– Она от Шефа, – ответил я.
– О-о-о-о, – значительно протянула Ксюша. – Ты бы предупредил, я бы хоть голову вымыла.
– Не стоит, подожди, пока там возникнет разумная жизнь, – ответил я. – Мы ищем Вову Якоря с его ребятами, нужно задать пару вопросов.
– Расскажи мне свою историю, Гедеон, – вдруг произнес старик.
В водянистых глазах блестели безумные искры. Только этого не хватало. И откуда он меня знает?
– А Вовы нет, – отозвалась Ксюша. – Ты же знаешь, с ним такое случилось, такое случилось!
Она делано округлила глаза.
– И главное, полиция никого найти не может, представляешь! На Острове-то!
– Ксюша, не надо со мной шутить, иначе я тоже начну, а у меня скверное чувство юмора.
– А ты вот у деда спроси, он тут сутками за баром сидит, все видит и знает. Да, дед?
Старик величаво кивнул:
– Видал я на своем веку парочку перестрелок!
– Ладно, – сказал я и прищурился. – Дай-ка мне с полки вот эту бутылку виски, еще вот эту и вот ту, крайнюю, с водкой.
Ксюша поджала губы.
– Выпьем за даму в обуви белой! – предложил старик.
– Да чего ты докопался! – выкрикнул из угла Гоша, с ненавистью протирая пивной стакан. – Вова с пацанами если придут, то к ночи. Они у себя в артели сейчас. Есть, наверное, что обсудить.
– И что именно?
– Мне не докладывают, – огрызнулся Гоша.
Из динамика гнусавым речитативом понеслась какая-то уже совершенная дичь то ли про четыре, то ли про пять миллиардов. Пора было уходить. Мы подошли к дверям, как вдруг старик окликнул меня неожиданно звучно:
– Гедеон!
Я обернулся.
– Не все мы умрем, но все изменимся! Завтра мы все изменимся!
Старик поднял руку в странном, как будто благословляющем жесте, и глаза его засверкали, как у ветхозаветного пророка.
Я вообще мало чего боюсь по жизни, но вот сумасшедших все-таки опасаюсь.
Северный тракт заканчивался почти у самого моря, в сумраке осеннего вечера казавшегося черною пустотой, в которую обрывался каменистый пологий берег, из которой уже начинал наползать на Остров белесый ночной туман. Ветра не было, не слышалось даже вечного дыхания прибоя. Я повернул направо; улица была узкой, с разбитым колесами большегрузов асфальтом и походила на ущелье между отвесными, как скалы, серыми громадами Верфи и Порта слева и заброшенными корпусами Судостроительного завода справа. Немногие уцелевшие в огромных окнах треснувшие и разбитые стекла тускло поблескивали в свете фар и редких уличных фонарей. Известно, что развитие Большого Совиного острова, который теперь все зовут просто Остров, началось в конце пятидесятых годов прошлого века: тогда здесь выстроили завод, верфи и дома большей части Старого города. Потом все это пришло в упадок, и даже Шеф, ожививший Остров, не спешил восстанавливать старый завод. Возможно, не видел в том смысла.
Асфальт сменился грунтовкой – начиналась Демидовка, деревня из нескольких десятков домов, большая часть которых давно стояли пустыми, вросшими в землю, с заколоченными окнами, просевшими темными крышами и провалившимися ступеньками крылец, поросших сорной травой. Те, что оставались жилыми, богатством тоже не отличались, и только на одном я заметил совсем новенькую ярко-красную крышу. Тут обитали в основном старики, родившиеся на Острове и не пожелавшие или не захотевшие уезжать. Покойный Бадри и большинство его ребят жили на Верфянке, но тусовались здесь, в старом лодочном сарае. Это был высокий ангар, сколоченный из посеревших от времени досок, который использовался и как склад, и как ремонтный док, и как штаб-квартира рыболовецкой артели. За ним у трех искрошившихся пирсов швартовались баркасы, а большие моторные лодки, некоторые с кокпитом и даже подобием каюты, обычно хранили в сарае. Сейчас его двустворчатые ворота были приоткрыты, и оттуда на бетонный пандус лился яркий свет.
– Приехали, – сказал я. – Говорить буду я. У нас тут как бы свои паритеты, понимаешь? Главное, держись поближе ко мне.
Алина усмехнулась и молча вышла из машины. Предчувствие у меня было дурное.
Мы вошли в ворота. Я шел первым.
Слева вдоль стены тянулись высокие стеллажи с каким-то металлическим хламом, железными банками, крепежом и прочим в таком же духе; под стеллажами располагались грубо сколоченные верстаки с инструментами. Справа пространство занимали рыболовецкие лодки, стоявшие на высоких стапелях; сверху свисали цепи с монтажными крюками. Пахло деревом и корабельной смазкой – возможно, той самой, которую Алина нашла на запястье у обезглавленного Каёкина. Откуда-то взвыла «болгарка» и полетели фонтаны искр. Я подождал, пока визгливый вой стихнет, и крикнул:
– Эй! Есть кто дома?
За лодками загремело, и оттуда, бесшумно ступая, вышел Индеец: он и правда был похож на какого-то крайнего из могикан – длинные черные сосульки волос вокруг горбоносой, смуглой физиономии, бесстрастный взгляд, а сам молчаливый, как вождь.
– Привет, Индеец! – поздоровался я. – Мы к Вове, он здесь?
Индеец посмотрел на меня, на Алину, повернулся и молча ушел. Капала вода. Алина как будто бы невзначай прошла мимо меня чуть дальше, в сторону ведущих к причалам лодочных ворот. Прошло с полминуты, и Индеец вернулся, на этот раз не один: с ним был Верещагин, немолодой уже здоровенный мужик с короткими седеющими волосами, выше меня на полголовы и весом под полтора центнера. Верещагин был в тельняшке и вытирал замасленные ручищи ветошью. На одной из них не хватало пальца.
– Моя милиция меня бережет! – прогудел он. – Какими судьбами к нам?
– Надо с Вовой Якорем пообщаться, – ответил я.
– Вот как! – удивился Верещагин. – А Вовы нет, приболел. А это кто с тобой?
– Это от Шефа, – сказал я, с тревогой заметив, что Алина и не думала держаться ко мне поближе, а понемногу, шаг за шагом, двигалась вдоль стеллажей. Индеец тоже сдвинулся за ней на полшага. Верещагин прищурился:
– От Шефа, значит. Сван! Тут к нам делегация, Вову требуют.
Из-под носа ближайшей лодки прямо перед Алиной вынырнул долговязый и тощий Сван с нечесаной копной светлых волос.
– Оп-па! А куда это мы идем?
Сван хищно осклабился. Алина остановилась и посмотрела на него в упор так, что Сван на мгновение растерялся. Сзади мелькнула тень – я обернулся: со стороны открытых ворот вразвалочку подходил Сева Чахотка. Он остановился в трех шагах от меня и недобро смотрел исподлобья. В первый месяц моего пребывания на Острове у нас с Севой вышло недоразумение на почве различных трактовок его прав и моих полномочий, в связи с чем он лишился правого премоляра и про этот факт не забыл. В сарае становилось тесно.
– Парни, не нагнетайте. – Я приподнял ладони. – Просто пара вопросов по случившемуся инциденту в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Поговорим и уйдем.
– Я же рассказал уже про все, что видел. Чего еще надо?
Голова у Вовы была забинтована, а левый глаз заплыл свинцово-зеленым: даже по касательной удар пули – это не кот начхал. Руки он держал за спиной, а ноги расставил пошире. В принципе я понимал и его, и ребят: стрельба в бане была событием настолько экстраординарным, что ни одно предположение не казалось невероятным, в том числе и такое, что я пришел довершить начатое неизвестными киллерами накануне. Чувствовалось, что парни немного на взводе, не говоря уже про самого Вову, и я обдумывал следующую фразу, как вдруг заговорила Алина:
– Меня зовут Алина Назарова, я здесь по личному поручению Станислава Олеговича Шафаревского. Нам нужно пройти к баркасам.
Я удивленно вытаращился на Алину, и Сван удивленно вытаращился на Алину, и Верещагин удивленно вытаращился тоже, а Вова, вытаращившись на меня, спросил:
– Гедеон, что за херня?
Система паритетов, выстроенных на принципах взаимной выгоды и невмешательства, угрожающе заскрипела. Баркасы являлись территорией артели, и меня не должны были интересовать ни они, ни то, что там хранилось.
– Вова, спокойно, дай объяснить… – начал я, одновременно мысленно трехэтажно ругая Алину, которая, похоже, решила взять инициативу на себя и шагнула к воротам, ведущим на пирс.
– Не надо так спешить, дамочка. – Сван положил ей на плечо руку, и все мои дурные предчувствия разом превратились в ощущение неминуемой катастрофы, хотя, конечно, последующего я представить себе не мог.
Алина резко толкнула Свана обеими руками в грудь, а потом звучно и хлестко пробила классическую «двойку», слева и справа. Сван вытянулся, замер и повалился, как столб, удачно разминувшись лбом с железной опорой стапеля. Я даже рот приоткрыл, но долго удивляться мне не пришлось, потому что Сева Чахотка, бросившись сзади, сдернул мне куртку с плеч на руки и заорал:
– Пацаны, бейте!!!
Я врезал головой назад, с удовольствием почувствовав, как под затылком хрустнула переносица, добавил в колено ногой, а когда Сева, теперь вопящий от боли, отпустил руки, то развернулся, нагнул и ударом колена отправил его под верстак. Верещагин, взревев, бросился на меня, схватил в охапку и прижал к стеллажам, стиснув ребра до скрипа и оторвав от земли. Алина все еще стояла ко мне спиной, и я увидел, как Вова Якорь, сжимая в руке обрезок толстого армированного шланга, налетел на нее сзади, замахнулся – и вдруг застыл в неподвижности. Это было так внезапно, так нелепо и странно, что я на секунду даже перестал лупить локтями по голове Верещагина, который сжимал меня, как горилла. Вова, натурально, замер, словно замороженный, с поднятой вверх рукой со шлангом, будто какой-то солдатик, и тут Алина, развернувшись, подхватила с верстака длинный разводной ключ, размахнулась и врезала ему по скуле. Вова рухнул на колени, каким-то чудом не потеряв сознание, и в попытке защититься поднял руку, по которой тут же получил еще один страшный удар ключом. Громко хрустнула, ломаясь, кость. Вова взвыл, осев на пол. Я вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что сейчас произойдет, поэтому выхватил пистолет и принялся бить им Верещагина по голове без всякой жалости и стеснения, раз, другой, третий, пока он наконец не разжал свою хватку и не повалился, ткнувшись физиономией в пол, а Алина уже замахивалась, перехватив разводной ключ двумя руками, и я в этот момент точно знал, что она собирается добить Вову, что ей уже случалось вот так добивать, это ни с чем не спутаешь, когда видишь человека в деле, – но нет, черт побери, не в мою смену.
– Стоп!!! – заорал я и наставил на нее пистолет.
Она опустила ключ, посмотрела на меня и усмехнулась. Похоже, что и оружие на нее тоже наставляли не впервые.
– Ух ты, – сказала она, – «Кольт-911», ничего себе.
Вова тихонько плакал, баюкая сломанную руку. Я подумал, что теперь он может дважды праздновать второй день рождения. Так, знаете ли, везет не каждому. В тишине зазвенело: Индеец уронил на пол обрезок арматуры, поднял руки и молча ушел за лодки.
– Где тут у вас можно выпить? – спросила Алина. – Только не в «Последнем причале».
– Есть «Светлячок и реторта», – ответил я, – но сегодня суббота и может не быть мест.
Алина положила ключ на верстак:
– Давай попробуем, вдруг повезет и для начальника уголовного розыска место найдется?
И нам действительно повезло.
«Светлячок и реторта» располагался на углу Пятого проспекта и Первой улицы, совсем рядом с Парком и набережной, во Втором микрорайоне, считавшемся пристойным и благополучным. Это был классический паб с угловым входом, стильным интерьером – темное дерево, зеленый декор, блестящая медь и латунь, – уютной обстановкой, маленькими лампами под абажурами на столах, хорошим алкогольным меню и персоналом с чистыми волосами. Соответственно, и публика собиралась тут поприличнее, которая, что бы ни произошло – война, массовое убийство или государственный переворот, – до последнего предпочитает этого не замечать.
За столами мест не было, и мы устроились на углу барной стойки. Я взял двойной виски – Алина была права, выпивка сейчас пришлась как нельзя более кстати, – а она сама заказала «блу блейзер». Я никогда о таком не слышал и был уверен, что в «Светлячке и реторте» о нем тоже не имели понятия, а потому удивился, когда молодой подтянутый усач-бармен, в белой рубашке и черном жилете, что-то смешал, поджег и принялся переливать огненные струи из одной железной кружки в другую. Я засмотрелся, да и многие тоже.
– Бурбон, вода, мед и лимон, – сказала Алина. – Все дело в приготовлении.
Мы со звоном соприкоснулись стаканами и сделали по глотку.
– Извини, что наставил на тебя пистолет, – сказал я.
– Ничего, это не в первый раз, – и она снова усмехнулась, как-то очень знакомо. – Ты тоже прости за этот спектакль, мне следовало быть сдержаннее. Кстати, тебя не удивляет, что ты вооружен в качестве табельного старым армейским «кольтом»?
Лично я ничего удивительного в этом не видел и так и сказал Алине. Тогда она начала спрашивать про мое имя: не кажется ли оно мне необычным – и нет, мне не казалось, и никому, кто мне знаком, тоже, зато ей, похоже, представлялось все удивительным: и мой пистолет, и наша больница, и то, как меня зовут. Я решил, что пора перехватывать инициативу в разговоре, и спросил, чем она занимается.
– Ну, как ты уже знаешь, я судебно-медицинский эксперт, этим и занимаюсь почти всю жизнь. Раньше работала в Петербургском бюро, а полтора года назад открыла свой бизнес, провожу частные исследования.
Я был готов поручиться, что вскрытием трупов исследования ее не ограничиваются.
– Наверняка есть еще какое-то хобби, – предположил я, – судя по тому, что ты продемонстрировала в ангаре.
– Ах, ерунда, – Алина легко махнула рукой, – так, занимаюсь немного боксом для себя.
Отправленного в глухой нокаут Свана это еще могло объяснить, но готовность раскроить человеку череп разводным ключом не относится к навыкам, вырабатываемым на боксерском ринге. Становилось все интереснее. Мы выпили еще, и я спросил:
– Ты приехала с делегацией? Просто это необычно: судебно-медицинский эксперт в составе группы инвесторов.
– Вместе, но не с ними. Я сама по себе. Просто так совпало, а Станислав Олегович, когда узнал о моем роде занятий, попросил помочь, вот и все.
– А с какой целью ты вообще прибыла на Остров?
– С туристической.
Она смотрела на меня поверх бокала, и в ее зеленых глазах плясали огненные змейки.
– Ну, а что насчет тебя? Ты не похож на человека без амбиций, который просто хочет спокойно досидеть до ранней пенсии. Как ты оказался здесь? В чем твоя история?
И опять мне показалось – нет, на мгновение возникла уверенность, что мы были знакомы, и сидели вот так же, и разговаривали. Я не из тех, кто выворачивается наизнанку при каждом удобном случае перед незнакомцами; собственно, и Алине я ничего рассказывать так и не стал. Но то ли это промелькнувшее чувство того, что не такие уж мы незнакомцы, то ли Армстронг из колонок, всколыхнувший что-то далекое и забытое, или сумасшедший день, или виски, но я стал вспоминать, почему и как приехал на Остров.
Я где-то читал, что внутренний мир человека похож на средневековую крепость: вокруг нее деревушки посада, которые сразу сдают противнику при набеге, – то, что можно рассказать любому случайному знакомому, пусть даже для него рассказ ваш будет казаться очень откровенным. Затем внешние стены, за ними внутренние, куда пускают только очень близких людей, а в центре находится цитадель, в которую и близким чаще всего вход запрещен. Если продолжить метафору, то в самом потаенном схроне моей цитадели есть тайник, где хранится кристалл памяти, на котором записана эта история. Некоторые люди берегут, как реликвию, разные вещи, какие могут показаться мелочью, хламом: выцветший бумажный цветочек, в шутку преподнесенный первой школьной любовью, елочная мишура, которой касалась дорогая рука. У меня ничего подобного не было, так что оставалось только изредка, время от времени, доставать свой волшебный кристалл и рассматривать его грани.
И вот моя история.
Моя история
Все началось четыре года назад, когда мой сокурсник Миша Эфрос пригласил меня поехать на отдых с ним и его семьей. Мы учились в одной группе пять лет, проходили практику вместе, приятельствовали, а после выпуска я пошел работать в уголовный розыск, а он по экономической части. Мы продолжали поддерживать довольно близкие отношения; Миша быстро обзавелся нужными контактами, удачно ушел со службы до того, как по нему успели назначить внутреннее расследование, и продолжал успешно решать вопросы уже в статусе гражданского лица. В последнее время по ряду известных причин решальный бизнес начал резко сдуваться, Миша немного подсдал, стал налегать больше обычного на алкоголь и от безделья, как мне показалось, чуть тронулся умом или просто приобрел страсть к постоянным рассуждениям о глобальных проблемах и философствованию, хотя по-прежнему жил с семьей в доме с бассейном, мог выглядеть прилично и не сдавался, пытаясь встроиться в какую-нибудь цепочку. Мы иногда перезванивались, изредка встречались, и в том, что он предложил составить компанию в поездке на курорт в Черногорию, ничего странного не было. Вроде бы сначала собиралась поехать какая-то подруга его жены, но потом не смогла, ну и вот – не пропадать же путевке. Я незадолго до этого второй раз развелся, детей у меня не было, так что почему бы и нет.
Был август. Мы поехали вчетвером: я, Миша, его жена Фаина и дочь Эстер, в том году окончившая десятый класс: ей предстоял последний год обучения в школе, и поездка была в том числе подарком для нее за аттестат, в котором имелась всего одна «четверка» по домоводству. Миша все время пил: оказалось, что он принадлежит к тем людям, у которых отдых заключается в постоянном употреблении и которые, отправляясь, к примеру, в морской круиз, даже не сходят на берег, предпочитая выпивку красотам Неаполя и Барселоны. На завтрак он не вышел ни разу, более или менее просыхал к обеду, потом мы с ним сидели в баре, после чего он шел в номер, и ужинали мы снова втроем. Я Мишу не осуждал, но вышло так, что мне чаще приходилось общаться с Фаиной и Эстер, чем с ним. Может, он так и задумывал, чтобы спокойно уйти в запой.
Общение выходило странным: Фаина бросала на меня взгляды с томной поволокой, приоткрывала сочные влажные губы и крутила на пальце попеременно то волосы, то цепочку с кулоном. Эстер показалась мне веселой, живой и смышленой девочкой; в семнадцать лет у нее были женственные, широкие бедра, гибкая талия, небольшая девичья грудь, а еще длинные темно-каштановые волосы и большие голубые глаза, которые оставались грустными, даже когда Эстер смеялась. На то были причины. Фаина вела себя с дочерью повелительно, громко и с удовольствием обсуждала мнимые недостатки ее фигуры: «Всегда все девочки были стройные, и только Эсти с этой своей попой, я так за нее стыдилась!» – и в первый же вечер поведала мне, что все знакомые удивляются, как у такой красивой мамы могла родиться такая страшненькая девочка. Эстер краснела и принужденно смеялась; я понимал, что всю жизнь она останется под влиянием матери, которой будет доказывать, что она хороша, но никогда не заслужит доброго слова и не станет для нее достаточно хорошей.
Впрочем, это было не мое дело.
Я не знал, симпатизировала мне Эстер тогда или нет: я был старше ее более чем в два раза, она была дочерью моего приятеля, так что я даже не думал в ту сторону. Когда мы ненадолго оставались одни, она заводила со мной разговор о работе: как я ловлю преступников? а что я делаю с ними, чтобы признались? а если нет, то тогда что? стрелял ли я в людей? – один раз посетовала, что лето почти прошло, а мы так и не покатались на велосипедах, и еще однажды спросила, считаю ли я ее красивой. Я сказал, да.
Вокруг нас крутился местный то ли инструктор, то ли аниматор по имени Марко, типичный такой южный пляжный плейбой лет тридцати, загорелый, с подкачанным торсом и удлиненными черными волосами. Он очаровал Фаину, которая немедленно стала приоткрывать свои роскошные губы, и даже пару раз посидел вместе со всеми за столом во время обеда. Мне он почему-то постоянно подмигивал, косясь то на мать, то на дочь, и на неплохом русском поддерживал разговор с Мишей о геополитике и мировой закулисе. То, что он психопат, я определил сразу, насмотрелся на них, но, к сожалению, не оценил насколько.
Как-то ранним утром, пока все спали, Эстер одна отправилась к морю: в это время действовали скидки, и покататься на аквабайке можно было всего за два евро. Я это утро хорошо помню: прозрачное небо, солнышко пока не жаркое, приятный ветерок с моря. Она оплатила байк, села, и в этот момент на сиденье сзади прыгнул Марко. Тогда Эстер еще не поняла, что это нападение: ведь это был не какой-то незнакомый левый мужик, а инструктор отеля, которого знали папа и мама. Она решила, что даже здорово будет покататься с умелым пилотом; и вот Марко обнял ее сзади, взялся за руль и направил байк в море. Неладное она почувствовала, когда он вдруг остановился и спросил, хочет ли она его поцеловать. Эстер сказала, что нет, и тогда Марко снова завел аквабайк и отвез ее на небольшой скалистый островок – его, кстати, было видно из окон отеля. Он выдернул ключи, спрыгнул на берег и еще раз спросил, не хочет ли она поцеловать его теперь, а когда Эстер опять ответила «нет», схватил ее за волосы, сунул голову под воду и держал до тех пор, пока она почти не потеряла сознание. В материалах уголовного дела такое обычно называется «подавить волю к сопротивлению». Потом он изнасиловал ее, бросив спиной на камни, и все время, пока он делал это, она плакала. Но этим дело не кончилось. Как я уже сказал, Марко был психопат, и после акта насилия, когда Эстер, полуживая от шока, лежала на камнях, у него случилась истерика: он обвинял ее в случившемся, кричал, что она его спровоцировала, после чего взял камень и принялся бить им в промежность. Удары были такими, что отбили часть клитора. Я уверен, что он в итоге убил бы Эстер там же, а потом выбросил подальше в море, но тут вдруг материализовался ее ангел-хранитель, если вы верите в такие вещи. Ангелом оказался еще один инструктор на аквабайке: он выехал поутру покататься, увидел байк рядом с островом и подплыл узнать, в чем дело. Опытный уголовник убил бы и его, но Марко был просто больным подонком, а не преступником. Он сказал, что у них кончился бензин; Эстер была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова. Наверное, этот другой инструктор подумал, что все здесь произошло по взаимному согласию, или предпочел вообще ничего не думать и не замечать, поделился бензином, и они вместе вернулись назад, причем Эстер весь путь обратно была вынуждена сидеть позади Марко и обнимать его. Он высадил ее и тут же исчез из отеля. Может показаться, что самое страшное для нее на этом закончилось, но, как по мне, нет.
Эстер кое-как добралась до номера, переоделась и остановила кровь. Ей повезло: у молодого организма свертываемость крови оказалась очень высокой, а гематомы способствовали тромбированию сосудов. Теперь нужно было решить, что делать дальше. Идти с этим к матери представлялось немыслимым, и Эстер пошла к отцу. Миша пребывал в полусонном блаженном похмелье; Эстер не смогла выговорить, что ее изнасиловали, и произнесла «чуть»: «Папа, на меня напали и чуть не изнасиловали». На это отец ответил дочери в том смысле, что не нужно связываться, это чужая страна, обращение в полицию может принести только проблемы, и вообще, все ведь обошлось?
И тогда она пришла ко мне. Не знаю почему, наверное, просто было некуда больше. Я открыл на стук в дверь, и Эстер, с рыданиями, вся в горячих слезах, бросилась мне на шею, а потом полчаса в голос рыдала в душе, пока стекающая вода с мыльной пеной перестала быть красной. Обращаться к врачам и в полицию она отказывалась категорически, и я ее понимал. Это вообще характерно, увы, для многих, если не для большинства жертв насилия, даже если тебя искалечили. Особенно если искалечили. Я напоил ее чаем, оставил ключ от своего номера и попросил предупредить родителей, что ненадолго уеду.
Оказалось, что Марко свалил поблизости, буквально в соседний курортный город. Это было несложно узнать, он сам сказал об этом кое-кому из своих коллег. Я прошелся по пляжам и барам и довольно скоро нашел его; он сначала напрягся, но я был так дружелюбен, так рад его видеть, что он расслабился, особенно когда я сообщил, что мне надоело сидеть в отеле вместе с этой скучной семейкой и желаю по-настоящему отдохнуть. Я спросил, не знает ли он, как нанять какой-нибудь недорогой домик поближе к морю, что-то совсем простое, без претензий. Разумеется, Марко знал и с удовольствием взял денег в два раза больше, чем могло стоить похожее на сарай бунгало с удобствами в виде сортира на улице и душа с холодной водой, но меня все вполне устроило, ибо место было уединенное, а два таких же соседних сарая пустовали. Я предложил вечером отметить удачную сделку, а сам сделал кое-какие приготовления. К полуночи, изрядно накидавшись текилой, Марко уже был уверен, что я его лучший друг, а потому без вопросов принял приглашение продолжить веселье в том самом бунгало с девчонками и дозой-другой того, чего нельзя называть. Тут его ожидало разочарование, ибо сознание он потерял, едва переступив порог, а очнулся совершенно голым, лежа на широком крепком столе, застеленном толстой клеенкой, с руками и ногами, прикрученными прочной металлической проволокой к ножкам того же стола. Я передал ему привет от Эстер и показал внушительный камень, заранее выбранный днем на пляже. Марко прошел все типичные в таких случаях стадии: отрицания того, что он сделал, обвинения во всем Эстер, которая, по его словам, флиртовала с ним всю неделю, попытки умолять, подкупать и просить, – но все закончилось, когда я засунул ему в рот его же трусы, замотал покрепче рот скотчем и первый раз врезал камнем по яйцам. Я опасался, что он может умереть от шока до того, как я с ним закончу, но Марко, себе на беду, оказался исключительно крепок здоровьем, так что оставался в сознании даже тогда, когда раздувшаяся, как волейбольный мяч, почерневшая мошонка лопнула, а из ран в разорванной коже полезло и потекло что-то иссиня-багровое. Темный скрюченный член едва держался на измочаленном лоскуте кожи, бедра и низ живота посинели, глаза стали красными, как помидоры, и слезы текли из них пополам с кровью. Все это время я оставался совершенно спокоен и собран, моя ярость была ледяной и голову не кружила. Через четверть часа я с некоторым сожалением отложил камень и показал Марко фотографию Эстер у меня на смартфоне: она как-то попросила снять ее на фоне моря, и тот самый островок тоже попал в кадр. Надеюсь, что он в состоянии был ее разглядеть. После этого я взял заранее подготовленную веревку, задушил его, перекусил пассатижами проволоку и осторожно спустил тело Марко со стола на расстеленное одеяло. Эмоций у меня было не больше, чем при манипуляции с манекеном на следственном эксперименте. Потом протер камень, позаботился об отпечатках на всех поверхностях, каких мог касаться, убедился, что стол не запачкан кровью, завернул труп в одеяло и перевязал веревками. Предстояла самая рискованная, но неизбежная часть предприятия. Я выволок сверток из бунгало и потащил к морю. Уже светало, дикий пляж был пустынен, и, окажись кто-то сейчас поблизости, одинокий силуэт, с натугой тянущий к воде нечто продолговатое, не остался бы без внимания. Но бог бережет дураков и пьяниц, так что ко мне он благосклонен вдвойне: я благополучно пересек берег со своей ношей, к тому же поднялся прибой, и волны, пару раз деликатно отказавшись от предложенного им дара, в итоге все же приняли его и унесли в глубину.
Через сутки после того, как Эстер появилась у меня в номере, я вернулся в отель. За обедом мы снова сидели вместе, Миша нес что-то про иллюминатов, а я ненавидел его так, как, наверное, никого в жизни. Фаина закатывала глаза и выпячивала губы, а мы с Эстер почти не сводили взгляда друг с друга.
Я не сказал ей, что сделал, и мы никогда об этом не говорили, но я точно знал, что она поняла. Вечером она даже засмеялась какой-то моей шутке, и если вам кажется это странным, то вот что: я не склонен к мистике и всему такому, но точно знаю по опыту, что, когда умирает насильник, его жертве становится легче. Точно знаю.
Моя акция обошлась без последствий, хотя всю неделю, которую мы после этого провели в Черногории, я был готов ко всему. Мой расчет был на то, чтобы успеть уехать до того, как иностранные коллеги начнут отрабатывать версию какого-то русского, с которым Марко видели в баре последний раз, и он, судя по всему, оправдался. Сначала море должно было выбросить тело: это минимум дня два или три, и то если сразу найдут. Потом бы время ушло на опознание и установление личности, а что-то подсказывало мне, что пропавшего бывшего аниматора вряд ли немедленно принялась бы разыскивать встревоженная жена. Точно так же я был уверен, что у Марко раньше уже имелись проблемы с законом: то, что он сделал с Эстер, наверняка не было единственным эпизодом, да и вообще у всей этой публики, болтающейся вокруг курортных отелей, обычно полно сомнительных связей – только на то, чтобы их отработать, ушли бы месяцы. Как бы то ни было, мы благополучно вернулись домой, а через две с половиной недели Эстер пришла ко мне снова.
У произошедшего оказались последствия, и помощи она могла попросить только у меня. Здесь и дальше нам придется прибегать к эзопову стилю, чтобы память мою не начали вымарывать черными плашками, так что обойдемся намеками и иносказаниями. Но главное тут не в подробностях произошедшего, а в том, что из всех близких людей у Эстер были только полусумасшедший отец на дешевых понтах и самовлюбленная токсичная мать.
Я помог тем, чем был должен, проводил, а потом встретил из клиники, и этот день до вечера мы провели вместе, у меня дома.
Так начались шесть месяцев безумия, самые счастливые шесть месяцев моей жизни. Я где-то читал, что любишь по-настоящему всего один раз в жизни, просто необязательно первый, и совершенное, чистое доверие и такую же любовь Эстер преподнесла мне искренне, как подарок. Наша память несовершенна, и если мы хотим сохранить в ней самое дорогое, то нужно сжать это в эпизоды и образы, чтобы, извлекая один за другим, вспомнилось все остальное. И вот я поворачиваю свой кристалл и рассматриваю его грани.
Обычно она приходила ко мне по утрам, прогуливая первые уроки, а если получалось, то и весь день: целовала меня в прихожей, стаскивала на ходу джинсы, сбрасывала одежду куда попало, что-то рассказывала, бросалась поперек на кровать, не переставая болтать, а носочки с нее я снимал сам, и они всегда были разного цвета. Иногда я ждал ее, чтобы вместе отправиться на пробежку. Она была спортивной и сильной, и на финишном ускорении мне приходилось даже стараться, чтобы не отставать, но при этом забавно неловкой в быту: все время натыкалась на что-то, наступала в лужи и врезалась в углы. У меня дома она перебила половину посуды, дважды опрокинула лампу на тумбочке у кровати и свернула со стены домофон и, смеясь, называла себя «вредитель с косичкой».
Вот еще грань: тут Эстер танцует мне японские танцы – она любила мангу и аниме, и, как ни смешно сейчас это звучит, я тоже стал их читать и смотреть, и вместо «доброе утро» писал «охаё» и выучил, что «ай шито рю» значит «я люблю тебя». Она называла меня Элиасом, а себя – Чисе, это такие персонажи из одного аниме, и считала, что мы очень на них похожи: я суровый и страшный для всех, кроме нее, а она моя девочка. Я посмотрел вместе с ней совершенно бестолкового «Берсерка», еще и хвалил, чтобы сделать приятно, и подарил очень редкую коллекционную куколку ее любимого персонажа Макима-сан из мультфильма «Человек-бензопила».
Мы редко выходили куда-то: наша связь была тайной, оба осознавали это, да и время приходилось выкраивать – мне от работы, которой не становилось меньше, а Эстер от школы. Она продолжала отлично учиться, могла даже рассчитывать на медаль, но иногда поражала незнанием элементарного: однажды мы говорили о космических перелетах, о том, зачем вообще летать к звездам, и она не вполне уверенно, но как будто бы на всякий случай спросила: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»
Это казалось мне совершенно очаровательным, как и ее непосредственность, и неловкость, и разные носочки, и родинки – три, как будто созвездие, под правым ухом, и одна крупная, высоко на правом бедре.
Мир стал какого-то жемчужного цвета, вот так это ощущалось. И продолжаться долго, конечно же, не могло.
Однажды Эстер заболела и осталась дома. С утра мы созвонились, как всегда делали, когда не встречались, и я слышал, как она капризничает и спорит: «Почему я должна мыться! Мам, где мыло?!» Днем она прислала мне кружочек: сидела в ярких заколочках, с аппетитом ела котлетку, смотрела мультики и шепотом сообщила, что ей уже лучше.
А вечером написала, что рассказала про нас маме.
Фаина своим обостренным чутьем матери, вечно ревнующей к дочери все окружающее пространство, давно понимала, что у Эстер в жизни что-то происходит, и это что-то, скорее всего, роман. Просто так оставить это было нельзя, ибо восхищение и любовь могла получать лишь она, а дочери выдавать оные только дозированно, под контролем и с разрешения, однако до поры не имела достаточно фактуры для разговора: мы были осторожны, и Фаина замечала только невинное вранье да мелкие несостыковки. Но когда Эстер, оставшись на весь день дома, то запиралась в комнате и долго говорила по телефону, то расцветала, отправляя или получив сообщение, терпение лопнуло, и Фаина приступила с расспросами. Надавить на дочь она умела не хуже, чем опытный опер на наркодилера. Шансов у Эстер не было; может быть, выдавая нашу тайну, она в глубине души надеялась на понимание, но ее сообщение о том, что секрета нет больше и мама все знает, стало последним в нашей истории. О том, что творилось после этого у них дома, чего это стоило Эстер и что ей пришлось пережить, я мог только догадываться, но уже на следующий день увидел, что заблокирован во всех мессенджерах и социальных сетях.
Через пару дней меня выдернули к начальству прямо с места происшествия: разгневанный Миша нашел какие-то старые контакты, и его заявлению о моей связи со школьницей дали ускоренный ход. Формально ничего криминального в этом не было: возраст согласия у нас наступает в шестнадцать, Эстер исполнилось семнадцать, а некоторые ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ в этом возрасте уже женятся, однако я был не в том звании и положении. Со стороны все это выглядело сомнительным, а сейчас чувствительность на такие истории повышенно болезненная. Ирония в духе времени: мне сошло с рук убийство, но не роман с семнадцатилетней дочерью бывшего друга.
Дело шло к увольнению без выслуги, но неожиданно появилась альтернатива: должность начальника отдела уголовного розыска в знаменитом Метасити. Мою кандидатуру утверждал лично Шеф: единственный раз я видел его во время нашего собеседования и спросил, знает ли он про мою ситуацию и не опасается ли репутационных издержек, принимая меня на работу. Он улыбнулся и ответил, что здесь это не имеет никакого значения. Я честно предупредил, что уволюсь, как только подойдет выслуга лет, и Шеф заверил, что это тоже не проблема. «Сколько вам осталось? Три года? Ну, их еще нужно прожить», – сказал он.
Так я оказался на Острове. Мой кристалл памяти бережно хранится в тайнике, тайник в цитадели, а цитадель укрыта за тройным кольцом стен, обнесенных рвом с крокодилами. Я редко обращаюсь к нему, и единственное, что меня связывает с ним, – это привычка проверять каждый вечер и утро, не исчез ли блок в мессенджерах.
Конец моей истории
– Ничего особенного, – ответил я. – Просто стечение личных и служебных обстоятельств.
– Я бы предположила какую-то драматическую историю любви, – сказала Алина, – и почти наверняка с девушкой, значительно тебя младше. Возможно, она манипулировала тобой, а потом бросила и разбила сердце, или ты пытался, но не смог ее спасти.
И снова этот странный взгляд, любопытный, чуть насмешливый и немного печальный.
– Неплохо для предположения, – ответил я.
– Просто фантазии, не обращай внимания. – Она небрежно махнула рукой. – Что же, какие у нас планы на завтра? Лично я собираюсь вернуться в Демидовку и закончить начатый разговор.
Я уже понял, что спорить тут бесполезно и Алина не успокоится, пока не доберется в Демидовке до того, до чего явно так хочет добраться. Однако без меня ей вряд ли бы это удалось, сколько ни размахивай она разводным ключом, поэтому я предложил компромисс:
– Согласен, но у меня есть встречное предложение: можешь устроить мне личную встречу с Шефом?
– Зачем тебе?
– Поделиться соображениями.
– Почему не хочешь сделать это через Чурилова?
– Это исключено в силу характера соображений.
Алина задумалась.
– Хорошо, – сказала она. – Днем поедем в Демидовку, а вечером, если ты все еще будешь уверен, что это необходимо, вместе отправимся к Шефу.
– Добро.
Мы еще раз чокнулись бокалами, допили и стали собираться. Я предложил Алине ее подвезти, но она отказалась, а потом прикоснулась пару раз к своим большим электронным часам на правой руке.
Я все же дождался, когда за ней приехал внедорожник с логотипом «Метафоры», уселся в свой «Чероки» и поехал домой.
Наступила ночь, и море окутало город туманом. Стало сыро и холодно, и в подъезде моей серой пятиэтажки недалеко от участка тоже было сыро, холодно и пахло котами, а в квартире к промозглому холоду одиночества примешивался запах лежалых вещей и пролитого алкоголя. Я упал на диван в своей служебной однушке, включил телевизор – по местному каналу показывали какое-то старое черно-белое кино, – налил еще виски, но не допил и одетым провалился в непроницаемый сон, похожий на глубокий нокаут, в который Алина отправила Свана.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
