— Положено. Один: в помещении с ним не оставлять ничего колющего и режущего. Два: бумагу выносить всю, включая черновики. Три: на личные темы не переходить.
— На личные темы — это как понимать? — не понял я.
Лейтенант поглядел на меня без всякого выражения.
— Это понимать так, что он вам про Германию, а вы ему про Советский Союз. Обоюдно не рекомендуется.
Он отпер дверь.
Комната была три на четыре.
Нары у левой стены, застеленные по-солдатски. Печка в углу, топленая. Стол у окна — обыкновенный канцелярский с двумя тумбами, явно принесённый из управления лагеря. Две табуретки.
И бумага.
Она лежала стопками по всему столу: исписанные листы слева, чистые справа, посередине разложенные чертежи. Стопка слева была толщиной сантиметров в шесть, и её края были подбиты так ровно, будто её обрезали на резаке.
Я вошёл в девять двадцать.
Он сидел за столом спиной к двери и не обернулся.
Не из невежливости — он не услышал, потому что писал, и писал, судя по всему, давно: правая рука была в чернилах до второй фаланги, хотя писал он карандашом.
Сопровождающий сержант кашлянул.
— Хальм. К вам.
Он положил карандаш, аккуратно, вдоль края листа.
И поднялся.
Я его увидел в первый раз в жизни.
Мне сорок один год — так было записано у него в карточке, и на вид ему было именно сорок один, ни больше ни меньше, что в лагере встречается редко.
Худой. Очень прямой. Лицо узкое, с длинным подбородком, и глубокие складки от носа к углам рта. Волосы седые на висках и коротко остриженные. Руки крупные, с широкими ладонями — руки человека, который всю жизнь что-то делал руками, а не только чертил.
И очки.
В простой железной оправе, дужка примотана ниткой.
Я на эту дужку поглядел и почувствовал что-то очень нехорошее, потому что ровно такие очки были у Северцева в июле сорок третьего.
— Гауптман Хальм, — представился он.
Голос оказался ниже, чем я ждал, и говорил он медленно, тщательно выговаривая окончания.
— Младший лейтенант Ковалёв, инженерное управление.
Он кивнул.
И тут же, без всякого перехода, сел обратно и придвинул ко мне лист.
— Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос. Он срочный.
Вот так это и началось.
Ни здравствуйте, ни разглядывания, ни того напряжения, которого я ждал три с половиной года.
Человек, которого я искал две войны, увидел специалиста и немедленно перешёл к делу.
— Слушаю ваш вопрос, если он срочный.
Он показал на лист.
— Объект восемьдесят три. Водокачка при станции, Гомельская область. Я поставил там два заряда в декабре сорок третьего.
— Оба описали или один? — уточнил я.
— Один я описал точно. Второй я помню, но не помню место.
Он поглядел на меня.
— Я имею предположение. Оно требует проверки, но я не могу проверить, потому что не выхожу отсюда.
— Какое у вас предположение? — поинтересовался я.
Хальм положил ладонь на чертёж.
— Я всегда ставил второй заряд там, где будет стоять человек, который нашёл первый.
Я поглядел на него.
Он это выговорил спокойно, буднично, тем самым тоном, каким на совещаниях докладывают о нормах расхода горючего.
— Поясните мне это подробнее, — попросил я.
— Это просто, — он взял карандаш. — Человек находит первый заряд. Он его снимает. После этого он встаёт и делает два или три шага назад.
Он нарисовал на чертеже кружок.
— Он отходит, чтобы поглядеть. Всегда. Это не решение, это движение тела.
Он поставил крестик.
— И там я ставил второй.
Я стоял у стола и держался за спинку табурета.
Потому что он только что описал мне то, что я понял на хуторе в июне сорок третьего и записал в тетрадь через полгода.
Только я это понял, разбирая его работу.
А он это придумал.
— Товарищ младший лейтенант, вы сядьте, — он отодвинул чернильницу к краю. — Стоя неудобно смотреть чертёж.
Я сел.
Мы проработали до часу дня.
За четыре часа я не задал ему ни одного вопроса из тех сорока, которые накопил за три с половиной года.
Мы разбирали объекты.
Он рассказывал, я записывал и уточнял, и уже через час я поймал себя на том, что работаю с ним так же, как работал с Северцевым или с Гольцманом.
То есть как с коллегой.
Это было отвратительно, и я ничего не мог с этим сделать.
Потому что человек напротив меня знал своё дело лучше всех, кого я встречал за обе жизни, — и он говорил именно про дело, и его надо было слушать.
Работал он по определённому порядку, и порядок этот я разглядел к третьему объекту.
Сперва он вспоминал дорогу. Не объект, а дорогу к нему: откуда ехали, где стояла машина, сколько шли пешком и что было по сторонам. Потом от машины он шёл к зданию — вслух, шагами, будто снова его проходил. И только дойдя, начинал говорить про заряд.
На объекте восемьдесят четыре он застрял.
— Здесь я имею разрыв, — он постучал карандашом по листу. — Я помню дом и помню подвал. Дороги не помню.
— Тогда зайдём с другой стороны. Что вы видели из окна подвала?
Хальм поднял голову.
— Подвал не имеет окна.
— А отдушину?
Он молчал секунд десять.
— Отдушина имеется, — выговорил он. — Она выходит на север, и в неё видно кирпичную стену в семи метрах.
— Что за стена?
— Глухая. Без окон. Высокая.
Я придвинул к себе карту Гомельской области, которую привёз из управления.
— Тогда это не жилой дом напротив. Глухая высокая стена без окон в семи метрах — это или склад, или элеватор, или церковь с забелённой стороной.
Хальм снял очки.
И надел обратно.
— Элеватор, — он взял карандаш. — Я помню запах. В подвале пахло зерном, которое лежало и грелось.
Он записал строку и подчеркнул её дважды.
— Товарищ младший лейтенант, это мне даёт ещё три объекта. Они все стояли у элеваторов, и я их путал между собой.
Вот так это и пошло.
Он помнил конструкцию, но плохо помнил географию. Я географию не помнил вовсе — зато знал, как разговаривать с человеком, который что-то помнит, но не знает, что именно.
Через два часа выяснилось, что мы, если говорить честно, работали в паре.
***
В час дня сержант принёс обед.
Хальм отодвинул бумаги, освободив половину стола, и придвинул ко мне свою миску.
— Товарищ младший лейтенант, вы будете со мной обедать?
— У меня свой паёк, ешьте спокойно.
— Тогда я буду один, — он взял ложку и стал есть.
Ел он так же, как работал: не спеша, полностью, не оставляя ничего.
И вот тут я задал первый вопрос не по делу.
— Хальм, вы русский где выучили?
Он положил ложку.
— Я выучил его здесь, в этом лагере.
— За полтора года, что ли?
— За семнадцать месяцев, — уточнил он. — Я имел словарь и имел время.
Он подумал.
— Время в лагере — это единственное, чего много.
— Зачем вам было его учить?
Он поглядел на меня.
И я в первый раз увидел, что он умеет делать паузу не потому, что подбирает слово.
— Я вам это объясню, — выговорил он наконец. — Но не сегодня.
Он взял ложку обратно.
— Сегодня мы имеем объект восемьдесят три и объект восемьдесят четыре. Их надо закончить.
***
Работали мы так шесть дней.
Каждое утро я приезжал в девять, каждый день мы разбирали от двух до пяти объектов, и каждый день я не задавал ни одного личного вопроса, потому что он их не задавал тоже.
Жил я эти шесть дней в Минске, в общежитии управления на Советской, в комнате на четверых, из которых трое были в командировках. Возвращался в восьмом часу, грел чайник, садился и переписывал набело всё, что записал за день.
К пятому дню я стал замечать за собой странное.
Я ждал утра.
Не потому, что мне было приятно туда ехать. А потому, что мы не закончили объект семьдесят девять, и я весь вечер думал, как его додавить, и придумал, и хотел проверить.
Это и есть самое поганое, что бывает с человеком.
Ты можешь ненавидеть кого угодно и сколько угодно. Но если вы вдвоём стоите над задачей и задача не выходит, то через неделю у вас на двоих будет общее дело, хочешь ты этого или нет.
На пятый вечер в комнату вернулся хозяин третьей койки.
Старший лейтенант Дорохов, сапёр, тридцати двух лет, приехал из Молодечно с чемоданом и мокрой шинелью и первым делом развесил её над печкой так, чтобы она заняла всю печку.
— Ты кто такой будешь? — окликнул он.
— Ковалёв, инженерное управление, в командировке, — отозвался я.
— Надолго? — он выкрутил портянки прямо на пол.
— Как выйдет. Месяца на четыре.
Дорохов поглядел на мой стол, заваленный листами, и подошёл ближе.
Читать чужие бумаги в управлении не принято, но он и не читал — он поглядел на верхний лист и увидел то, что видно с двух шагов.
Немецкий почерк.
— Это откуда? — не понял он.
— Из-под Минска, — отозвался я. — Работаю с пленным по разминированию.
Он сел на свою койку и стал разуваться.
— С каким пленным? — переспросил Дорохов.
— Инженер. Ставил объекты с сорок первого по сорок четвёртый, помнит сто семнадцать штук.
Дорохов поставил сапог.
И поставил второй.
— Ковалёв, а ты сам-то воевал или в управлении всю дорогу просидел?
— Воевал, с сорок третьего, — подтвердил я.
— Где?
— Центральный, потом Первый Белорусский, — я отложил перо. — Сапёрный батальон, потом инженерный отдел армии.
Он покивал.
— Значит, воевал, — подытожил он. — Тогда я не пойму. У меня в сорок четвёртом под Слонимом взвод на его железках лёг. Девять человек. И ты мне говоришь, что сидишь с таким в одной комнате и записываешь за ним чертежи.
— Сижу и записываю, — не стал я спорить.
— И как оно тебе? — поинтересовался он.
Я подумал, сколько правды ему сказать.
И сказал всю.
— Отвратительно, — признал я. — Он знает своё дело лучше меня. Он мне за шесть дней дал то, до чего наши группы шли бы три года и легли бы на этом человек сорок.
Дорохов молчал.
— Дорохов, ты слушай дальше, — продолжил я. — Я не про то, хороший он или плохой. Он не хороший. Я про то, что железки в земле лежат до сих пор, и они не знают, кто их ставил, и им всё равно, кто на них наступит.
— А ему не всё равно? — не понял Дорохов.
— Ему тоже всё равно, — я закрыл тетрадь. — Он не кается. Он уточняет.
Дорохов лёг и закинул руки за голову.
Минуты две мы молчали.
— Ковалёв, — окликнул он наконец из темноты. — Ты с ним поаккуратнее.
— В каком смысле поаккуратнее? — не понял я.
— В прямом, — он повернулся к стене. — Человек, который семнадцать месяцев учил русский язык в лагере, учил его не для того, чтобы тебе про скобы рассказывать.
Я потушил лампу.
И полночи лежал и думал, что он прав, и что я это понял в первый же день, и что делать с этим всё равно нечего.
***
За шесть дней мы закрыли двадцать один объект.
Закрыли — значит, довели описание до состояния, при котором по нему могла работать выездная группа: привязка к двум постоянным ориентирам, расстояния, характер зарядов, срок постановки и способ крепления.
Двадцать один объект за шесть дней.
Астахов, когда я привёз ему первую пачку, читал её вечер и на другой день вызвал меня.
— Ковалёв, вы понимаете, что это за темп?
— Понимаю, товарищ полковник, — подтвердил я.
— Уверены? — не принял он возражения. — Я в декабре ставил план: один объект в два дня. Вы делаете три с половиной в день.
Он постучал по стопке.
— Как вы это делаете?
Я подумал, как это объяснить.
— Он не рассказывает, товарищ полковник. Он докладывает.
— А разница в чём?
— Разница в том, что рассказывают по памяти, а докладывают по системе, — я показал на верхний лист. — У него всё разложено. Он два месяца сидел и раскладывал.
Астахов побарабанил по столу.
— Хорошо. А вы там что делаете?
— Я задаю вопросы, которые ему в голову не приходят.
— Приведите пример, — потребовал он.
Я вытянул из стопки нужный лист.
— Вот, объект семьдесят четвёртый. Он описал заряд под настилом моста. Я спросил: а чем крепили? Он ответил: скобами. Я спросил: сколько скоб?
— И что он на это? — не понял Астахов.
— Четыре скобы, — я поглядел на Астахова. — Всегда четыре. Это норматив, которому его учили в тридцать девятом.
— И дальше?
— А дальше вот что, товарищ полковник. Теперь наши выездные группы знают, что искать четыре скобы. И если они нашли три — значит, четвёртая где-то есть, и заряд там не один.
Он поглядел на меня.
— Он вам это сам сказал? — переспросил он.
— Он мне этого не говорил, — поправил я. — Он сказал «скобами». Про четыре я спросил.
Астахов долго молчал.
Потом встал, прошёл к сейфу, отпер его и достал синюю папку — не ту, в которой лежала моя переписка, а другую, потоньше.
— Ковалёв, вот теперь я понимаю, зачем вас сюда вызвали.
Он положил папку на стол, но не открыл.
— И раз понимаю, то скажу одну вещь заранее. Вы там не в гостях. Вы с ним работаете, пока он даёт объекты. Как только кончатся объекты — работа кончится тоже, и его повезут дальше, и не ко мне.
— Куда дальше? — насторожился я.
— Туда, где решают не сапёры, — он запер сейф. — Идите, у вас поезд в шесть сорок.
***
На седьмой день Хальм задал вопрос.
Мы кончили объект, я собирал бумаги, и он вдруг обронил, не поднимая головы:
— Товарищ младший лейтенант, вы работали в поле?
Я замер.
— Работал, и не месяц, — признал я.
— Долго это сколько? — уточнил он.
— Три года без малого.
Он поглядел на меня.
— Я примерно так и полагал.
— На каком основании? — не понял я.
— Потому что вы спрашиваете правильно, — он положил карандаш вдоль края листа. — Штабной офицер спрашивает: сколько, где, когда. Вы спрашиваете: чем крепили и сколько скоб.
Он снял очки и стал протирать их рукавом.
— Такие вопросы задаёт человек, который сам снимал.
