, и теперь хотя бы один человек мог между ними пройти. Остальное место быстро заполнялось вещами. Запасная вода. Водительский инструмент. Шинели, которые ещё понадобятся ночью.
Масса была только половиной беды. Чтобы добраться до раненого, не пришлось бы разгружать весь кузов посреди дороги.
Я велел снять всё, кроме уже уложенных носилок, и складывать заново.
Мухин с подножки поднялся.
— Ну вот. А говорили, быстро.
— Работай, — сказал я. — Ногу потом покажешь.
— С вашей скоростью она сама заживёт.
Я оставил двадцать выстрелов. Восемь велел вернуть в укрытие у орудия. Сазонов открыл рот, но Лобанов взял его за локоть.
— Слышал приказ.
Они отнесли ящик вдвоём.
Крупу оставили. Один мешок переложили, пересыпав часть в два котелка. Выигрыш в весе получился смешной, зато освободилось место. Кулешов смотрел на мои руки с таким выражением, будто я сейчас собирался рассыпать всё на землю. Я отдал ему мешок.
— Сам.
Он взял без слова.
Излишки досок сняли. Две оставили под раненых и на случай грязи. Трос закрепили снаружи, чтобы не пришлось искать. Инструмент уложили у заднего борта. Мухин проверил, можно ли открыть его без разгрузки, и только тогда забрался в кабину.
Я попросил у старшины еду.
Он посмотрел на меня, достал ломоть хлеба, потом ещё кусок, поменьше. Намазал по нему ножом то, что оставалось в жестяной банке.
— Жуй. Не на потом.
Я жевал, стоя возле борта. Зубы попадали на песок. Хлеб был кислый, жир солёный, и меня вдруг пробрало таким голодом, что пришлось удержаться от просьбы дать ещё.
Кулешов раздал остальным. Сазонов взял свой ломоть молча. Чумаков съел половину, вторую завернул в тряпицу.
Мухин завёл мотор со второй попытки.
По краю капота прошла мелкая дрожь. Водитель подержал двигатель на малом, слез, снова заглянул под машину. Потрогал сцепку, проверил цепь, поднялся обратно.
— Можно. Только разом на борт не лезть.
— Здоровые идут, — сказал я.
— А то я не знаю. Некоторые здоровые по бумагам бывают.
Кулешов обошёл людей, пересчитал. Потом посмотрел на меня.
— Все.
Я тоже пересчитал. Пятнадцать вместе с вернувшимся Климовым. Мухин — шестнадцатый. Двое в кузове, Рябцев возле них, раненые полегче могли идти, но недолго.
На поляне оставались горящие машины, разбитые пушки и люди, которых мы уже не могли взять.
Я отвёл взгляд от дыма.
— По одному вдоль обочины. От машины не отставать. Климов, вперёд до поворота, потом жди. Сам дальше не ходи.
Он поправил ремень и побежал.
Мухин высунулся из кабины.
— А вы где?
— Здесь.
Я показал на место рядом с передним колесом.
— Вы там не ходите. Я вас оттуда не вижу.
Пришлось отойти.
Грузовик натянул сцепку. Передок дёрнулся, потом покатилось орудие. Сазонов шёл рядом с колесом и всё оглядывался, будто ожидал, что оно сейчас отвалится.
Пушка ехала.
Я почему-то только теперь поверил, что мы действительно уходим.
Через несколько сотен шагов Мухин остановился. Я успел разозлиться, прежде чем увидел Климова.
Тот бежал обратно, низко пригнув голову.
— Ложись за машину, — сказал я Кулешову. — Людей с дороги.
Климов остановился возле меня.
— На развилке немцы.
— Видел?
— Видел. Мотоциклы. Машина за ними. Пехота по сторонам. Нашу полуторку там…
Он сглотнул.
— Стреляли. Она в кустах стоит.
Я посмотрел вперёд. За деревьями дороги уже не было видно.
Мотор работал ровно. От раненых донёсся кашель, затем тихий голос Рябцева: просил лежать спокойно.
Мухин не глушил.
— Далеко? — спросил он.
— До развилки метров четыреста, — ответил Климов. — Они у столба.
Водитель посмотрел на меня.
— Ну что, товарищ старший лейтенант. Подъём теперь можно не обсуждать.
Глава 3
Мухин сдал назад, но передок начал забирать в сторону. Пришлось остановиться. Людей Кулешов уже увёл за деревья.
Климов дышал возле меня, открыв рот.
— Веди, — сказал я Климову. — Осипов, с нами.
Лобанов проводил нас взглядом.
— Пока снимай. С дороги только убрать. Не разворачивать.
За деревьями впереди изредка стучал мотор. Климов остановился раньше, чем я ожидал. Показал на белый ствол, лёг и пополз. Мы с Осиповым последовали за ним.
Из-за берёзы открывался дорожный треугольник. Наш просёлок выходил к более широкой дороге. За ней стояли несколько кривых сараев и маленькая будка с обвалившейся крышей. Слева начинались огороды, дальше — деревня. Справа дорога уходила вверх, между редкими соснами.
Два мотоцикла стояли возле столба. У одного копался человек в серой форме. Второй был пуст. За будкой виднелась машина с крытым кузовом, возле неё ходили солдаты. Один сидел на брусе у канавы и ел.
Наша полуторка ушла с дороги в кусты. Кабина почти скрылась в ветках. В кузове кто-то лежал поперёк борта. Под машиной не было видно ног. Я долго смотрел, ожидая движения.
Не дождался.
Немец возле мотоцикла выпрямился. Перебросил ногу через седло, что-то сказал другому. Тот махнул рукой на наш просёлок.
Я медленно опустил бинокль.
— Назад.
Отползли, поднялись только за деревьями.
— Сколько? — шёпотом спросил Осипов.
— Видел восьмерых. За машиной могут быть ещё. Один мотоцикл собирается сюда.
Климов посмотрел на меня.
— Там справа тропка была. От нас. К ручью.
— Машина пройдёт?
— Не знаю. Пешком точно. Я по ней вернулся, как первый раз ходил.
На карте проезда не было. Только ручей, луг, дорога и снова лес.
— Покажешь. Сейчас. Осипов, к старшине. Скажешь, немцы на развилке, мотоцикл может выйти на нашу дорогу. Пусть не стреляют без нужды. Спрячут машину насколько смогут. Ждать меня.
Он повторил и побежал.
Я пошёл с Климовым.
Меня тянуло вернуться и самому проверить машину. Пришлось взять себя в руки.
Тропа оказалась старым лесным проездом. На повороте её завалило ветками, дальше между кустами шли две колеи, забитые листьями. Ширины хватало. Высоты — не везде.
Я дошёл до первой низкой ветки, поднял её рукой, посмотрел вперёд. Сквозь листву светлело небо.
Проезд выходил к лугу.
У нижнего края луга темнел ручей. Через него были переброшены брёвна, присыпанные землёй. По ту сторону поднималась низкая полоса кустов, потом шла широкая дорога — та самая, на которой стояли немцы. Старый проезд пересекал её и продолжался в лесу.
С развилки просматривалась вся середина луга. Мухину требовалось спуститься, пройти мостик, подняться к большой дороге и пересечь её. До укрытия на другой стороне оставалось метров двести открытого места. Грузовик с пушкой успеют заметить десять раз.
Я присел в кустах.
Отсюда немцев было видно хуже. Будка скрывала машину, мотоциклы угадывались возле столба. Зато дорога между ними и проездом лежала как на ладони.
Климов шмыгнул носом.
— Тут-то наши ходили. Следы свежие.
Я посмотрел под ноги. Шины, подковы. Колеи действительно не успело затянуть водой. Одна была шире другой. Транспорт проходил, но какой и с каким грузом, неизвестно.
— До мостика дойдёшь, посмотришь. Вниз не спускайся, если тебя с развилки видно. Не видно — проверишь брёвна. Потом ко мне. Я здесь.
Он кивнул и исчез в кустах.
Я поднял бинокль.
Мотоцикл на развилке завёлся. Человек у канавы встал, поправил ремень. Ещё двое направились к нашей полуторке. Один ткнул стволом в кузов.
Никто там не пошевелился.
Я убрал бинокль и провёл ладонью по лицу. На пальцах осталась грязь. Свою повязку я уже почти не чувствовал, только голова гудела глухо и непрерывно.
Идти пешком было можно. Забрать раненых на носилках, бросить машину с пушкой, пройти лесом. Четверо на одни носилки, четверо на другие. Дальше менять людей, останавливаться каждые двести шагов. К вечеру оба тяжёлых могли умереть у нас на руках.
Я опять посмотрел на луг.
