Константин Александрович Образцов
Метафора
© Образцов К. А., 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
* * *
Посвящается лучшим из нас
и лучшим из вас
Первый сезон
Эпизод 1
Гениальный сыщик
И вот первый из тех, кого я видел и к кому обращался с вопросом, войдя в город, спросил меня: «Куда вы идете? Разве вы не знаете, что вы давно уже умерли?» Я хотел было ответить, но увидел, что возле меня никого нет.
Виктор Гюго
Серая пустота гипнотизировала неподвижностью тишины. Если стоять, не двигаясь, и смотреть прямо перед собой, то можно было почувствовать себя зависшим вне времени, между пасмурной дымкой низкого неба и унылой рябью свинцового моря, не замечая грязноватых потеков на оконном стекле, вперив взгляд в туман, скрывающий невидимую линию горизонта. Это, конечно, обман и очередная условность: никакой линии нет, как не существует места, где радуга касается земли, и море никогда не встречается с небом, – так, поэтическая красивость, символ предела, куда не может проникнуть наш взгляд и мысль.
Всё иллюзия в этой жизни, и сама жизнь иллюзорна тоже, реальна только смерть.
Я чуть скосил глаза; деревянная рама была старой, и белая краска на ней шелушилась. По краям желтели обрывки бумаги, прилипшие к сохлому клею. Если взглянуть влево, то сквозь полупрозрачную туманную пелену можно было различить далекие скалы на западной оконечности Острова, а на них решетчатые фермы вышки. Справа видна была только стена из серого кирпича, но если высунуться из окна, то стал бы виден и грузовой Порт, и старая Верфь. Я вздохнул и снова стал смотреть вдаль. Оборачиваться не хотелось, но я знал, что придется.
– Света, ты закончила? – спросил я.
Света высунулась из-за массивного широкого стола и дунула на темную прядку, выбившуюся из двух тонких косичек.
– Почти всё, хочу только пару соскобов пороха сделать, – ответила она, потерла пальчиком в резиновой перчатке кончик носа, оставив на нем смазанный красный след, и снова нырнула за стол.
Стена за столом была обильно забрызгана темной кровью и мозговым веществом, как будто кто-то спьяну заблевал плохо переваренным борщом желтоватые обои, грамоты с благодарственными письмами в рамках и начальственный портрет на стене. Внутри и вокруг пятна чернели точки впившейся в стену кабаньей картечи. Поверхность стола была покрыта изорванными документами на казенных бланках с печатями, осколками разбитых канцелярских приборов и раскуроченной настольной лампы и липкими, уже загустевшими пятнами крови. В отличие от тех, что забрызгали стену после того, как выстрел в упор снес череп главе Старгородского сельского поселения, пятна на столе, скорее всего, образовались, когда ему дробили пальцы, так что сейчас его руки напоминали болтающиеся перчатки, кое-как натянутые на толстые палки. Сам глава навзничь лежал за столом, рядом с откатившимся в сторону креслом: голубая рубашка задралась до груди, внушительный бледный живот безжизненно торчал вверх, а на месте головы – простите мне этот сомнительный каламбур, – из обрубка шеи торчала только вполне прилично сохранившаяся, чисто выбритая нижняя челюсть с кривоватыми желтыми зубами. Моя Света, приоткрыв от старания рот, аккуратно копалась там ватной палочкой. До того как попасть на Остров, она училась на криминалиста и теперь, наверное, рада была единственному за все время службы случаю применить на практике свои знания.
Я прошел по кабинету от окна к столу. Запахи крови и пороха, которые не спутаешь ни с чем, смешивались с пыльной затхлостью и запахом старых бумаг. Под ногами поскрипывало и шелестело. Не слишком богатая обстановка была уничтожена с той же яростью, с которой неизвестный убийца пытал и прикончил главу Старгородского поселения Алексея Валерьевича Каёкина, человека мирного и в целом безвредного: стекла в шкафах разбиты, папки и служебные бумаги выворочены из ящиков и сброшены с полок, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, и даже зеркало на стене расколочено так основательно, словно тот, кто это сделал, ненавидел свое отражение.
В раскрытую дверь заглянула Ингрид. Голубые глаза под козырьком форменной кепки были усталыми и чуть покраснели, как у человека, толком не спавшего ночь.
– Там ребята из морга вернулись, – сказала она, поморгав. – Спрашивают, когда можно забрать труп.
Вместе со мной Света и Ингрид составляли весь штат отдела уголовного розыска Метасити, и ничто никогда не давало оснований предположить, что когда бы то ни было нам потребуется больше. Я посмотрел на часы: был полдень – мой самый скверный полдень на Острове за все три года, что я провел здесь.
– Скажи, пусть заходят минут через пятнадцать. Света, успеешь?
– Вполне.
Ингрид шагнула вперед, чуть нагнулась и понизила голос до драматического шепота.
– А еще к тебе Чурилов приехал. – Она оглянулась. – Вот, как раз поднимается.
Мог ли этот полдень стать еще хуже? Никогда не стоит сомневаться в такой возможности, вот что я вам скажу.
Ингрид скользнула в сторону, освобождая дорогу. В кабинет вошел невысокий крепкий мужчина в короткой кожаной куртке, хмурый, как алкоголик в завязке, с седым ежиком волос и лицом, которое будто вылепили ударами кулаков по куску сырой глины, а потом небрежно проковыряли две круглые дырочки глаз. Это был Дмитрий Иванович Чурилов, начальник Службы безопасности Метафоры, и это означало, что по статусу он превосходил не только меня, но и начальника полиции Метасити, да и самого мэра. На всем Острове имелось всего два человека, более влиятельных, чем он, и это накладывало некоторый отпечаток.
– Здорово, сыщик, – сказал он, не протягивая руки. – Рассказывай.
За его спиной воздвиглись двое громадных верзил в черных пальто и уставились на меня с характерным презрением лакеев, находящихся на службе у могущественного господина.
– Тело Каёкина обнаружено два с половиной часа назад, – сообщил я, – моей сотрудницей и теми патрульными, которые сначала приехали к нему в дом по вызову соседки. Вахтера убили внизу, на посту охраны, Каёкина – здесь, в кабинете. Так как сегодня суббота, больше из сотрудников администрации никто не пострадал. Предположительно, перед смертью убитого пытали.
– Предположительно, – буркнул Чурилов. – Соображения?..
– Рановато для соображений, – ответил я. – Явных мотивов нет, посмотрим, что даст опрос свидетелей, экспертиза, и…
– Сколько у тебя трупов со вчерашнего вечера? – перебил Чурилов.
– Десять, – нехотя сказал я.
– Десять, – повторил Чурилов и растопырил узловатые пальцы на двух руках. – И это еще Вова Якорь выжил, а было бы одиннадцать. Из-за такого другой начальник уголовного розыска уже город-миллионник на уши бы поставил, а тебе рановато для соображений. Еще и в такой момент! Ты же в курсе, что сейчас на Острове делегация?
Разумеется, я был в курсе. Время от времени в Метафору являлись с визитами разные гости, по делу или еще зачем, но вчера утром в Гавани на берег сошла целая дюжина: их отвезли в Отель, потом, как говорили, на обед к самому Шефу и еще два часа возили по городу на тонированном микроавтобусе в сопровождении пары черных внедорожников с мигалками на крышах и логотипом «Метафоры» на бортах. В новостях поначалу ничего не писали, а потому сразу появилось немало предположений и слухов; в основном все сходились на том, что это инвесторы, которые собираются то ли вкладываться, то ли вовсе покупать Метафору, а значит, вместе с ней и весь Остров. Так что момент, о котором говорил Чурилов, и вправду был максимально не подходящий для того, чтобы Метасити вдруг превратился в Чикаго.
– Мне бы не помешала помощь, – сказал я. – Как минимум доступ к записям с камер. Это может решить дело за несколько минут. Кроме того, наши возможности экспертизы ограничены.
– Ты сыщик или кто? – поинтересовался Чурилов. – Знаешь, как в песне поется? Я гениальный сыщик, мне помощь не нужна!
Он вдруг заухал жутковатым смехом. Двое громил тоже ощерились. Мне было не смешно.
– Ладно, будут тебе записи с камер, но позже, – сказал он, отсмеявшись. – А что касается экспертизы, то вот, знакомься…
За широкими спинами Чурилова и его двухметровых деревянных солдат я не заметил невысокую женщину с золотистыми волосами до плеч; такие иногда называют рыжими, но ни к какому убийству деда лопатой она явно была непричастна. На вид ей было лет тридцать пять; у нее было правильное, немного строгое лицо и зеленые глаза: я увидел это, встретившись с ней взглядом, и на какой-то миг мне вдруг показалось, что мы знакомы, как будто знали друг друга давно, в какой-то другой жизни. Впрочем, это странное ощущение быстро прошло, и я решил, что женщина просто похожа на героиню какого-то сериала. Она смотрела на меня со странным выражением настороженного любопытства, как смотрят на чудаковатого или сумасшедшего, когда не знают, опасен он или нет. Возможно, дело было в моем не слишком презентабельном виде: волосы всклокочены после короткого сна и тревожного пробуждения, кроссовки в грязи, на спортивных штанах растянуты колени, и мятая худи криво сидит под кожаной курткой. Сама женщина была одета с элегантной сдержанностью, как успешная бизнес-леди или, скорее, авторитетная сотрудница следственного комитета, курирующая экономическое направление, – мне случалось с такими сталкиваться: длинное бежевое пальто, классический костюм и безупречно чистые острые носки туфель под широкими брюками. На запястье левой руки блестел золотой браслет обычных часов, а на правой я заметил другие, круглые, на широком тканевом ремешке, похожие на спортивные.
– Алина Сергеевна Назарова, судебно-медицинский эксперт, в связи с серьезностью сложившейся ситуации будет оказывать помощь в расследовании. Предоставь ей всю информацию и окажи содействие. Это личное распоряжение Шефа. – Чурилов значительно поднял палец вверх.
– Очень рад, – сказал я и изобразил улыбку.
– А это наш начальник отдела уголовного розыска, Гедеон… как там тебя…
– Можно просто Гедеон.
– Ну вот и ладно. О ходе расследования будешь сообщать мне лично, понял? Не начальнику своему, а мне. Первый доклад жду к вечеру. И еще раз повторю, – Чурилов указал на Алину, – личное распоряжение Шефа!
Он повернулся, пошел к двери, ступая лаковыми штиблетами по осколкам и растрепанным, разбросанным бумажным папкам, поскользнулся на битом стекле, свирепо зыркнул на меня и ушел. Двое охранников, чуть пригнувшись, по очереди протиснулись за ним следом. Наступила неловкая тишина. Мы со Светой смотрели на Алину, а она на нас. Из дверей снова высунулась Ингрид и тоже глядела с любопытством.
– Ну, – развел руками я, – что скажете?
Алина быстро окинула взглядом кабинет, мельком посмотрела за стол и на стену.
– Выстрел с очень близкого расстояния из двуствольного ружья 12-го калибра: вон гильзы валяются, одна и другая. Стреляли связанной картечью. Судя по разбросу следов от нее на стене, я предполагаю оружие с длиной стволов не больше пятидесяти сантиметров, скорее всего, курковая «кучерская» двустволка. Состояние головы и направление разбрызгивания крови говорят о том, что потерпевшему вставили стволы в рот и разом спустили курки.
Света восхищенно раскрыла рот.
– Уже приходилось видеть подобное? – поинтересовался я.
– Да, но с некоторыми нюансами: мужчина решил свести счеты с жизнью таким способом, однако направил стволы под неверным углом и в намерении своем не преуспел, так что только полностью снес себе лицо, но остался жив.
– И как ему жилось с этим?
– Видимо, лучше прежнего, потому что ничего подобного он больше не предпринимал.
Света хихикнула. Я подумал, что с экспертом Алиной Назаровой мы, возможно, сработаемся.
– Вам нужно еще что-нибудь осмотреть? – спросил я.
Алина отрицательно покачала головой:
– Нет, но я хочу принять участие во вскрытии. Разумеется, вместе с коллегой. – Алина кивнула Свете, и та немедленно закраснелась от удовольствия. – Только когда будете увозить тело, как можно тщательнее соберите фрагменты со стены и не забудьте подобрать ухо, правое, кажется, вот там, за тумбой стола.
Из коридора послышался тяжелый топот шагов; санитары вошли в кабинет, тяжело дыша куревом и таща с собой носилки и пластиковый черный мешок. Одного, веснушчатого и курносого, я знал, его звали Слава, и он пару раз попадался за распитие в общественном месте, а другой, постарше, был мне незнаком. Они установили носилки и с натугой потащили за ноги из-под стола то, что осталось от Алексея Валерьевича Каёкина, главы Старгородского сельского поселения, ныне ставшего обезглавленным, изуродованным трупом.
Уверен, не так ожидал он встретить субботнее утро. И уж точно иначе собирались провести этот день его дочери и жена.
Мы спустились со второго этажа в прохладный, полутемный вестибюль. На досках объявлений желтели какие-то бумаги и фотографии, которые висели, наверное, уже не первый год. Пыльное стекло слева от узкого турникета было покрыто трещинами, в центре зияла острыми гранями большая дыра. Тело убитого вахтера уже увезли, рядом с опрокинутым стулом на цементном полу чернело обширное пятно. На столе лежал раскрытый журнал со сканвордом и карандаш.
На улице белел пасмурный день. 6 октября на Острове еще едва начинается осень, и у пологих ступеней крыльца рыжели редкие листья, первые предвестья грядущих холодов и дождей. Деревья в пропитанных влагой зеленых тяжелых плащах недвижно застыли в остатках ночного тумана. Пахло железом и морем. Бесшумно сверкали сине-белые проблесковые огни полицейского автомобиля и скорой. Рядом с крыльцом пузатый участковый Свиридов что-то внушал двум женщинам и сумрачному мужчине в рыбацкой штормовке и с длинной седой бородой. Женщины были одеты кое-как, как будто просто набросили пальто поверх домашних халатов да сунули босые ноги в калоши. Глаза у них были заплаканы. Тут же мялись двое молодых патрульных, тревожно посматривая на группу недружелюбного вида мужчин, собравшихся чуть поодаль, рядом со стоящим тут уже год понурым, заржавленным трактором. Я подумал, что к обеду про Каёкина будет знать весь Метасити, даже если наш канал новостей наберет в рот воды, а еще о том, как отреагируют люди и к чему это все может привести, с учетом вчерашних событий.
Впереди через улицу находились заборы и палисадники частного сектора; из-за осыпанных красным густых рябин и деревьев виднелись флюгеры и печные трубы на крышах. Всего в паре сотен метров отсюда находился и дом убитого главы. Если пойти направо, через запутанные улочки в кварталах пятиэтажек, то минут за двадцать можно добраться до производственной площадки Метафоры; влево улица уводила к грузовому Порту и Верфи и дальше, к деревне Демидовке, которая вместе с частным сектором и частью района, именуемого Верфянкой, составляла административную единицу Старгородского сельского поселения, глава которого так трагически распрощался сегодня с жизнью.
– Вас подвезти? – спросил я.
Алина кивнула.
Рыже-белый кот перебежал дорогу, озираясь и огибая грязные лужи в выбоинах асфальта. Мой повидавший жизнь темно-зеленый джип «Гранд Чероки» с проржавленным «кенгурятником» на переднем бампере стоял у противоположной обочины. Это был штатный транспорт нашего отдела уголовного розыска. Группа мужчин рядом со зданием администрации увеличилась, и, усаживаясь за руль, я поймал на себе пару неприязненных взглядов. Алина чуть замешкалась, стоя рядом с джипом, а потом тоже села рядом. Я спохватился, что не открыл ей дверь, мысленно выругался, а потом выругался на себя еще раз за то, что выругался. В конце концов, мы не на свидании.
– Какой раритетный автомобиль, – заметила Алина. – И запах в салоне такой… аутентичный.
– Согласно местной легенде, на нем лет тридцать назад ездил сам Шеф, – сказал я, пропуская мимо ушей слова про запах, – но это, конечно, выдумка, хотя и красивая.
– Для своих лет он сохранился прекрасно.
– Раньше все делали лучше и крепче: и людей, и машины.
У нас было время, пока тело доставят в морг, и я предложил Алине заехать позавтракать на фудкорт в «Летучий Голландец» – таким громким именем у нас назывался единственный в городе небольшой двухэтажный торговый центр с кинотеатром, располагавшийся рядом с Центральной площадью, сразу за старым Домом культуры. Накануне я уснул далеко за полночь, а с утра, вырванный из тревожного сна звонком Ингрид, не успел даже толком умыться, не говоря уже чтобы позавтракать, и крепкий кофе мне был совершенно необходим.
– Да, с удовольствием, – согласилась Алина. – И пообщаемся заодно.
Мы проехали по узким проулкам среди серых кварталов Верфянки, пересекли прямой, как палка, Второй проспект, тянущийся от площади к самому Порту, и через десять минут я уже парковался рядом со стеклянными раздвижными дверями «Летучего Голландца». Преимущество маленького городка – несколько поворотов руля, и вот ты уже добрался с окраины до самого центра.
Как всегда по субботам, людей в торговом центре было достаточно, но то ли моя тревожность с усталостью были тому причиной, то ли на самом деле в обычной атмосфере беззаботного праздношатания по аллее с декоративными фонарями среди торговых рядов сейчас ощущалось некоторое напряжение. Небольшой фудкорт находился на втором этаже, рядом с входом в кинотеатр и несколькими детскими заводными качелями в виде космических ракет и гоночных автомобильчиков. Я взял себе большой кофе и порцию блинов с кленовым сиропом, Алина ограничилась апельсиновым соком. Мы устроились за пластиковым столиком рядом с панорамным окном; на нас посматривали, но быстро отводили взгляды.
– Насколько я поняла, в морге меня ждет больше двух трупов, – сказала Алина.
Я вспомнил растопыренные пятерни Чурилова, вздохнул и стал рассказывать по порядку.
Вчера, в начале одиннадцатого часа вечера, в бане, что расположилась в уютном закоулке на углу Второго проспекта и Пятой улицы, расстреляли шесть человек. Навскидку реконструкция событий выглядела так: двое киллеров вошли в баню через главную дверь – это, кстати, первая странность, потому что она должна была быть заперта изнутри, – и открыли огонь из пистолетов. Первая пуля угодила ровно в темя лежавшему на массажном столе Бадри Седому; он так и остался лежать ничком, покрытый мыльной пеной, засыхающей на волосатой спине, похожий на тушу кита, выброшенного на берег, только руки свесились вниз. Вторая убила немолодую полную массажистку, тело которой обнаружили в небольшом бассейне плавающим на спине в покрасневшей воде, с пулевым отверстием между больших грудей. Дело заняло пару секунд – два выстрела, две пули, два трупа. Возможно, именно скоротечность событий привела к тому, что те, кто сидел на втором этаже, не успели ни среагировать, ни попытаться куда-то скрыться. Первые выстрелы настигли одну из девушек, сидевших за столом на широком диване: три пули в грудь оставили черные дыры и красные пятна на белой простыне, обернутой вокруг тела, и убитая Ира Волк упала лицом на стол, опрокинув бокалы с вином. Николай Вяземский, в определенных кругах известный как Коля Вязьма, успел вскочить, но получил одну пулю в горло, а другую – точнехонько в лоб и был мертв еще до того, как, тяжко перевалившись через спинку дивана, рухнул на пол. Валя Сухогубова оказалась самой проворной и потому прожила на несколько секунд дольше всех: перемахнула через диван, рванула в сторону отдельных кабинок, но растянулась у бильярдного стола с простреленным затылком и выбитым прошедшей навылет пулей левым глазом.
– Как в тире, – негромко заметила Алина.
Киллеры действительно стреляли отлично и сами это прекрасно осознавали, что парадоксальным образом помогло выжить Вове Якорю. Когда все началось, он сидел в парилке и видел через круглое окошко в двери, как дернулся и замер на массажном столе Бадри Седой, как закричала и упала в бассейн массажистка. Вова быстро сообразил, что происходит, немного выждал и выскочил из парилки, надеясь добежать до входной двери, но не успел: стрелки уже спускались по лестнице.
– Значит, он их видел? Смог описать?
– Можно и так сказать. – Я пожал плечами. – Двое немолодых мужиков, на вид старше пятидесяти, невысокие, оба коротко стриженные, в одинаковых коротких черных кожаных куртках, один с короткой седой бородой. Увидели Вову и засмеялись.
– Кто-то подходит под описание?
– Безусловно, – я огляделся, – вот прямо здесь человек пять.
Вова метнулся обратно в парилку и заперся там на засов, а один из стрелков, тот, что с бородой, подошел к двери и выстрелил через окошко. Тут и сработал, что называется, эксцесс исполнителя: пуля только скользнула по черепу Вовы над ухом и вырубила его ненадолго, а киллер увидел очередное точное попадание в голову, брызнувшую на стену кровь, рухнувшего без чувств Вову и ушел в уверенности, что тот убит наповал, хотя в итоге дело обошлось только легкой контузией и одним швом. Через несколько минут Вова очнулся, выбрался из парилки и позвонил в скорую. Если бы не эта случайность, то о стрельбе мы бы не узнали еще долго, потому что баня была арендована до утра.
– Нашли что-то на месте?
– Света собрала все девять гильз от патронов девять-девятнадцать «парабеллум». Вова утверждает, что нападавшие использовали классические «Беретты-92», и этому можно верить: ему сорок лет, и он по жизни поплавал, – но без баллистической экспертизы, возможностей для которой у нас нет, проверить это невозможно. Такие патроны используются во множестве пистолетов, от «Глока» до «Ярыгина».
Собрав гильзы, Света добросовестно сняла отпечатки с них, а еще с ручки входной двери. Ингрид вместе с участковым и двумя экипажами патрульных – весь дежурный состав полиции Метасити – до глубокой ночи пыталась отыскать хоть каких-то свидетелей, но в итоге получила только размытое описание некоего красного автомобиля, умчавшегося в направлении Старого тракта. В силу чрезвычайности происшествия я разбудил Леонидыча, начальника нашего ГУВД, который, не выбираясь из продавленной его двухсоткилограммовой тушей кровати, поставил в известность о случившемся Службу безопасности Метафоры. Там ответили, что подождут подробного рапорта до утра, но никому из нас, изрядно потрясенных внезапной кровавой бойней, не могло и привидеться того кошмара, что произошел утром.
Около девяти часов соседка главы Старгородского сельского поселения, отправившись выгулять своего веселого шпица, заметила, что кованая калитка, ведущая к Каёкиным на участок, открыта. Она решила, что их девочки, белокурые близняшки двенадцати лет, так торопились в школу, что не закрыли калитку. Соседка заглянула во двор и увидела, что входная дверь подперта снаружи тяжелым металлическим креслом, одним из тех, что стояли у столика на террасе. Это было странно, и соседка поступила так, как поступает обычно человек, не привыкший в странности видеть опасность: отправилась рассмотреть эту странность поближе. В доме была тишина. Она обошла дом по узкой тропинке между кирпичной стеной и кустами черноплодной рябины, прошла на задний двор с мангальной площадкой и качелями, посмотрела на заднюю дверь – та оказалась безжалостно выбита, замок вылетел прочь, косяки ощетинились щепками. Тут уже стало ясно, что случилось неладное, и соседка позвонила в полицию. Прибывший патрульный был молодой, впечатлительный, так что примчавшейся еще через десять минут Ингрид пришлось приводить его в чувство, и, даже когда приехал я, он все еще был зелено-бледным, как хорошо полежавший покойник. Впрочем, винить его не приходится: почти за двадцать пять лет службы я повидал всякое, но внутри дома даже мне стало не по себе.
Судя по всему, злодей сначала запер при помощи кресла переднюю дверь, чтобы отрезать жертвам возможный путь к спасению, потом высадил прикладом ружья заднюю и вошел в кухню. Первым погиб карликовый пудель, которого выстрелом разбросало в клочья по плиткам пола и мебели. На шум выбежала Серафима, жена Каёкина, женщина статная и высокая. Первый заряд картечи угодил ей в живот, отбросив из кухни в холл; она рефлекторно перевернулась, попыталась ползти, а убийца перезарядил ружье – две латунные гильзы упали на пол, – подошел и добил ее выстрелом в затылок. Тело одной девочки лежало на лестнице: судя по его расположению, она бежала наверх, когда картечь угодила ей в спину, и оставалась жива еще примерно минуту. Ее сестру злодей вытащил из шкафа в их общей спальне, швырнул на кровать и выстрелил в лицо. Все изголовье со спинкой и подушками были полностью красными от крови.
– Соседи не слышали выстрелов? – спросила Алина.
– Там толстые кирпичные стены, дома на участках стоят не вплотную, так что кое-кто слышал только что-то похожее на хлопки, и это никого не встревожило. Последнее, о чем у нас в городе будут думать, услышав странные хлопки поутру, так это о выстрелах.
Как только выяснилось, что самого Каёкина в доме нет, а телефон его не отвечает, я послал Ингрид с патрульным в администрацию, будучи при этом уверенным, что чудовищная бойня – его рук дело: в таких случаях муж и отец всегда является первым подозреваемым. Уверенность продержалась ровно столько, сколько потребовалось резвой Ингрид, чтобы добежать до его рабочего места и обнаружить там застреленного вахтера, а потом и Каёкина, со снесенной головой распростертого в собственном кабинете.
Сменившийся с суток, а потому уцелевший охранник здания администрации показал, что Каёкин появился минут за десять до того, как пришел сменщик, то есть примерно без десяти восемь. «Что это вы так рано, да еще и в субботу, Алексей Валерьевич?» – спросил охранник. «Забыл кое-что, надо доделать», – ответил тот. Кроме этого свидетельства, Ингрид удалось найти только неуверенное воспоминание еще одной соседки о некоем плотного сложения мужчине, который быстро шел по пустынной улице, держа в руках продолговатый предмет, да и все.
Я закончил рассказ и взялся за остывающие блины. У входа в кинотеатр жужжали аттракционы и звучал детский смех. За стойкой с бургерами какая-то женщина громко спорила с долговязым и апатичным молодым продавцом. Алина задумчиво смотрела в окно; едва пробивающееся сквозь пасмурную дымку осеннее солнце коснулось ее волос, и они тут же ярко зазолотились. У меня снова появилось странное чувство, что я уже ее где-то видел, и даже почти решился спросить ее об этом, но она меня опередила:
– Чем занимались потерпевшие, которых перестреляли в бане?
– Бадри был старостой рыболовецкой артели в Демидовке, – ответил я. – Коля Вязьма и Вова Якорь тоже крутились вокруг Верфи и рыбного промысла.
– А девушки?
Попастая, крупная Ира и маленькая блондинка Валя состояли в штате заведения под названием «Малинка», скрытого от глаз в переулках Верфянки, которое вело свою человеколюбивую деятельность под началом мадам Полины и куда я периодически наведывался – нет, не затем, чтобы воспользоваться предлагаемыми услугами, но исключительно в деловых целях: по случаю, если получал жалобу от очередной возмущенной падением нравственности жены и матери семейства, и два раза в месяц за розовым плотным конвертом. О последнем Алине знать было необязательно, так что про «Малинку» и род занятий убитых Иры и Вали я рассказал в двух словах.
– Насколько я знаю, Демидовка как раз входит в состав того сельского поселения, главой которого был Каёкин? Значит, убитые связаны между собой?
«Начинается», – подумал я, глотнул кофе и сообщил:
– Все население Острова, если сложить Новый город и Старый город с Демидовкой, сейчас составляет 12 370 человек. Тут почти все так или иначе друг с другом связаны.
– Да, но в данном случае связь непосредственная, – упрямо сказала Алина. – Думаю, что мотив и причины нужно искать в каких-то общих делах или, быть может, переделе бизнеса? Иди за деньгами, знаете такой принцип?
Честно говоря, Алина мне понравилась. Я видел в своей жизни разных людей, в том числе самоуверенных, нахрапистых, наглых от осознания, что за ними стоит начальство или статус служебного удостоверения, но Алина была другая. В ней была спокойная уверенность, происходящая от внутренней силы; это вызывало уважение, а еще очень шло к ее как будто холодной внешности, в которой чувствовались стиль и характер. Поэтому я не стал хамить, а спросил:
– Что вам известно про Остров?
– Давай на «ты», так проще, – вдруг предложила Алина.
– Хорошо, – согласился я. – Итак, что ты знаешь про Остров?
– Особая экономическая зона, в которой расположен инновационный научно-производственный кластер Метафора, а также город Метасити, практически выстроенный с нуля и являющийся на сегодня городом с самой высокотехнологичной инфраструктурой в стране, а также много лет уверенно возглавляющий рейтинги качества жизни, экологичности и безопасности. Основатель и генеральный директор Метафоры, Шафаревский Станислав Олегович, входит в первую двадцатку русского «Форбс»…
– Это текст с главной страницы сайта и из рекламных буклетов, – перебил я.
– А на самом деле не так?
– Все так, но есть, как всегда, нюансы. Во-первых, Остров не только экономическая, но и особая административная зона. У нас есть все стандартные государственные структуры: полиция, налоговая служба, городская администрация, даже мэр имеется, которого, впрочем, мы не видим и не слышим неделями, но реальная власть полностью принадлежит Метафоре и Шефу… в смысле Шафаревскому. В принципе это правильно и справедливо: на момент его появления на Острове в 90-х тут был обезлюдевший, развалившийся город посреди пустырей, вместо которых у нас теперь Парк от северного до южного берега, между Новым и Старым городом. Конечно, вот это – про «самую высокотехнологичную инфраструктуру» и «качество жизни» – в большей степени относится к Новому городу, рядом с Гаванью и Метафорой: там новые, аккуратные домики в три этажа, дорожки для электровелосипедов, ну, ты видела…
Алина кивнула.
– Там живут те, кто работает непосредственно на центральный офис, а еще руководство завода. У нас здесь, как ты могла заметить, все проще, но тут уж смотря с чем сравнивать. Полно городов, для которых наше «попроще» – это, так сказать, роскошный максимум. Вся экономика Острова держится только на Метафоре: понятия не имею, что они там разрабатывают и что производят, но другого крупного бизнеса здесь нет, и сам город ничего не зарабатывает. На Верфи стоят три заржавленных сухогруза и один списанный ледокол, которые то ли ремонтируют, то ли разбирают на части, да только все никак не отремонтируют и не разберут. Кто-то работает в Порту: не в Гавани, куда прибывают гости Шефа, а на севере, рядом с Верфью и деревней Демидовкой, где разгружаются грузовые суда снабжения. В остальном все заняты в инфраструктуре: школа, колледж – тоже, кстати, при Метафоре с возможностью проходить практику, – больница, общепит, транспорт. И Метафора платит или доплачивает всем, и не только бюджетникам, врачам и учителям, но и шоферам, и даже официантам и продавцам. Шеф, по сути, лично содержит весь Остров, а заодно и контролирует все связанное с безопасностью.
– В том числе камеры наружного наблюдения, насколько я поняла?
– Да, которые у нас висят на каждом углу, как и громкоговорители – заметили их? Вся информационная система Острова тоже создана и управляется Метафорой, а вернее, ее Службой безопасности, в распоряжении которой вооруженные бойцы, интеллектуальная система видеонаблюдения с распознаванием не только лиц, но и жестов с походкой и сотни дронов, с помощью которых можно контролировать Остров там, где нет камер, например, болота, озера и лес на востоке. В Метасити всего четыре экипажа патрульных, трое участковых и мой отдел, не считая Леонидыча, с трудом перебирающегося с домашнего дивана в кресло в своем кабинете, и даже этого много. Никогда не было повода думать, что мне придется вести расследование тяжких преступлений, не говоря уже про массовые расстрелы и убийство детей и женщин. У нас действительно безопасный город, практически с нулевой преступностью. Здесь нет угонов машин – их некому продавать. По той же причине не бывает квартирных краж – негде и некому сбывать краденое. Ни разу не случалось изнасилований или чего-то подобного: слишком гнусное преступление для замкнутого сообщества, и есть риски, что справедливость в лице родственников потерпевшей настигнет быстрее, чем правосудие. В основном вся преступность сводится к хулиганству, вандализму, пьяным дебошам и семейным скандалам. На Верфянке есть места, куда благоразумный человек не пойдет ночью, но и там все ограничивается драками – как правило, дерутся портовые с заводскими, – но это уже часть ландшафта, и свои противоречия они решают там сами. Один раз случился ночной гоп-стоп, и в итоге грабитель сам пришел к нам в отдел, когда проспался, и принес отжатый телефон и тысячу рублей. Когда я появился тут три года назад, то в местной бесхитростной криминальной жизни разобрался за две недели: бордель «Малинка», никому не причиняющий беспокойств, да нелегальная рыбалка с контрабандой левого алкоголя, которой занимаются маргиналы из рыболовецкой артели в Демидовке со своими двумя баркасами и пятью-шестью лодками.
– Ну а кроме алкоголя? – спросила Алина. – Ты сказал про контрабанду, как насчет того, что нельзя называть?
– Насколько мне известно, то, что нельзя называть, сюда все же привозят, но у нас очень небольшой рынок. Тут не столица, люди придерживаются традиционных ценностей и предпочитают бухать, так что только очень немногие изредка употребляют то, чего нельзя называть, или то, чего нельзя называть. Его продают в «Последнем причале», баре на окраине Верфянки, в совершенно ничтожных количествах.
– А то, чего нельзя называть?
– Нет, такого на Остров никогда не попадало, я бы знал. Так что экономической основы для бойни, которая случилась вчера и сегодня, у нас просто нет. Ну сколько могли зарабатывать Бадри с его ребятами на мутных схемах с поставками рыбы и мелкой контрабанде? Точно не столько, чтобы убивать за это, а если кто-то вдруг и решился бы перебить их из-за пары тонн салаки и кильки – во что я категорически отказываюсь верить, – то просто по-тихому прирезал где-то в лесу, а не устраивал стрельбу в центре города. То же с Каёкиным: глава Старгородского сельского поселения – это не вице-губернатор области по строительству, все, что у него есть, – бюджет на текущий ремонт пары улиц и нескольких десятков домов. Не говоря уже про очевидные различия в образе совершения убийств: ты верно заметила, что в бане киллеры стреляли, как в тире, функционально, точно, словно просто выбивали мишени, еще и смеялись при этом. А вот убийца Каёкина точно не смеялся, он был в ярости, когда убивал женщину и двух малолетних детей, разносил кабинет, дробил прикладом пальцы на руках, а под конец засунул жертве в рот оба ствола и нажал на спуск. В этом есть беспредельная личная ненависть, которая привела к страшным последствиям, потому что у бурных чувств неистовый конец…
– Читал Шекспира? – спросила Алина, прищурившись.
– Да, – ответил я и тут поймал себя на мысли о том, что понятия не имею, когда читал его, при каких обстоятельствах, читал ли вообще и откуда, черт побери, взялись в моей голове эти строчки. Наверное, застряло что-то со школы.
Блеснувший сквозь дымку луч солнца, преломившись в стекле, брызнул мне в глаза золотистым, как волосы у Алины, сверканием так, что я на секунду зажмурился.
– Что ж, – продолжала она как ни в чем не бывало, – я согласна, что картина преступлений отличается по образу действия, но тогда можно предложить еще одну версию: предположим, что глава поселения по какой-то причине, пусть личной, заказал убийство Бадри Седого с его ребятами, а их друзья узнали об этом и отомстили, что объясняет жестокость содеянного. В любом случае я уверена, что нам нужно начать с рыболовецкой артели.
Похоже, Алина была из тех на редкость упрямых людей, кому, если уж что войдет в голову, выбить это оттуда уже невозможно.
– У нас хоть и Остров, но точно не Сицилия, – сказал я, – случаев вендетты не отмечено. Как говорится, давай посмотрим, что вскрытие покажет. В морге наверняка уже все готово.
Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Несколько женщин, собравшись в кружок у входа, что-то обсуждали вполголоса, встревоженно кивая друг другу. Одна держала за руку мальчика лет пяти, который скучающе переминался с ноги на ногу; у другой в коляске сидел малыш в ярком комбинезончике и шапке с помпоном. Подходя к машине, я обернулся: меня провожали взглядами.
Морг находился в больнице, а больница – на юго-восточной окраине, у самой границы Старого города, там, где Третий проспект обрывался, уперевшись в неширокое, заросшее сорной травой поле, за которым темнела граница первобытного леса, протянувшегося на десятки километров. Рельеф Острова понижается с запада на восток, от стометровых скал на Рунном мысе до восточной оконечности, изрезанной узкими фьордами, похожими на длинные каменные пальцы, поросшие зеленой шерстью лесов; однако там, где стояла больница, имелась небольшая возвышенность, так что вытянутое вверх серо-зеленое здание с узкими, как бойницы, стрельчатыми окнами, высокой крышей и остроконечными башнями господствовало над местностью, будто готический замок. Было безлюдно и тихо. Я остановил джип рядом с высокими коваными витыми воротами; за ними к крыльцу больницы вела аллея из тисов и вязов.
– Невероятно! – выдохнула Алина вместе с легким облачком пара. – Как будто в кино.
Я пожал плечами. Лично я ничего особенного не видел, больница как больница. Или просто привык.
За массивными двустворчатыми дверями, куда вполне мог бы въехать небольшой грузовик, нас встретил обширный холл с высоким сводчатым потолком и шахматной плиткой пола. Шаги отдавались гулким эхом. В конце холла имелась массивная деревянная стойка, за которой сидела молоденькая дежурная медсестра в накрахмаленном белом халате и шапочке. Рядом мыкался неряшливого вида пожилой человек, в стоптанных башмаках, с сизым носом и густыми седыми усами, свешивающимися до щетинистого подбородка. Это был Кондратьич, наш хирург, который, как выяснилось буквально вчера вечером, был оформлен еще и на ставку патологоанатома. Увидев нас, он насупился.
– Привет, Алиса, – кивнул я медсестре. – Здорово, Кондратьич.
– И вам не хворать, – пробурчал Кондратьич, смерив взглядом Алину. – Стало быть, Гедеон Батькович решил, что никуда я не годен, сам не справляюсь…
– Распоряжение Шефа, – веско сказал я, совсем как Чурилов пару часов назад, и Кондратьич, ворча, будто старый обиженный пес, повел нас больничными коридорами, заполненными звонкой пустой тишиной, мимо приоткрытых застекленных дверей и железных носилок на колесиках. Откуда-то сверху донесся громкий, протяжный крик и оборвался так же внезапно, как прозвучал.
– Что это? – удивленно спросила Алина.
– Из психиатрического, – буркнул Кондратьич. – На третьем этаже.
– И что же, много там пациентов?
– Хватает.
Морг находился в подвале. Мы долго спускались вниз по узкой лестнице с вытертыми каменными ступенями; вокруг сгущалась тьма, холод и сладковатые запахи тронутой тлением плоти. Мне тут еще не приходилось бывать, и не могу сказать, что этот визит был приятен, зато Алина как будто бы оживилась, словно спуск в эту обитель смерти и предстоящее вскрытие наполняли ее радостным предвкушением. Удивительная все-таки женщина.
Кондратьич с натугой потянул толстую железную дверь, и мы ступили через порог. За дверью оказался просторный зал с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитый ярким неживым светом и ледяным холодом. Посередине располагался широкий прозекторский стол под хирургической лампой, а слева и справа аккуратными рядами по пять стояли десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ноги с бирками на больших пальцах: две пары нежных женских стоп с темным и ярким лаком, суровые заскорузлые ступни, прошедшие непростой жизненный путь, здоровенные ножищи с желтыми кривыми ногтями и белые маленькие детские ножки. От вида последних невольно заныло в груди. Моя Света, в зеленом халате, маске и колпачке, стояла рядом со столом, как отличница в ожидании педагога.
– Прислуга понадобится? – саркастически осведомился Кондратьич. – Инструменты подать, поднести?
– Нет, – спокойно отозвалась Алина, – просто покажите, где тут можно переодеться.
Мы договорились, что я отправлюсь к себе в отдел, а Алина, когда закончит, приедет ко мне, если будет что рассказать.
Я оставил Алину в компании Кондратьича, Светы и трупов и уехал. Рядом с отделом, на Девятой улице, располагалась аптека, и я купил там плоскую бутылку дешевого виски и карамельный батончик.
В небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска меня встретила Ингрид: она сидела у себя за столом расстегнув куртку, под которой белоснежную футболку туго натягивала упругая грудь, положив на стол длинные ноги в тяжелых ботинках и глядя в смартфон. Форменную кепку она сняла, и светлые волосы, сбившиеся кое-как, падали ей на плечи.
– Какие новости в мире? – спросил я.
– Ничего нового, одна скука, – отозвалась Ингрид. – Стабильность.
– Про нас что-нибудь пишут?
Ингрид покачала головой:
– Только с утра в двух словах про «трагически погиб вместе с семьей», и все, а о бане вообще ни слова.
– Наш у себя?
– Куда же он денется.
Леонидыч сидел в своем маленьком кабинете, окутанный синеватыми клубами табачного дыма, вросший в кресло, как тролль в скалу. Бутылку коньяку он по привычке успел убрать со стола на пол, когда услышал стук в дверь, но я точно знал, что она вернется на стол, едва я выйду. Рядом со стаканом ощетинилась окурками исполинская пепельница; в углу мерцал экран квадратного телевизора, ровесника моего «Гранд Чероки», где блондинка в ярко-синем костюме, ведущая нашего местного телеканала, рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Острова визит делегации потенциальных инвесторов.
– Ну, как там наши дела? – прогудел Леонидыч, впрочем, без особого интереса.
У него вышла выслуга восемь лет назад, и тут он работал уже на пенсии, пусть даже работой пребывание в кабинете с сигаретами и коньяком назвать можно было с определенными допущениями. Наверное, у него тоже были какие-то свои особые причины приехать на Остров и сидеть тут в ожидании скорого апоплексического удара. Имелись такие причины и у меня, вот только я после выслуги лет, которая наступит через два года, не собирался тут оставаться ни дня.
Я коротко рассказал Леонидычу, как наши дела. Тот рассеянно слушал, кряхтел, а потом сказал:
– Бадри жалко, хороший мужик был. Ты там присмотри, чтобы в Демидовке без него все как-то обошлось… Да и в городе, знаешь ли, неспокойно. Люди напуганы.
– Непременно присмотрю, – заверил я и вышел.
За окнами кабинета сгущались ранние осенние сумерки. Тяжелые, набрякшие темной влагой кроны деревьев поблескивали в свете уличных фонарей. Мне был виден козырек над входом, узкий тротуар и часть улицы. Какой-то человек в длинном пальто и с зонтом медленно прогуливался вдоль противоположного дома. Проехал автобус, похожий на ярко освещенный аквариум. Я с хрустом скрутил пробку с горлышка бутылки, сделал большой глоток и стал размыш-лять.
В том, что стрельба в бане и предельно жестокое убийство семьи главы сельского поселения не имеют никакого отношения к мелким преступным махинациям вокруг рыбной ловли или микроскопическим партиям того, что нельзя называть, у меня не было никаких сомнений. Я слишком хорошо знал, какие суммы там крутятся и что представляют собой фигуранты, например, ныне покойный Бадри Константинович Елисабедашвили, он же Бадри Седой, который два раза в месяц аккуратно передавал мне конверт, содержимое которого я делил пополам с Леонидычем. Не то чтобы мы в этом сильно нуждались – зарплаты на Острове, как я уже говорил, у всех были более чем приличные, и сотрудники не являлись исключением, – но существуют традиции, и не нам их нарушать. Общую сумму, которая за один раз набиралась в конвертах от Полины из «Малинки», от ребят из артели в Демидовке и от бармена Гоши, барыжащего немаркированным алкоголем и тем, что нельзя называть, в «Последнем причале», можно было при известной сноровке пропить за вечер, поэтому я ни при каких обстоятельствах представить не мог, что какие-то терки вокруг столь скромной теневой экономики способны привести к настолько чудовищным последствиям.
Однако в тезисе Алины о том, что нужно следовать за деньгами, резон был, да и у меня имелась уже своя версия, пусть даже пока я не стал озвучивать свои соображения ни Чурилову, ни моей загадочной и нежданной напарнице. Я скорее готов был поверить, что мы все живем в матрице или что при помощи сотовых вышек нас облучают иллюминаты, чтобы превратить в покорных их воле марионеток, чем в случайное совпадение во времени визита многочисленной делегации инвесторов, пожаловавших в Метафору, и двух эпизодов резни, чрезвычайной даже для неблагополучного мегаполиса. Все это выглядело как следствие какой-то игры, затеянной высоко наверху. Если ты презентуешь собственный город как самое благополучное и безопасное место в стране, то массовые убийства вряд ли положительно скажутся на инвестиционной привлекательности. Учитывая возможную цену вопроса, тут действительно могли быть на кону такие деньги, ради которых не пощадили бы ни детей, ни женщин и могли нанять профессионалов, способных устроить в городе смертельный хаос. Похоже, что против Шефа готовился заговор на самом высоком уровне, и эта неприятная догадка объясняла и открытую дверь в бане, и то, зачем вдруг Каёкин в выходной день спозаранку рванул на работу, а еще то, почему я до сих пор не получил от Чурилова записи с камер.
Но как с этим связана Алина? Наличие судебно-медицинского эксперта в составе делегации инвесторов высокотехнологичного проекта было таким же уместным, как появление буддийского монаха в «Малинке», и тоже явно не походило на случайность. Правда ли, что ее пригласил сам Шеф? И если да, то зачем?..
Бутылка опустела наполовину, когда мне позвонила Света и сказала, что они все закончили и едут в отдел. Голос у нее был звонкий и радостно-возбужденный.
– Я даже не представляла, что наша лаборатория на такое способна! И Алина Сергеевна просто огонь! Сейчас приедем, все покажем и расскажем тебе!
Подумав, я набрал Кондратьича. Кажется, он тоже успел накатить, а потому был благодушен и подтвердил, что Алина Сергеевна – баба мировая, а уж как грудину ловко взрезала, так это просто мое почтение!
Что же, по крайней мере, она действительно профессиональный судмедэксперт, хотя это ничего не объясняло, но запутывало еще сильнее.
Света появилась в кабинете с потоком прохладного воздуха, сияющая, словно после удачной сессии; Алина шла следом с папкой для бумаг в руках. Я быстро спрятал бутылку в ящик и повернулся к ним.
– Вот! – торжествующе сказала Света и положила мне на стол прозрачный пластиковый пакетик для улик с каким-то обмусоленным обрывком бумаги внутри. Я уставился, пытаясь понять, что это; Ингрид подошла и тоже стала рассматривать, склонившись у меня над плечом. Ее дыхание щекотало мне ухо, а волосы – шею.
– Я обнаружила это в желудке Каёкина, – сообщила Алина. – Фрагмент деформированной целлюлозно-бумажной массы, проще говоря, рваная и пережеванная бумага, всего примерно один лист, который он разорвал и проглотил за пару минут до смерти. Большая часть текста восстановлению не подлежит, клочки были пережеваны очень тщательно, но вот тут сохранилось несколько букв…
Я присмотрелся – действительно, на смятом неровном обрывке хорошо различалось «… мидовка…».
– Это фрагмент официального документа, явно имеющего отношение к Демидовке, – продолжила Алина, – который Каёкин пытался уничтожить перед своей гибелью.
– Видимо, поэтому он так торопился к себе в кабинет утром субботы, – заметила Ингрид.
– И сломанные пальцы теперь уже свидетельствуют не о проявлении ненависти, но, скорее, о пытках, возможно, как раз с целью получить этот документ, – добавила Света.
Все трое молча посмотрели на меня. Я сжал челюсти. Алина, словно какая-то магнитная стрелка, упрямо указывала в сторону Демидовки, а теперь еще и утянула за собой моих девчонок. Однако отрицать весомость улики в виде полупережеванной служебной бумаги было невозможно, и я спросил:
– Есть что-то еще?
– Да. – Алина достала из папки и положила передо мной листы с какими-то таблицами. – Это расшифровка анализа следов химического вещества с запястья убитого.
Я посмотрел на Свету. Она кивнула:
– Результаты однозначно указывают на масло на основе сульфоната кальция. Оно довольно специфическое, используется в корабельных двигателях и судовом ремонте.
– И что в связи с этим ты предлагаешь?
– Навестить в Демидовке Вову Якоря и его еще живых приятелей. Полагаю, оснований у нас достаточно. Или у тебя есть другая версия?
Версия у меня была, и никакие жеваные бумажки из желудка покойника и масляные следы не ставили ее для меня под сомнение, но делиться своими идеями я не собирался – во всяком случае, пока не пойму, какую роль во всем этом играет сама Алина. Выходило, что у нее есть аргументы, а у меня – нет, так что не оставалось ничего другого, как согласиться.
– Добро, – сказал я и встал. – Поехали.
В джипе стекла тут же предательски запотели. Алина покосилась, принюхалась, но ничего не сказала. Вот и вы тоже не говорите. Движение у нас не московское, ехать десять минут, а мою машину знают все патрули, и уж точно никому не придет в голову меня тормознуть. Я выехал на Северный тракт, узкий и длинный, обозначающий восточную границу Старого города; слева проплывали оранжевые, желтые, красноватые окна однообразных серых домов, справа во тьме тянулась черная резная кромка близкого леса.
– Сначала заедем в «Последний причал», – сказал я. – Сегодня суббота, Вова запросто может быть там, отмечать второй день рождения.
– Считаешь, я не права? – спросила Алина.
«Считаю, что ты что-то скрываешь», – подумал я и ответил:
– Просто не могу поверить, что дело действительно в каком-то разделе местного убогого бизнеса – ну, предположим, он неожиданно масштабировался, что маловероятно, – но все равно уровень насилия и степень жестокости неадекватные. Никто не совершает массовые убийства, например, ради двух лотков с цветами у метро.
– Люди способны убить и за меньшее, – заметила Алина.
– Да, кто-то может пырнуть ножом за кривое слово, но ты же утверждаешь, что дело в бизнесе. И даже если предположить, что ты права, я не знаю никого в Метасити, кто был бы на такое способен. Сотворить подобное могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров. Но даже в этом случае им, во-первых, негде было бы спрятаться: весь Остров двадцать пять километров в длину, от мыса до фьордов, и семнадцать в поперечнике, в самом широком месте. Можно укрыться в лесах, спрятаться в развалинах церкви в конце Старого тракта, что неподалеку от восточной вышки, но и там долго не просидишь. А во-вторых, все равно придется как-то выбираться на материк, что после всего происшедшего станет проблематично.
– Тогда, наверное, стоит выяснить, кто в последнее время приехал сюда? И взять выезд с Острова под контроль? Ведь как-то ведется учет прибывающих? Как вообще сюда приезжают люди и как они уезжают?
Разумеется, я все это знал и уже собирался ответить, но тут произошло что-то странное. Не знаю, как объяснить, но вдруг, в один момент, я как будто забыл всё – и про учет прибывающих, и о том, как здесь появляются люди и как и на чем они отбывают, – больше того, попытавшись вспомнить о том, как сам явился сюда, не смог этого сделать. Это было похоже на мгновенно исчезнувший из памяти сон – вот ты помнишь его во всех подробностях, а вот, только собрался о нем рассказать, как уже ничего не осталось. Я напрягся, но испытал только растущее раздражение, какое бывает, когда не можешь вспомнить имя прекрасно известного тебе актера или актрисы – крутится что-то в голове, мозг напрягается почти ощутимо, но на язык слова не поймать. Странно, но Алина не стала меня переспрашивать, словно уловила мое состояние, только смотрела пристально, и зеленые глаза блестели во тьме, как монеты на дне пруда.
Наверное, всему виной стресс, виски и бессонная ночь.
Говорили, что здание, в котором расположился «Последний причал», было самым старым на Острове: длинное, вытянутое, приземистое, со стенами, сложенными из камней, и узкими прямоугольными отверстиями под самой крышей вместо окон. Его воздвигли куда раньше, чем советская власть начала строить тут первое производство, верфь и дома для рабочих, даже, быть может, раньше появления первых организованных рыболовецких артелей времен царской империи – в былинную эпоху поморов и легендарного колдуна Демида. Наверное, тогда тут был какой-то амбар или склад; сейчас строение покрывала ржавая железная крыша, над низкой деревянной дверью в толстой стене светилась голубая, словно выведенная корявым почерком, вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже мигающим красным было подписано: «б а р».
Густой полумрак внутри пах потом, застоявшимся дымом и пивом. На полу из толстых некрашеных досок кое-как были постланы длинные полосы истоптанных, грязных ковровых дорожек. Из колонок под перезвон электрогитары тянулось что-то хрипло-тоскливое, то ли наш инди-рок, то ли их ковбойское кантри; доносились звуки ударов бильярдных шаров и громкие голоса. Прямо перед нами находилась длинная и широкая барная стойка, испещренная царапинами и сигаретными ожогами; за ней пара светящихся сине-зеленых пивных логотипов и елочная гирлянда освещали не слишком богатый выбор спиртного на грубо сколоченных полках, и я был уверен, что примерно каждая третья бутылка тут без маркировки. Когда мы вошли, бармен Гоша грязной тряпкой протирал стойку; у него были выбритые виски и длинные волосы, стянутые с темени в подобие жидкой косицы, коричневая сигарета в зубах и кожаная безрукавка, вся в значках и нашивках, открывавшая забитые татуировками бледные тонкие руки. Гоша увидел меня, зыркнул и ушел в дальний угол: он меня недолюбливал, на что имелись причины, а для конверта время было неурочное. Поэтому нас встретила Ксюша, второй бармен, с толстыми, свалявшимися в липкий войлок дредами; она носила их, сколько я себя помню, так что не были лишены оснований опасения, что оттуда скоро начнет сыпаться всякая мелкая живность.
– Привет, шериф! – подмигнула Ксюша. – Решил заскочить на огонек к старым друзьям?
Я покачал головой и уселся на высокий ободранный табурет. У дальнего конца стойки сидел седовласый старик с длинной спутанной бородой. Он повернулся и уставился на меня бледно-голубыми глазами.
– Ты же знаешь, что у меня нет тут друзей, Ксюша. Ну, разве что кроме тебя.
Она хихикнула, блеснув золотыми коронками:
– Познакомишь со своей подружкой?
Алина стояла уверенно и со спокойным любопытством оглядывалась по сторонам, словно для нее не было ничего естественнее, чем пребывание в сомнительном баре, полном маргинальной публики: на диванах вокруг массивных столов сидели здоровенные сумрачные бородачи, в толстых пальцах которых шоты казались кукольными наперстками; несколько крепких мужчин в форменной одежде рабочих Верфи и рыбацких штормовках; немолодые женщины, чью усталость от жизни не могли скрыть ни сумрак, ни боевой макияж; сновали группами и по парам совсем юные девчонки, красотки Верфянки, в коротких юбках и с разноцветными волосами, а вокруг пары бильярдных столов собралось общество игроков в кожаных жилетках и клетчатых толстых рубахах. Меня, разумеется, заметили и узнали, но старались в мою сторону не смотреть.
