Павел Смолин
Военврач: Сталинград
Глава 1
— Михаил Андреевич, отпустите.
Я не отпускал.
Под ладонью было мокро и горячо. Кто-то лежал совсем близко, прижимаясь щекой к земле. Его ухо, белёсое от пыли, вздрагивало при каждом выдохе.
— Руку отпустите, — повторил голос. — Вы ему рукав держите. Больше ничего.
Я посмотрел вниз.
Пальцы сжимали обрывок плотной ткани. Ниже темнела кровь. Собственная кисть казалась слишком узкой, костяшки — чужими. На месте старого ожога у основания большого пальца была гладкая кожа.
В ушах стоял тонкий непрерывный звон. За ним двигались люди, открывали рты, что-то роняли. Потом звук вернулся разом: кашель, стук железа, чья-то ругань, далёкий тяжёлый грохот.
— Слышите меня?
Рядом присел худой мужчина в очках. Одна дужка была обмотана ниткой. Из рассечённой брови текло к переносице, и он стирал кровь плечом, потому что обе руки были заняты.
— Слышу.
Голос вышел незнакомый. Выше моего.
— Голова кружится?
— Потом.
Я разжал пальцы и увидел лежащего целиком. Молодой, стриженный почти наголо. Оторванный рукав, разрезанная до подмышки гимнастёрка. Мужчина в очках прижимал к его плечу толстый перевязочный пакет.
— Держите здесь, — сказал он.
Я принял давление. Кровь уже не растекалась быстро, но между складками материала выступало новое тёмное пятно.
— Давно?
— Что давно?
— Ранен.
Очкастый посмотрел на меня поверх оправы.
— Вы его и принимали.
Ответить было нечего.
Я проверил, как лежит повязка, нащупал запястье здоровой руки. Пульс частый, слабоватый. Боец открыл глаза.
— Воду можно?
— Губы смочим. Как зовут?
— Сергей.
— Сергей, на меня посмотри.
Он смотрел осмысленно, только всё время пытался повернуть голову к плечу. Я велел ему лежать спокойно. Мужчина в очках подал ещё материал, и мы закрепили повязку. Пальцы работали. Чуть иначе брали, чуть не там ожидали сопротивления, но работали.
Меня затошнило, когда я выпрямился.
В нескольких шагах от нас стояла половина стены. Верхней половины не было. Из обломков торчала дверная коробка; на уцелевшем крюке висела фуражка, густо присыпанная белой пылью. В помещении за стеной горела доска. Пламя облизывало её снизу, тихое, почти домашнее.
Под уцелевшим навесом на шинелях и носилках лежали люди. Один сидел у столба, поддерживая перевязанную кисть другой рукой.
Последнее, что я помнил, было жёлтым светом над столом. Я наклонялся, чтобы расслышать анестезиолога. За дверью просили свободного санитара. А потом — этот двор.
— Михаил Андреевич.
Мужчина в очках ждал, держа ножницы кольцами ко мне.
— Машина есть? — спросил я.
— Ещё не подошла.
Он произнёс это так, будто мы обсуждали машину уже несколько раз.
Я взял ножницы. На внутренней стороне запястья под манжетой белела тонкая полоска старого шрама. Не моего.
— А старший где?
Очкастый оглянулся к разваленному помещению.
— Ищут.
* * *
Встать сразу не получилось. Я опёрся о столб, переждал, пока двор перестанет заваливаться вправо.
На груди висела кожаная сумка. Ворот гимнастёрки натирал шею. Под одеждой билось молодое сердце, слишком быстрое для спокойной работы, но вполне исправное. Я провёл ладонью по щеке. Щетина, пыль, неглубокая ссадина.
Я помнил квартиру, голос заведующего, пароль от рабочего компьютера. Но в больнице, где прошли последние десять лет моей жизни, такого двора не было.
— Сядьте хоть на минуту, — предложил очкастый.
В памяти шевельнулось имя.
Бекетов.
Не воспоминание о знакомстве, не лицо за обеденным столом. Просто уверенность, такая же обыденная, как знание, в каком кармане лежит ключ.
— Николай…
— Савельевич, — подсказал он после короткой паузы.
— Николай Савельевич, что с этими?
Я указал на людей под навесом.
Бекетов перечислил ранения. Трое из ходячих могли помогать, один — только сидеть. Человека с подозрением на повреждение живота приготовили к отправке.
У крайнего столба лежал боец в расстёгнутой гимнастёрке. Повязка на левом боку почти сухая. На вид — из тех, кого отложили ненадолго. Но смотрел он на нас, вытянув шею, и при каждом вдохе чуть приоткрывал рот.
— Этот?
— Осколочное в грудь. Перевязан. Был вполне разговорчивый.
Я подошёл и присел рядом.
— Как дышится?
— Нормально.
Боец ответил не сразу. Между словами сделал лишний вдох.
— Зовут как?
— Гущин.
— Лежать удобно?
— Тут… подложить бы.
Он попытался приподняться на локте. Я помог ему занять положение, в котором стало немного легче, и расстегнул ворот. Губы были бледные, у рта проступал серый оттенок. Кожа холодная, липкая.
— Раньше так же дышал? — спросил я Бекетова.
— Нет. Шутил ещё.
Я приложил ладонь к груди, попросил глубоко вдохнуть. Слева движение заметно отставало. Под пальцами возле края повязки похрустывало, будто в ткань набилась мелкая сухая крупа.
— Стетоскоп.
Бекетов подал трубку с металлическим наконечником и потёртыми ушными оливами. Я привычно искал другую форму и потерял на этом секунду.
Вокруг гремело. Я наклонился ближе, заслонил ухо плечом и послушал ещё раз.
Гущин дышал чаще.
— Его первым, — сказал я.
— Первым у нас живот.
— Теперь этот тоже первым. Состояние меняется.
— После разрыва все меняются.
Бекетов стоял рядом, не споря голосом, но не двигаясь с места.
— Был разговорчивый, теперь едва отвечает. Холодный пот. Слева почти не слышно дыхания. Он не просто испугался.
Фельдшер присел с другой стороны, взял запястье. Затем посмотрел на лицо Гущина и убрал с него кусок шинели, прикрывавший плечи.
— Пульс хуже, — признал он.
Я кивнул.
— Нужен набор. И кислород.
Бекетов поднял на меня глаза.
Я тоже поднял. Посмотрел на двор, на горевшую доску, на его разбитые очки.
— Что есть для срочной помощи грудным?
— Укладка у Анны Ефимовны. Если достала.
— Позовите. Быстро.
Он поднялся без новых возражений.
Гущин вцепился мне в рукав.
— Я ведь сам дошёл.
— Знаю. Теперь полежишь.
Мне хотелось услышать цифры. Давление, насыщение крови кислородом, хотя бы увидеть привычный экран. Вместо экрана было молодое мокрое лицо. Вместо сигнала монитора — дыхание, которое становилось всё мельче.
Это тоже были сведения. Ничуть не менее настоящие.
Подошла женщина с металлической коробкой. Невысокая, с серой прядью, выбившейся из-под косынки. Рукав у неё был разорван, на предплечье темнела широкая ссадина. Она поставила коробку на перевёрнутый ящик.
— Чистое здесь, — сказала она. — Снаружи не лапайте.
Я объяснил: в плевральной полости, похоже, скапливается воздух, лёгкое сдавлено. Нужно срочно уменьшить давление. Анна Ефимовна открыла набор, Бекетов помог обнажить грудь.
— Вы только что сами сказали, что он может ждать, — заметила женщина.
— Теперь не может.
Она посмотрела на Гущина и больше вопросов не задала.
Мы работали за спинами людей, загородивших нас от пыли хотя бы собственными телами. Я слышал, как Бекетов отвечает кому-то: «Сейчас занят». Потом уже грубее: «Не видишь, что ли?»
Чужая кисть перестала мешать. Я перестал думать о ней, когда понадобилось точное движение.
После пункции Гущин смог вдохнуть глубже. Здоровым это его не сделало. Он оставался тяжёлым, требовал дальнейшего лечения, и времени мы выиграли немного. Пальцы на моём рукаве разжались. Лицо всё ещё было серым, однако он уже мог выговорить несколько слов подряд.
— Полегче?
Гущин кивнул.
— Не разговаривай тогда. Побереги.
Бекетов проверил пульс и задержал пальцы дольше необходимого. Потом посмотрел на меня.
— Отправлять немедленно.
— Да. И передать, что именно было сделано. Не просто бумагу сунуть.
Женщина уже делала запись коротким огрызком карандаша.
— Сама знаю, — сказала она.
Я хотел ответить, что не сомневаюсь, но это было бы враньём. Я вообще ещё не знал, кто она.
* * *
У разваленной стены кто-то свистнул.
Не громко, без надрыва. Двое под навесом сразу подняли головы.
— Доктор. Сюда.
Меня звал широкий мужчина с распахнутым воротом. Пыль лежала у него в складках шеи, одна щека была исцарапана. Вместе с рыжим бойцом он приподнимал край дверного полотна.
Под дверью лежал человек в белом халате. На белом особенно хорошо было видно кровь.
Я шагнул вперёд, но широкий придержал меня за локоть.
— Тут не наступайте. Балка гуляет.
Нога уже шла именно туда.
Я поставил её на указанный кирпич и опустился рядом с раненым.
Лицо было знакомым.
В памяти возникла рука, поправляющая мне карандаш в нагрудном кармане. Голос: «Вы раньше думайте, Ракитин. До того, как больного на стол положили».
И больше ничего.
Человек смотрел ясно, хотя боль уже подбиралась к нему всерьёз. Нога ниже колена лежала не так, как должна. Из-под халата тянулось тёмное пятно. Широкий мужчина удерживал наложенную на бедро повязку.
— Плечо тоже задело, — сказал раненый.
— Николая Савельевича сюда.
— Уже идёт.
Я осмотрел ногу, проверил, что успели сделать до меня. Опаснее всего сейчас была потеря крови. Бекетов понял это без слов, опустился напротив. Женщина с седой прядью принесла оставшееся необходимое.
Раненый посмотрел на меня.
— Сами целы?
— Да.
— Задумчивый у вас вид.
— Работаю.
— Вот и работайте.
Ему ввели обезболивающее. Мы укрепили повязку и подготовили повреждённую ногу к переносу. Пока Бекетов занимался плечом, я проверил живот и грудь. Новых явных неприятностей не нашёл, но это ещё ничего не гарантировало.
— На носилки, — сказал я. — Осторожно, без поворота. Вот отсюда подхватить…
— Не выйдет.
Широкий мужчина стоял передо мной на корточках и смотрел на дверной проём.
— Выйдет, если подвести с этой стороны.
— А дальше куда я задним концом денусь?
Я раздражённо показал рукой.
Он не посмотрел на руку.
— У вас там стена. И носилки шире.
Я оглянулся. Стена действительно была. Половины помещения уже не существовало, и мозг упрямо дорисовывал свободное пространство там, где оставался простенок.
— Сначала вынесем на двери, — сказал мужчина. — До чистого места. Там переложим. Здесь вы его два раза согнёте.
Я оценил полотно. Петли вырваны, одна доска треснула, но середина целая.
— Под ногу нужна опора. Она не должна провиснуть и съехать.
— Это сделаем. Вы мне скажите, как ему нельзя. Как можно — я сам придумаю.
Рыжий боец уже подкладывал под дверь короткую доску. Широкий снял ремень, пропустил его вокруг опоры, подтянул. Попробовал рукой.
— Теперь хватит. Только не за угол. За поперечину.
Он распределил людей, заставил меня переставить ладонь и посчитал до трёх.
Мы подняли дверь.
Вес лёг не туда, куда я ожидал. Правое запястье резко потянуло вниз, но широкий успел подхватить край.
— Ногами работайте, доктор. Спина одна.
Я едва не ответил, что знаю. Потом передвинул ноги.
Из развалин выбрались без нового обрушения. На ровном участке переложили раненого. Его лицо стало белее, но он продолжал отвечать на вопросы.
Широкого звали Пётр. В памяти возникла и фамилия: Лаптев.
Он проверил, не цепляется ли край шинели за ручку носилок, и распрямился.
Из-за навеса донеслось:
— Эй, врачи! Этот опять!
Я вернулся к Гущину.
Он был в сознании. Просто испугался нового приступа боли. Я проверил его, велел не оставлять одного, посмотрел на записку, закреплённую на одежде. Фамилия, характер ранения, время помощи. Почерк женщины был мелким и жёстким.
Рядом с моей рукой на земле лежал её карандаш. Я поднял и положил на ящик параллельно краю коробки.
Бекетов посмотрел на карандаш, потом на меня.
— Внутрь больше не ходите, — сказал он. — Ни за чем.
За стеной что-то осело. Из окна высыпалась узкая струя кирпичной крошки.
— Там люди остались?
— Проверили. Живых нет. И мёртвых двое. До них сейчас не добраться.
Он произнёс это спокойно, без просьбы разрешить невозможное.
Я кивнул.
* * *
За навесом стояло ведро. Я смыл с рук кровь и наклонился к воде. Из ведра смотрел молодой мужчина с узким лицом и ссадиной на лбу. Он повторял мои движения.
Я расстегнул сумку на груди. Среди бумаг нашёл документ в потёртой клеёнке. С фотографии смотрел тот же человек, только причёсанный и очень серьёзный.
Михаил Андреевич Ракитин.
Двадцать семь лет.
Мне был сорок один. Я работал травматологом-ортопедом и помнил свою жизнь достаточно хорошо, чтобы не принять эту разницу за описку.
Под обложкой лежал листок с перечнем имущества. Дата — август 1942 года. Я прочитал её дважды. Совпадение имени почему-то оказалось хуже всего. Будто происходящее заранее избавили от одной мелкой неудобной подробности.
Из-за угла появился Лаптев.
— А я вас ищу.
Я убрал документ слишком быстро.
Он заметил. Но сказал о другом:
— Ремень мой где?
— На двери.
— Уже не на двери. Под старшим лежит. Поднимать, что ли, его из-за ремня?
— Нет.
— Вот и я думаю. А держать штаны вы мне будете?
Я посмотрел на него.
Лаптев стоял, уперев кулаки в бока. Штаны держались вполне надёжно. Он проследил за моим взглядом.
— Пока держатся. Имущество это личное.
— Вернём при перекладке.
— Вы запомните.
Он ушёл и тут же крикнул кому-то за навесом:
— Не бери за хлястик, оторвёшь! Я кому говорю?
Я ещё раз плеснул водой на лицо.
Снаружи грохотало чаще. Над стеной, где прежде была крыша, медленно двигался чёрный дым. Солнца я не видел. Нельзя было понять даже, утро сейчас или день.
Я прижал дрожащие ладони к коленям и переждал. Со двора требовали воды. Кто-то опять звал Бекетова.
