Я поднялся.
Если это было безумие, у него имелись раненые.
* * *
— Вы считали, сколько здесь людей? — спросил я.
Бекетов сидел на корточках возле бойца с повреждённой голенью. Очки сползли на кончик носа.
— До разрыва или сейчас?
— Сейчас.
— Ещё не всех собрали.
— Тогда начнём.
Я присел рядом, придержал ногу, пока он закончил крепить шину. Самодельная вставка из узкой дощечки лежала ровно и не давила на выступавшую кость. Я бы поставил иначе. Потрогал, проверил и оставил.
— Давно мы здесь? — спросил я.
Фельдшер перестал подтягивать тесьму.
— Вторые сутки.
— А в городе?
Он повернулся ко мне совсем.
— Михаил Андреевич, какое сегодня число?
Я назвал месяц и год с листка.
— А где мы?
За навесом закричали, требуя не загораживать проход. Лаптев ответил таким словом, что раненый у нас под руками слабо улыбнулся.
— В Сталинграде? — сказал я.
Слово прозвучало как осторожная попытка угадать.
— На северной окраине, — уточнил Бекетов и снял очки.
Теперь у него было усталое, злое лицо. Не на меня — скорее на всё сразу, но мне досталась ближайшая часть.
— После разрыва память путается?
— Местами.
Это было правдой.
— Тошнит?
— Уже меньше.
Он велел посмотреть на него, проследить глазами за пальцем, поочерёдно сжать его ладони. Я подчинился. Для полноценного осмотра ни условий, ни времени не было. Но фельдшер делал то, что мог, и не собирался принимать моё «потом» бесконечно.
— Если хуже станет, говорите сразу. Не когда упадёте.
— Хорошо.
— Не знаю, кому тогда всё это…
Он не договорил.
Я посмотрел на старшего врача, лежавшего чуть дальше. Тот закрыл глаза, но на обращение откликнулся сразу. Бекетов подошёл к нему, обменялся несколькими фразами и вернулся.
— Вас велел слушать.
— Машина заберёт его, — сказал Бекетов. — Вы останетесь.
Вопросы о должности, части и начальстве выстроились в голове длинной очередью. Ни один не помогал сейчас перенести человека.
— Николай Савельевич, скажите сначала, что осталось из имущества. И кто может работать.
Он надел очки.
— Из нашего или вообще?
— Из того, до чего можем добраться.
Такой вопрос ему понравился больше.
Мы прошли под навесом. Тяжёлые отдельно, ходячие отдельно; помощники, свободные руки, один человек, которого сначала сочли помощником, а потом обнаружили кровь под воротом. Я осмотрел его тут же. Неглубоко, но работать носильщиком сегодня ему не стоило.
Бекетов записывал фамилии на обороте ведомости. Иногда поправлял меня. Я принимал поправки, хотя дважды хотелось поторопить его.
У входа в разрушенное помещение снова затрещало. Сначала негромко, как ломается сухая ветка. Потом вниз сошёл целый пласт штукатурки, и один из стоявших поблизости отпрыгнул, прикрывая голову.
Женщина с седой прядью вышла из-за навеса с закрытой укладкой.
— Остальное под стеной, — сказала она. — Я туда больше не полезу.
— И правильно, — ответил я.
Она указала на ящик у дальнего столба. Мы донесли укладку вместе.
Бекетов назвал её Анной Ефимовной. Я повторил имя про себя, связывая с лицом, голосом, серой прядью.
Из-под навеса донёсся стон. Я подошёл к Гущину, снова послушал его. Пока держался.
У старшего врача повязка оставалась сухой снаружи. Он попросил пить. Я смочил ему губы и получил короткий благодарный кивок.
— Машина? — спросил он.
— Ждём.
Он открыл глаза и посмотрел через моё плечо на двор.
— Здесь не ждите. Крыша…
Я проследил за его взглядом. Ближний край крыши уже просел. Лаптев стоял у столба и разглядывал соединение балок.
Вдруг стало очень тихо.
На самом деле стрельба не прекратилась. Просто я увидел, как столб медленно сдвигается в сторону, и перестал слышать остальное.
— От стены! — крикнул я.
Лаптев уже двигался.
Мы успели вытащить ближние носилки. Край навеса рухнул не сразу: сначала сползла кровля, потом хрустнула перекладина. Пыль ударила нам в спины. Кто-то выругался и закашлялся.
Я оглянулся, считая людей.
Бекетов показал поднятую ладонь. У него все.
На открытом месте раненые лежали тесно, почти касаясь друг друга. Над ними медленно оседала пыль. В развалинах трещало дерево.
— Ну? — спросил Лаптев.
Он обращался ко мне.
Я посмотрел на ворота. За ними виднелась пустая полоска дороги. Ни машины, ни связного.
— Уносим отсюда, — сказал я.
— Куда?
Ответа у меня ещё не было.
Глава 2
— Для начала за угол, — сказал Лаптев. — А то нас тут хорошо видно.
Он показывал на глухую стену поперёк двора. Между ней и низким кирпичным сараем оставалась полоса тени. Туда уже полз боец с перевязанной кистью, не дожидаясь решения врачей.
— Там не выход, — возразил я.
— Так и здесь не курорт. До машины полежать хватит.
Я посмотрел на просевший навес. К дальнему концу всё ещё можно было подойти, но у стены дымилось. Надёжного места для раненых во дворе больше не оставалось.
— Хорошо. Тяжёлых сначала. Гущина так, как лежит. Не укладывать ровно.
— Понял.
Лаптев махнул рыжему, указал ещё на двоих. Не объяснял каждому заново, просто назвал, кто с кем берёт. Меня он обошёл.
— Я помогу.
— Поможете. Только сперва решите, кого после него.
Это прозвучало неприятно разумно.
Я остался у носилок и начал считать.
Девять лежачих, включая старшего врача. Шестеро могли двигаться сами, двоим требовалась помощь. Ещё трое пришли с ранеными. Бекетов собрал их, одного — бойца по фамилии Дёмин — пришлось отыскать возле ворот.
Я расписал три пары: две переносят людей, третья имущество. Бекетов выслушал и указал на бойца у стены.
— Он после выноса с ног валится. Вы его за здорового посчитали, потому что крови не видно. И у того рука ранена. Третьей пары нет.
Боец опирался о стену, делая вид, что просто так удобнее. Я велел ему сесть. Он подчинился без спора.
— Тогда имущество пока остаётся, — сказал я.
— Часть имущества идёт с первыми. Иначе на новом месте только руками разводить.
Я почувствовал злость на собственную схему и на фельдшера, который смотрел поверх очков. Но он был прав.
— Показывайте, — сказал я.
* * *
Они с Зориной собрали самое нужное ещё до моего распоряжения.
Две укладки, коробка с инструментами, несколько свёртков перевязочного материала. Маленький запас лекарств. Сумка с бумагами. Связка шин. Всё стояло у стены, накрытое брезентом, на котором лежал кирпич.
Неподалёку оставались тюки, большой эмалированный таз, свёрнутый матрас, куски разобранного стола и железный ящик с повреждённым замком.
— Это всё? — спросил я.
— Что уцелело и достали, — ответила Зорина.
Она сидела на корточках возле коробки и осматривала инструмент, вынутый после падения. Отложила один зажим, потом вернула его, проверив замок ещё раз.
— Запас чистого где?
— В укладке.
— Сколько?
Она назвала количество.
Я автоматически пересчитал на вероятный поток. Получилось плохо.
— Здесь ещё бельё было.
— Под крышей осталось.
Мы одновременно посмотрели на обрушившуюся часть навеса. Между досками виднелся угол светлой ткани. Чтобы добраться, следовало встать под перекошенную балку и вытянуть из-под неё ящик.
Я отвернулся первым.
— Это оставляем.
Зорина продолжила проверять инструменты.
— А стерилизовать чем? — спросил я.
Бекетов указал на железный ящик. Я попробовал поднять: тяжёлый. Но нужный. Как и всё остальное.
— Одеяла на лежачих, — сказала Зорина. — Сколько укроем, столько унесём. Матрас пока оставляем. Он сырой ещё.
Я представил, как двое тащат эту неповоротливую тяжесть, а Гущин лежит на земле и ждёт.
— Оставляем.
Бекетов открыл сумку с бумагами. Там были карточки, ведомости, несколько конвертов, карандаши и печать в отдельном мешочке.
— Эти со мной, — сказал он.
— Лекарства тоже пока у вас. При передаче доставайте карточки сразу. Кто отправлен — отмечать.
Бекетов показал ведомость. У фамилий уже были пометки: кто где лежит, кто на переносе.
— Продолжайте так, — сказал я.
— Постараюсь.
Вежливость у него была колючая.
Я достал из тюка одеяло и пошёл к раненым.
За стеной Лаптев уже устроил их так, чтобы между носилками можно было пройти. Гущина прикрыл от солнца куском брезента. Старший лежал ближе к выходу.
Длинный санитар с острым подбородком поправлял шинель на бойце с раненой ногой.
— Сейчас покатаем, — говорил он. — Там вас мигом. А дальше домой, мамке в огороде помогать.
— У меня жена, — ответил боец.
— Вот жене и поможешь. Чего, огорода нет?
— Есть.
— Тем более.
Он улыбался уверенно, и боец улыбался в ответ. На несколько секунд тому стало легче.
Я запомнил санитара.
— Чурилин! — позвал Лаптев. — Ты ему ещё землю вспаши заранее. Иди сюда.
Длинный поднялся.
— Семён, — представился он мне на ходу.
Потом вспомнил, с кем разговаривает, и поправился:
— То есть я это. Чурилин.
— Понял. После переноса подойдёшь.
Он перестал улыбаться, хотя я ещё ничего не сказал.
Гущин пока держался. Лаптев предложил перенести его ближе к воротам, за простенок: оттуда носилки можно подать в кузов без лишнего поворота. Я согласился и поставил возле него ходячего бойца. Объяснил, при каких изменениях немедленно звать, попросил повторить. Тот повторил без путаницы.
* * *
Машина появилась тогда, когда я уже перестал смотреть на дорогу.
Сначала за стеной заскрежетало. Потом кто-то крикнул, что пришли наши, и в ворота медленно подался грузовик. Передняя часть была покрыта серой пылью, на крыле застряла ветка с сухими листьями. Над кабиной вздрагивал край брезента.
Шофёр остановился не сразу. Сдал назад, выпрямил машину так, чтобы при выезде не разворачиваться, и только потом заглушил двигатель. Выбрался из кабины: коротко стриженный, с тёмными ногтями, в засаленной на локтях гимнастёрке.
— Готовы? — спросил он.
— Сейчас.
— Мне «сейчас» уже на прошлом месте сказали. Четверть часа стоял.
Он оглядел носилки и укладки.
— Кочетков. Куда отдавать, знаете?
Я посмотрел на Бекетова.
— К узлу передачи, — ответил тот. — Откуда вчера принимали.
— Туда проезд сейчас через другой двор. Мне показали. Обратно сюда не обещаю.
— Нам всех вывезти нужно, — сказал я.
Кочетков посмотрел на носилки, потом на меня.
— А мне машину довезти. Давайте считать.
Лаптев уже шёл к кузову.
Они быстро обменялись несколькими фразами, смысл которых сводился к длине носилок, креплениям, возможности разместить сидячих и состоянию дороги. Я потребовал оставить доступ к тяжёлым. Кочетков кивнул, но пока велел ничего внутрь не совать.
К грузовику подошли сразу пятеро. Один с раненым, другой со свёртком, ещё один просто потому, что там происходило главное. Я хотел раздать распоряжения всем разом и услышал собственный голос, тонущий в чужих.
Зорина вышла между нами с коробкой в руках.
— От борта отошли.
Никто не отошёл. Тогда она поставила коробку и сама отвела Дёмина с носилками в сторону. Ходячих отправила к стене. Одного, упиравшегося, спросила:
— С братом хочешь ехать? Сейчас ему из-за тебя места нет.
Он отошёл.
— Кого первым? — спросила она меня.
— Гущина. За ним старшего. Потом живот, затем эти двое.
Я назвал фамилии. Лаптев с Кочетковым оставили в кузове проход для сопровождающего, проверили крепления и начали погрузку.
Гущин испугался, когда его подняли. Схватился за край брезента.
— Со мной кто?
— Я, — сказал Бекетов.
Я уже собирался сесть рядом с Гущиным. Следить в дороге, передать, убедиться, что приняли. Здесь оставалось гораздо больше непонятного.
— Вы здесь нужны, — сказал Бекетов. — Анна Ефимовна с вами. Я вернусь.
Я передал ему сумку с лекарствами.
* * *
Всех в машину мы не вместили.
Это выяснилось окончательно, когда Кочетков сам забрался в кузов, нагнулся над креплением и заставил переставить один из свёртков.
— Больше лежачих нельзя. Вот двоих сидя ещё возьму. И всё.
— Если здесь потеснить… — начал я.
— Тогда вашего грудного прижмёт на повороте. Я не по гладкому еду.
Я посмотрел внутрь.
Нет, он не торговался. Там действительно не оставалось места.
Взяли ещё двоих, которым ходьба давалась хуже остальных. Зорина привязала к ручке носилок свёрток с личными вещами. Остальное оставалось нам.
Кочетков подошёл ко мне.
— Вы куда пойдёте?
Бекетов уже рассказывал мне о дворе впереди, где можно укрыться и откуда начиналась дорога к передаче. Я назвал его.
— В проезде не стойте. Если смогу назад пройти, подберу. Нет — у меня другие люди.
Он проверил кузов и запустил двигатель.
Я смотрел вслед, пока грузовик не скрылся.
Вместе с ним уехала возможность ещё раз проверить собственное решение.
— Доктор, — позвал Лаптев. — Вы который конец возьмёте?
Передо мной стояли носилки. На них лежал немолодой боец с повреждением голени — тот, кому мы с Бекетовым поправляли шину.
— Этот.
— Тогда сзади. Передний я возьму. Поднимаем!
Первые двадцать шагов я нёс почти легко. Молодое тело было сухим и сильным. Под подошвами похрустывал кирпич, за спиной двигалась следующая пара, впереди Лаптев выбирал дорогу.
Через полсотни шагов потянуло предплечья. Мы остановились в тени разрушенного забора. Я разжал пальцы по одному.
— Не сжимайте, будто у вас отнять хотят, — сказал Лаптев.
На втором отрезке ладони снова стали влажными. Раненый стонал на неровностях; я пытался выровнять каждый толчок руками и уставал ещё больше.
— Ниже плечи, — бросил Лаптев, не оборачиваясь.
Я опустил плечи.
— Шаг короче. Не догоняйте меня.
Я укоротил шаг.
