Я сидел и молчал.
— На каком фронте вы были? — уточнил он.
Вот тут я мог соврать.
Я мог назвать любой фронт, любую армию и любой год, и он бы никогда не проверил.
— Центральный фронт, с июня сорок третьего.
Он надел очки.
И поглядел на меня очень внимательно.
— Это Курская дуга.
— Верно, — спокойно ответил я.
Он положил руки на стол.
— Тогда я имею к вам вопрос, и он не по объектам.
— Спрашивайте, раз он у вас есть, — разрешил я.
— Хутор, — выговорил он. — Орловская область, дорога через населённый пункт. Март сорок третьего года. Объект сорок четыре в моём списке.
Он поглядел на меня.
— Вы там были?
Я сидел напротив него, за канцелярским столом, в комнате три на четыре, и понимал, что сейчас всё решится.
И решил не врать.
За три с половиной года я наврал столько, что мне хватило бы на две жизни, — но это была ложь по необходимости, и я её нёс.
А тут необходимости не было.
— Я там был, — признал я.
Хальм не пошевелился.
— В каком месяце? — не отпустил он.
— В июне сорок третьего. Мы его вскрывали четверо суток.
— Кто вскрывал? — спросил он.
— Отделение старшины Панкратова. Четыре человека. Потом приехал капитан Северцев из инженерного отдела армии.
Он молчал.
— Вход был со двора третьей избы, — договорил я. — Заваленный обгорелым срубом. Мы его нашли по нижнему бревну — оно было пилено, а пожар пилой не работает.
И вот тут он снял очки.
Снял и положил на стол, и я в первый раз увидел его лицо без них.
Глаза оказались светлые, серые, с покрасневшими от письма веками.
— Три дня, — выговорил он.
— Что у вас три дня? — не понял я.
— Я это бревно пилил три дня. Не потому, что долго пилить. Потому что я искал, как положить его так, чтобы оно выглядело упавшим.
Он поглядел на свои руки.
— Я его перекладывал одиннадцать раз.
Мы сидели молча.
За окном шёл снег, в печке потрескивало, и за стеной, в канцелярии, кто-то стучал на машинке.
— Вы его всё-таки нашли, — подытожил Хальм.
— Нашли на четвёртые сутки, — подтвердил я.
— По спилу?
— По спилу, гауптман.
Он покивал — медленно, несколько раз, как кивают собственным мыслям.
— Значит, я его положил неправильно, — заключил он.
И вот на этой фразе меня накрыло по-настоящему.
Потому что он не сказал «значит, вы были внимательны». Он не сказал «значит, мне не повезло».
Он сказал: значит, я сделал плохо.
Через одиннадцать перекладываний, через четыре года, через плен и через сто семнадцать объектов — он всё ещё считал это своей профессиональной ошибкой.
— Хальм, я вас спрошу теперь, — начал я.
— Слушаю вас.
— Вы понимаете, что было в том погребе?
— Понимаю совершенно точно, — подтвердил он. — Пятнадцать шагов дороги и весь объём. Расчёт на артиллерийскую колонну.
— Сто восемнадцатый гаубичный полк, — сообщил я. — Он должен был пройти первого июля.
Хальм поглядел на меня.
— И он прошёл? — не отпустил он.
— Прошёл, — подтвердил я. — Второго числа, после того как мы разгрузили погреб.
Он молчал.
— Хальм, а сколько бы там погибло?
Он ответил не сразу.
И ответил не так, как я ждал.
— Я не считал в людях, — он выровнял стопку листов. — Я считал в тоннах и в метрах.
Он надел очки.
— Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, и вы решите, верить или нет.
— Объясняйте, я слушаю, — согласился я.
— Я инженер, — выговорил он. — Я строил мосты одиннадцать лет, с тридцатого по сорок первый. Потом меня призвали и приказали делать обратное.
Он положил ладони на стол.
— И я стал делать обратное. Тем же способом, каким строил: расчёт, чертёж, проверка, исполнение.
Он поглядел на меня.
— В расчёте нет людей. В расчёте есть нагрузка на ось.
— И вы про это не думали все два года? — переспросил я.
— Я про это не думал, — подтвердил он. — Пятнадцать месяцев.
— А на шестнадцатом? — не отпустил я.
Хальм помолчал.
— А потом был Орёл.
Я поднял голову.
— Что было в Орле? — насторожился я.
Он поглядел в окно.
— В Орле я работал двадцать один день, — выговорил он. — Двенадцать кварталов. Это был самый большой мой объект и самый лучший.
Он повернулся ко мне.
— И там я в первый раз поставил заряд в помещение, где стояли детские кровати.
В комнате стало очень тихо.
— Что это было за здание? — уточнил я.
— Школа, — подтвердил он. — Она была занята под госпиталь при немцах. Я ставил в марте, и там стояли кровати, и они были короткие.
Он снял очки снова.
— Я тогда посчитал, что госпиталь останется госпиталем. Это был правильный расчёт: русские всегда занимают под госпитали те же здания, что и мы, потому что там уже есть вода и печи.
Он поглядел на свои руки.
— И я поставил заряд с механизмом на шесть месяцев.
Он положил очки.
— А потом вышел на улицу и стоял там час.
Я не перебивал.
— Товарищ младший лейтенант, я вам скажу то, чего не говорил на допросах, — он поглядел на меня. — Потому что на допросах спрашивают, что я делал. А вы спросили, о чём я думал.
Он помолчал.
— Я стоял на улице и понимал, что расчёт правильный. И что через шесть месяцев в этом здании будут лежать раненые. И что я это знаю заранее.
Он помолчал ещё.
— И я не пошёл обратно и не снял.
— Почему не пошли? — не понял я.
— Потому что снять его мог только я, а меня видели, когда я входил.
Он выговорил это ровно, без нажима.
— Если бы я вошёл второй раз, это был бы саботаж. За саботаж в марте сорок третьего года у нас вешали на месте, без суда, и я это видел два раза в Брянске.
Он положил руки на колени.
— Я выбрал себя. Вот и весь ответ, и он вам не понравится.
***
Мы просидели в этой комнате до четырёх часов.
Сержант дважды заглядывал и дважды уходил.
— Хальм, я вам должен кое-что сообщить, — начал я наконец. — Тот заряд нашли.
Он поднял голову.
— Заряд в школе нашли? — переспросил он.
— Заряд в школе. В октябре сорок третьего, при повторной проверке. Механизм работал исправно.
Я поглядел на него.
— С первого октября там был госпиталь на сто двадцать коек.
Хальм закрыл глаза.
И просидел так секунд десять.
— Кто именно его нашёл? — спросил он.
— Старшина Гурьев. Двести тридцать пятый отдельный сапёрный батальон.
— Он остался жив? — насторожился Хальм.
— Он жив и сейчас, — подтвердил я. — Служит в Бобруйске.
Хальм открыл глаза.
— Товарищ младший лейтенант, я имею просьбу.
— Говорите вашу просьбу, — разрешил я.
— Я хочу знать, как он его нашёл.
Я поглядел на него.
И вдруг понял, что он спрашивает не из любопытства и не из уязвлённости.
Он спрашивает как инженер, чья конструкция не выдержала: где именно она не выдержала и почему.
— Он ходил по списку, — сообщил я.
— По какому это списку? — переспросил Хальм.
— По списку зданий, которые проверили в августе и признали чистыми, — я поглядел на него. — Он ходил по нему второй месяц и проверял по второму разу.
Хальм молчал.
— Зачем нужен был второй раз? — не понял он.
— Затем, что первый раз мог быть неполный.
— Кто ему это велел? — уточнил он.
Вот тут я и подошёл к тому, ради чего, наверное, вся эта работа и затевалась.
— Велел ему я, — признал я.
Он поглядел на меня.
Долго — секунд пять или шесть, не мигая, тем самым взглядом, каким глядят на чертёж, в котором что-то не сходится.
А потом снял очки, положил их на стол и выговорил по-немецки одно слово, которого я не понял.
— Что вы сейчас сказали? — не понял я.
Он подобрал русское слово.
— Крот, — выговорил он. — У нас в отделе вас так называли между собой.
— С какого времени? — уточнил я.
— С осени сорок третьего, — он положил ладонь на стопку. — Сперва это была шутка. Потом это перестало быть шуткой, потому что вы стали попадаться в сводках.
Мы сидели друг напротив друга в комнате три на четыре, в лагере номер сто шестьдесят восемь, в феврале сорок седьмого года.
Три года и восемь месяцев.
— Здравствуйте, Крот, — выговорил он наконец.
И протянул руку.
Я на эту руку поглядел.
И вот тут во мне поднялось всё сразу: хутор, семеро погибших до нас, скат под деревней, Гриша Соловьёв, Ерохин, Кузьмин, Гладышев, Панкратов с осколком в груди, Митрохина без ноги, мальчик на колодезном срубе в Гнилицах и Витька Соломин, погибший в марте сорок шестого от того, что показывал приятелям.
Всё это лежало между нами.
И я не подал руки.
Хальм подержал свою секунды три и убрал.
Он не обиделся — я это видел совершенно точно.
Он кивнул, будто получил ответ на вопрос, который сам себе задавал, и придвинул к себе чертёж.
— Тогда работаем дальше, — он обмакнул перо. — Объект восемьдесят пять.
***
В восьмом часу я вернулся в общежитие, поставил чайник и сел переписывать набело.
И не переписал ни строчки.
Я просидел над чистым листом до полуночи, и все эти четыре часа думал про одну вещь, которую он выговорил вечером, уже на пороге, когда сержант меня уводил.
Он тогда поднял голову от бумаг и обронил, ни к кому особенно не обращаясь:
— Товарищ младший лейтенант, я вам должен предупредить. В моём списке сто семнадцать объектов. Мы закончим их за четыре месяца.
— И что тогда? — насторожился я.
— И тогда останется то, чего нет в списке.
Он снял очки.
— Мы ставили не только по объектам. Была ещё одна программа, и её вели не мы, и я про неё знаю мало.
— Насколько мало? — уточнил я.
— Я знаю, что она была, — выговорил он. — Я знаю город, в котором сидел их отдел. И я знаю фамилию одного человека оттуда.
Он поглядел на меня поверх стопки.
— Но я вам её не назову, пока не решу, что вы с ней сделаете.
***
Сержант тронул меня за локоть, и я вышел в коридор.
А на улице, уже у ворот, пока дежурный листал мой пропуск, я стоял под фонарём, глядел на ровные ряды бараков с трафаретными номерами и считал в уме.
Сто семнадцать объектов. Четыре месяца. Потом — то, чего нет в списке.
Он мог это выговорить в любой из шести прошедших дней. Мог выговорить в первый.
Он выговорил это в тот самый вечер, когда я не подал ему руки.
И это тоже был расчёт, такой же чистый, как всё, что он делал одиннадцать лет на мостах и три года на дорогах: человек подвёл первый заряд, человек его снял и сделал два шага назад, чтобы поглядеть.
А там уже стоял второй, поставленный заранее и с запасом.
Глава 2
Астахов вызвал меня двадцать шестого февраля, в среду, и начал не с приветствия.
— Ковалёв, у вас двадцать один объект. Мне их надо проверить.
— Проверяйте, товарищ полковник, кто же вам мешает.
— Я не про бумагу, — ответил он. — Бумага хорошая, я её читал. Я про то, что бумага лежит в папке, а объект лежит в земле, и между ними может быть километр.
Он подвинул ко мне карту.
— Управление мне не верит. Мне звонили из Москвы и спросили, на каком основании я принимаю показания военнопленного как оперативные данные. Я ответил: на основании того, что их проверяет специалист.
— И что вам ответили в Москве?
— В Москве попросили фамилию специалиста, — он поглядел на меня поверх очков. — Я её назвал. Теперь езжайте и оправдывайте.
Я поглядел на карту.
Гомельская область, узловая станция, водокачка при ней. Объект восемьдесят три — тот самый, с которого Хальм начал в первый день.
— Товарищ полковник, у меня один вопрос, — произнес я.
— Спрашивайте, пока я добрый.
— Почему именно восемьдесят третий? — уточнил я. — У меня есть объекты проще и ближе.
Астахов снял очки и стал их протирать, и я уже знал, что это значит: он собирается выговорить то, что ему самому не нравится.
— Потому что восемьдесят третий — единственный, где он назвал место второго заряда не по памяти, а по своему правилу, — он отложил платок. — Если правило верное, у нас в руках метод. Если правило — выдумка сидящего человека, который хочет быть полезным, то у нас в руках двадцать один лист туалетной бумаги и я в Москве под трибуналом.
Он надел очки.
— Вот поэтому восемьдесят третий.
***
Выезжали двадцать восьмого, с товарным, в четыре пятнадцать утра.
Выездная группа была из Гомельского отряда: капитан Дрозд, сорока лет, с фанерным чемоданчиком и лицом человека, которому за полтора года мирного времени надоели все на свете; сержант Никифоров, здоровенный, молчаливый, двадцати шести лет, с руками, на которых не хватало половины левого мизинца; и лейтенант Сазонов.
Про Сазонова надо отдельно.
Двадцать два года. Выпуск сорок шестого года, училище в Костроме. Чистая шинель, чистые сапоги, планшет с целлулоидом, в планшете — карандаши трёх цветов.
На войне он не был ни дня.
И это было видно не по шинели, а по тому, как он садился в вагон: первым, бодро, забросив ногу.
Человек, который три года проходил на минах, в любой вагон садится последним и с той стороны, откуда видно, что делается снаружи.
— Товарищ младший лейтенант, а вы из управления? — окликнул он меня, едва мы тронулись.
