— Доброе утро, дражайшие родственники, — я присела, и Татьяна тут же материализовалась рядом, наливая мне чай.
— Доброе ли? — буркнул Анатоль, не поднимая глаз. — Вчерашний вояж к Дибровым меня утомил. Эти братья чрезмерно навязчивы… Конечно, я понимаю их, ведь все стремятся быть ближе к человеку, источающему радость и волю.
— Ой, если вы это о себе, полно вам, Анатолий. Ясно ведь, что не к вам они тянутся. От вас радости, как от счетов. А воля в вас будто даже ночевать не оставалась, — я мазнула маслом булочку, наслаждаясь его аритмией, а используя замешательство… нет, даже офигевание от моей прямоты, и продолжила: — Кстати о вчерашнем… Ты так трогательно поминал папеньку. И я всю ночь думала: как же я давно не была на его могиле. В Усть-Ижоре сейчас, верно, дивные виды. Погода стоит ясная, дожди еще не размыли тракт. Нам просто необходимо поехать.
Анатолий поперхнулся чаем. Его брови взлетели ко лбу, а лицо приобрело оттенок несвежего творога.
— В Усть-Ижору? Сейчас? Когда в Петербурге вот-вот начнётся сезон культуры? И после того, как ты меня продолжаешь унижать? Натали, ты в своем уме? Это же глушь! Там мухи, воняет навозом на три версты вокруг, а взгляду не за что зацепиться. И дорога… трястись пять часов ради чего?
— Ради памяти, Анатоль. Или ты уже забыл, что у меня есть обязательства к памяти? — я посмотрела на него в упор, не переставая жевать. — Поедем завтра. Утром, пока не жарко. И, если еще раз ты назовёшь меня этим именем, я придумаю тебе такое, что ты из дома побоишься выходить!
Судя по тому, как он заёрзал на стуле, идея ему не просто не нравилась — она его пугала.
Тетушка Аглая замерла с чашкой у губ, глядя на нас поверх пара.
— Я не могу завтра, — вдруг выдал муж, восстанавливая дыхание. — И вообще, за то, как ты ведешь себя в последнее время — эти твои выходки, эти странные речи… я мог бы вообще с тобой не разговаривать. Но я человек благородный.
Он выдержал паузу, ожидая моей благодарности, но я только изогнула бровь. Пусть радуется, что я по «благородству» его не прошлась!
— И? При чём тут твое благородство и мой завод… то есть завод моего отца?
— При том, что у Лизы… то есть у Лоретты, сегодня премьера в частном театре графа Троегубова. Она в таком волнении! Мы обещали её поддержать. Нельзя бросать человека в столь сложный для творчества момент.
Лиза, значит. Та самая «птичка певчая» Лоретта с непомерным аппетитом за мой счёт.
— Театр? — я расплылась в самой медовой из своих улыбок. — Какая чудесная мысль! Я просто обязана поддержать звезду. Составим ей протекцию, поаплодируем из ложи… Я пойду с тобой. Поддержу её добрым словом, а может и советом.
Анатолий напугался и воодушевился одновременно. С одной стороны, я в театре — это риск скандала. С другой — если я там буду, Аглая Фёдоровна поймет, что я в курсе его близости с актрисой.
— Идём сегодня, а завтра — в Усть-Ижору, — отрезала я. — И я сделаю ей подарок. Лично.
— Не стоит! — Толян чуть не подпрыгнул. — Подарки актрисам — это тонкое искусство. Ты в своей… э-э… прямолинейной деревенской манере можешь обидеть чувствительную натуру! Лучше передам я. От нашего общего имени, разумеется.
Я с наслаждением наблюдала, как он корчится, пытаясь спасти остатки своего далеко не тайного романа. Тётушка Аглая следила за нами, затаив дыхание, и в её глазах я снова увидела что-то похожее на весёлую искру. Ей все это очень нравилось!
Вечер в особняке Троегубова обещал быть «томным». Оказалось, что театр этот — место для избранных, где сплетен больше, чем репетиций. Татьяна снова воевала с моими волосами, пытаясь соорудить нечто среднее между «скромной женой» и «гордой дворянкой». Я же настояла на каблуках, хоть они добавляли не больше пяти сантиметров, и платье цвета спелой сливы, которое делало меня подозрительно похожей на опасную женщину. Когда мы с Татьяной спустились в холл, Анатолий уже нервно потирал перчатки. Он окинул меня взглядом и, кажется, стал ещё на пару сантиметров ниже.
— Натали, ты… ты сегодня слишком заметна, наша задача оставаться немного в тени, — пробормотал он.
— Это чтобы ты меня в толпе не потерял, дорогой, — парировала я.
И тут из тени своих покоев вышла Аглая Фёдоровна. На ней было чёрное строгое платье и накидка из из меха соболя.
— Я еду с вами, — спокойно произнесла она, застёгивая брошь. — Я ещё не слышала эту вашу… Лоретту. Хочу лично убедиться, что Анатоль не зря тратит семейное время на это «искусство».
Да, если мне на его «семейное время» начхать, то вот денежки моего папеньки меня сильно тревожат.
У мужа задёргался глаз. Кажется, поездка в театр перестала быть для него приятным свиданием и превратилась в инквизицию на выезде. А я… я едва сдерживала смех.
— Ну что ж, — я огладила ладонями высокую прическу, — вперёд, дорогие мои, нас ждет великолепный вечер в кругу семьи. Да ещё и приобщение к прекрасному!
Глава 10
К особняку Троегубова мы подкатили, когда солнце уже начало лениво плавиться, окрашивая небо в цвета персикового варенья.
Граф, человек широкой души и такого же размаха трат, решил, что стены его дома слишком тесны для высокого искусства, и устроил театр прямо в саду.
— Ну, господа, готовьтесь к возвышенному, — съязвила я, выходя из кареты. Аглая Фёдоровна окинула меня коротким, но выразительным взглядом. В её арсенале это означало: «Помни о приличиях, даже если нас заставят слушать хор лягушек.». Сама тётушка сегодня была в чёрном шёлке, строгая и монументальная, как гранитный постамент.
Пока мы шли по аллеям сада, я заметила удивительную вещь: публика расступалась перед ней, как воды Красного моря перед Моисеем. Дамы приседали в реверансах с такой поспешностью, будто боялись, что Аглая Фёдоровна испепелит их за недостаточно глубокий наклон.
Сад графа Троегубова этим вечером напоминал декорацию к фильму, на который у продюсеров было слишком много денег и мало чувства меры. Сотни свечей в разноцветных фонариках раскачивались на ветвях старых лип, создавая иллюзию гигантских светлячков, решивших устроить здесь свой съезд. Воздух был пропитан ароматом цветущего жасмина, свежескошенной травы и, конечно же, сплетен.
Сам хозяин дома, Андрей Ильич Троегубов — мужчина с лицом доброго, но обильно пропитанного хересом бульдога — выбежал навстречу, сияя лысиной.
Когда величавую Аглаю Фёдоровну, сияющего, как начищенный грош, Анатолия и меня, старающуюся не споткнуться о собственный подол, усадили в первый ряд, я почувствовала, как социальная гравитация в этом секторе сада резко усилилась. Наши кресла, обитые вишневым бархатом, стояли на густой траве так вызывающе, будто они были не мебелью, а командным пунктом. И едва тётушка опустила своё августейшее тело на сиденье, как началось...
— Аглая Фёдоровна, душа моя, — пропел голос, в котором патоки было больше, чем в кондитерской.
К нам, едва не задевая пышными рукавами мои острые колени, подплыла массивная дама в платье цвета «испуганной нимфы». Я не знала на самом деле, как выглядит этот цвет, но мне он представился именно таким – блёклым, словно ткань, раньше бывшая розовой, выгорела на солнце.
Это была генеральша Сипягина — женщина, чьи сплетни в Петербурге имели силу судебного приговора. За ней, как хвост за кометой, семенила свита из двух бледных девиц и худосочного мужа, который держал шляпу так, словно это была чаша для сбора подаяний.
Я почти фыркнула на память Насти, которая прорезывалась совсем не там, где было нужно. Вот сейчас, допустим, информация о генеральше появилась вовремя. Я могла бы этого и не знать, а вот поди – получите и пользуйтесь!
Я наблюдала за лицом Аглаи Фёдоровны. Ни один мускул не дрогнул. Она лишь слегка, едва заметно склонила голову — ровно на два миллиметра. Это был жест такой эпической снисходительности, что я невольно восхитилась.
— Софья Петровна, — голос тётушки прозвучал как хруст подмерзшего наста. — Я вижу, ваш портной в этом сезоне решил сэкономить на чувстве меры? Столько кружев... вы не боитесь запутаться в них и взлететь?
Генеральша, которая только что сияла, мгновенно приобрела оттенок вареного рака. Она неестественно рассмеялась, прикрывая веером нижнюю челюсть.
— Ох, Аглая Фёдоровна, шутница вы! Но я так рада, так рада вас видеть...
Она не была рада. Она была в ужасе. Она кланялась, пятилась и бормотала какие-то любезности, пока не скрылась в толпе, облегченно вытирая лоб кружевным платком.
Следом потянулась кавалькада щеголей. Молодые люди в тугих воротничках, которые заставляли держать головы так, словно они балансируют на грани обморока, подходили один за другим. Красавчик штабс-ротмистр, кажется, один из тех, кто вчера у Дибровых заглядывал в рот Анатолию, склонился перед Аглаей в таком глубоком поклоне, что я побоялась: сейчас его спина разломится пополам.
— Сударыня, ваш визит превращает вечер Троегубова в историческое событие, — выдохнул он, преданно глядя старухе в глаза. Аглая Фёдоровна окинула его взглядом опытного мясника, оценивающего тушу.
— Ваш отец, кажется, всё ещё в долгах у государства, голубчик? — тихо, почти ласково спросила она. — Передайте ему, что я справлялась о его здоровье. И о его поместьях.
Юноша побледнел настолько, что стал прозрачным. Он пробормотал что-то нечленораздельное и испарился — только его и видели. Я сидела, наблюдая этот парад унижения, и мой внутренний историк начал бить в набат. В голове крутилась мысль: «Настя, ты вляпалась.».
До этого момента я воспринимала Аглаю Фёдоровну как строгую властную тётку из анекдотов. Старую грымзу, с которой можно повоевать за право носить каблуки. Но сейчас, видя, как перед ней дрожат здоровенные мужики и светские львицы, я осознала масштаб катастрофы. Это было не просто уважение. Это был инстинктивный ужас жертвы перед хищником, который знает о ней всё. От состояния банковских счетов до того, с кем их бабушка согрешила в 1790-м году.
«Это ведь мне сильно не на руку, — лихорадочно соображала я, машинально кивая какой-то проходящей мимо баронессе. — Если она хозяйка не только в доме, но и в умах половины Петербурга, то её связи тянутся гораздо дальше, чем мой ум. У неё руки длинные. Ох, какие длинные...».
Я покосилась на Анатолия. Тот сидел с видом наследного принца, купаясь в лучах чужой славы. Глупец. Он даже не понимал, что все эти поклоны, адресованные ему, как племяннику графини — лишь аванс. И если тётушка решит, что он больше не в её милости, его растопчут в тот же вечер, не дослушав даже первого акта оперы.
«Так, Настя, стоп! — приказала я себе. — Кидаться в бой прямо сейчас — это самоубийство. Я мечусь, как слепой котёнок в лабиринте с минами. Один неверный шаг, одна попытка открытого шантажа Анатолия — и Аглая раздавит меня просто между делом, за утренним шоколадом. Пока мне нужно поумерить пыл. Стать тенью. Стать настолько полезной и неопасной для неё, чтобы она позволила мне съездить в Усть-Ижору. Нужно выяснить, что именно она держит в рукаве. На чём держится её власть? На деньгах? На тайнах? На страхе?».
Мои раздумья прервал сам хозяин дома, граф Троегубов. Он подошёл к нам весь какой-то суетливый, пахнущий табаком и вином.
— Аглая Фёдоровна, всё готово! — он потёр руки. — Мы организовали всё в саду, раз погода позволяет. Воздух, как парное молоко! Моя протеже Лоретта... вы будете в восторге!
— Надеюсь, Андрей Ильич, что ваш восторг и мой имеют одни и те же основания, — проговорила Аглая, постукивая веером по колену. — А не только тот факт, что девица молода и манка.
Троегубов сконфуженно икнул и задком-задком ретировался в сторону кулис. Я огляделась. Сад был заполнен до отказа. Люди рассаживались на стульях, шепчась и поглядывая на наш первый ряд. Между деревьями зажглись дополнительные огни, освещая сколоченный из свежих сосновых досок помост. Тяжёлый занавес лениво покачивался на вечернем ветру. Это было странное сочетание: дикая природа русского сада и натужная театральность.
На деревьях висели корзины с цветами, украшенные кружевными и атласными лентами. Тогда в частных театрах обожали ставить либо легкие французские водевили про неверных жен и хитрых слуг, либо перепевки модных опер Россини. Судя по серьезному лицу Анатоля, сегодня планировалось нечто «высокое».
Оркестр, спрятанный где-то за кустами сирени, выдал первую, довольно скрипучую ноту. Зрители замерли. Занавес, дёргаясь, пополз в стороны, открывая декорацию, призванную изображать античный храм, но больше напоминающую беседку в усадьбе средней руки.
Сегодня давали что-то до боли классическое — «Севильского цирюльника», но в какой-то очень авторской, «троегубовской» обработке. И вот, наконец, на сцену выпорхнула та самая Лоретта. Я невольно подалась вперед, чтобы рассмотреть «соперницу».
Боже мой! Если бы я увидела её в моем времени, я бы решила, что это косплей на розовую зефирину. Маленькая, круглая, как свежеиспеченная булочка, она выкатилась на сцену в платье, которое явно было ей тесно в районе корсажа. Вздёрнутый носик, губки бантиком, круглые щёчки... Она выглядела как перекормленный ангел с картин Рубенса, которому забыли приклеить крылья. Ей было на вид лет тринадцать-четырнадцать, хотя, скорее всего, возраст скрывали слои белил.
— Она же выглядит так, будто ей сейчас принесут тарелку каши и отправят спать, — прошептала я самой себе под нос.
Но стоило ей открыть рот, как все мои эстетические претензии померкли перед акустическим ужасом. Лоретта определённо считала себя сопрано, но её голос был похож на свист проржавевшего чайника, который отчаянно пытается имитировать флейту. Она брала высокие ноты с таким натужным визгом, что у меня, будь я в своём прежнем теле, начали бы вибрировать пломбы.
Фальшь была такой густой, что её можно было резать ножом. Я скосила глаза на мужа и едва не расхохоталась. Анатолий превратился в натянутую струну. Он подался всем телом вперёд, вцепившись в подлокотники стула так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза блестели влажным нездоровым блеском, а дыхание стало частым, будто он сам только что пробежал версту.
Затем я посмотрела на Аглаю Фёдоровну. Надежда на адекватность этого семейства ещё оставалась. В итоге мой внутренний критик ликовал. На лице старушки застыла такая гримаса отвращения, что никакой покерфейс не мог её скрыть. Она морщилась при каждой «петушиной» ноте. В эти моменты я готова была её расцеловать — мы были едины в этом музыкальном аду.
Я наклонилась к самому уху мужа, обдав его ароматом своих духов и ядовитого сарказма:
— Ты это… смотри, сознание не потеряй от искусства и тяги к нему. Держись за стул покрепче, а то вот-вот свалишься к ногам своей примадонны. Негоже графу в траву падать, когда на сцене такое… дарование.
Анатолий вздрогнул, медленно повернул ко мне лицо, искажённое бешенством.
— Ты… ты… — он зашипел, не находя слов. Его ненависть была почти осязаемой, холодной и липкой.
— Я — твоя жена, любуйся, — мило улыбнулась я.
В этот момент терпение Аглаи Фёдоровны лопнуло. Оно не просто закончилось, оно сдетонировало.
— Мы едем домой. Сейчас же! — голос тётушки прозвучал неожиданно громко в паузе между ариями. Она решительно встала, расправляя свои шелка. Лоретта, которая как раз готовилась выдать очередной убийственный для ушей пассаж, замерла.
Мы сидели в первом ряду, прямо перед её носом, и наше массовое дезертирство невозможно было не заметить. Бедняжка сбилась, её глаза округлились, и, пытаясь спасти положение, она выдала звук такой чистоты и мощи, что ближайшая стайка воробьев осыпалась с дерева в обмороке. Голос сорвался на визг мартовской кошки, которой наступили на хвост.
— У меня сейчас кровь пойдет из ушей, — во весь голос заявила Аглая Фёдоровна, шагая вдоль ряда. Ей было абсолютно плевать на то, что она загораживает обзор всему Петербургу. Она шла, как ледокол «Ленин», и никто, слышите, никто! не посмел даже пикнуть «тише!».
Анатоль замер на секунду. Между преданностью пухлой певице и страхом перед тётушкой победила вековая привычка подчиняться сильным. Он вскочил, бросив на сцену последний, полный отчаяния взгляд, и почти бегом бросился догонять нас. Мы уже почти дошли до кареты, когда нас настиг запыхавшийся граф Троегубов. Его лицо было цвета перезрелого томата.
— Аглая Фёдоровна! Душа моя! Что случилось? Почему вы покидаете нас в самый разгар триумфа? Неужели ветерок? Или… — он замялся.
Тётушка обернулась. Она не удостоила его даже гневом, только фактом:
— Потому что это ужасно, Андрей Ильич. Это просто отвратительно! У меня слишком тонкий слух для подобных… экспериментов над человеческой природой. Но ваш сад, как всегда, идеален, и жасмин в этом году превосходен. Я заеду к вам на днях, не подумайте, что я поменяла к вам отношение. Доброй ночи!
Она захлопнула дверцу кареты с таким звуком, будто поставила точку в конце предложения. Домой мы ехали в гробовой тишине. Анатоль забился в угол кареты, глядя в окно на проплывающие тени деревьев, и я чувствовала, как от него исходят волны бессильной злобы. Аглая Фёдоровна сидела прямо, прикрыв глаза, и только едва заметное движение губ выдавало, что она, возможно, читает молитву о спасении своих барабанных перепонок.
Когда мы вошли в дом, никто не сказал ни слова. Ни «спокойной ночи», ни «спасибо за вечер». Каждый разошёлся по своим комнатам, как солдаты после проигранного сражения. Но, заходя в свою спальню, я улыбалась.
Глава 11
Ночь опустилась на Петербург, но сна не было ни в одном глазу. Я лежала в своей огромной, похожей на дрейфующий айсберг кровати, и в ушах всё ещё звенел невыносимый ультразвук «булочки» Лоретты. Боже, если это — будущее русского оперного искусства, то я официально заявляю: «соловьи» в моём времени поют лучше даже под автотюном.
Татьяна, сноровисто порхая вокруг меня, поправляла одеяло, подтягивала подушку повыше. Я поняла, что ей чего-то надо.
— Ох, барыня, вы прямо как после боя, — проворковала Татьяна, бережно принимая из моих рук кружку с водой, которую я не просила и взяла исключительно по причине задумчивости. — И лицо на вас такое... сурьёзное. Нешто певичка так расстроила? Пустяшное дело, барин наш всегда на голос был слаб, ему бы что погромче, да чтоб в рюшах побольше.
Я посмотрела на неё через зеркало. Татьяна была ходячей энциклопедией этого дома, его «Википедией» на крепостном праве. В её голове хранились такие файлы, которые могли бы обрушить не один министерский кабинет.
— Татьяна, оставь певичку. С ней всё ясно — типичный продукт отсутствия вкуса и избытка калорий, — я устало потерла виски. — Меня другое занимает. Весь вечер у Троегубова люди вели себя так, будто мимо них проносят святые мощи вперемешку с бочкой пороха. И всё это касалось Аглаи Фёдоровны. Рассказывай. Почему её так... уважают? И не вздумай отделываться общими фразами про «строгий нрав».
Служанка замерла с гребнем в руках. В её глазах промелькнул азартный блеск — информационный голод был общим недугом всех веков. — А вы про Лоретту эту расскажете? — хитро прищурилась она. — Говорят, она в театре-то не только поет, но и ногами эдак... непотребно машет? Барин-то наш совсем голову потерял?
— Как только ты мне всё детально распишешь, дорогая, я тебе в лицах эту Лоретту изображу. С кашлем и выпадами, — пообещала я, усаживаясь поудобнее и подтягивая одеяло к подбородку. — Начинай.
Татьяна присела на край низкой скамеечки, заговорщицки понизила голос и начала, предварительно оглянувшись на дверь, будто за ней стоял сам апостол Петр.
— Ну так вы ведь... а-ааа! Вы не помните. И это тоже... беда. Ведь Аглая Фёдоровна — она не просто графиня. Она — Тень.
— Тень чего? — уточнила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Тень самой Государыни Императрицы Александры Фёдоровны! — торжественно прошептала Татьяна. — Они ведь с малых лет вместе, барыня. Когда ещё наша Государыня приехала из своей Пруссии принцессой Шарлоттой, совсем еще девчушкой, не знающей ни слова по-нашему, Аглая Фёдоровна была к ней приставлена. Они вместе в прятки в Гатчине играли, вместе слёзы лили над письмами... Аглая-то была взрослой уже. И стала первой фрейлиной, самой что ни на есть любимой.
Я замерла. В голове мгновенно всплыли лекции по истории Николаевской эпохи. Александра Фёдоровна — женщина удивительной красоты и хрупкости, супруга Николая I. Император обожал её, боготворил, хотя это не мешало ему заводить многолетние связи с фрейлинами вроде Варвары Нелидовой.
— И что, до сих пор дружат? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично.
— А как же! — Татьяна всплеснула руками. — Аглая Фёдоровна хоть и живёт в своём доме, да в Зимний вхожа по первому зову. Говорят, Государыня без её совета ни одного наряда не выберет, ни одной милости не подпишет. Император наш, Николай Павлович — мужчина суровый, дела государственные за мужскую обязанность держит, женщин к политике не пускает. Но Александра Фёдоровна... она ведь как? Улыбнется, словечко замолвит за кого, гнев мужа смягчит. А кто ей это словечко в ухо вложит? То-то и оно — Аглая Фёдоровна.
Я поняла, что у меня медленно отвисает челюсть. Теперь всё сходилось. Пазл сложился с таким щелчком, что искры из глаз посыпались. Вот почему Дибровы на ужине буквально выпрыгивали из штанов, обхаживая моего никчёмного муженька. К этой акуле и на коленях не подползёшь, а через фанфарона-племянника можно и на тётушку повлиять. Только вот уверена: ничегошеньки он не говорит тётке и не просит ни за кого, потому что знает – на неё где сядешь, там и слезешь. Но пользуется этим с размахом.
— Значит, она — серый кардинал в кружевах, — пробормотала я. — "Godmother" петербургского разлива.
— Не знаю, кто такой этот кардинал, — продолжила Татьяна, увлекшись процессом, — но рассказывают, что Аглая Фёдоровна нрав свой ещё оттуда, от двора, вынесла. При Александре Фёдоровне ведь порядок какой? Строгость! Чтобы каждый этикет знал, чтобы шелка хрустели, а лица были как из фарфора. Малейшая оплошность — и фрейлину вон, в деревню без приданого. Отношения у них тонкие: Государыня вроде и дистанцию сохраняет, а сама Аглае все свои печали поверяет. Про увлечения Николая Павловича все знают и про Нелидову эту... Да только Императрица гордость выше всего несёт. Лицо держит! И Аглая ей в том первая помощница. Она, как верный пёс, на страже репутации двора. Потому её и боятся посильнее всякой холеры. Обидишь Аглаю — считай, плюнул в сторону трона.
Я почувствовала, как меня прошибает волна холодного пота. Мой план с заводом в Усть-Ижоре вдруг показался мне детской песочницей на краю вулкана. Я-то думала, что борюсь с ленивым мужем-абьюзером. А на самом деле я нахожусь под присмотром у женщины, которая была соавтором атмосферы самого блестящего и беспощадного двора Европы. Каждый мой шаг, каждый дерзкий ответ, каждая попытка проявить самостоятельность — это для неё не просто бунт племянницы, это вызов Системе. Она ведь лично следит за репутациями!
Александра Фёдоровна сама была посажёной матерью на свадьбах своих фрейлин, приданым их обеспечивала, но и за моральным обликом следила, как инквизитор.
«Настя, ты влипла, — констатировал мой внутренний голос. — Твой муж — это всего лишь марионетка. Настоящая угроза — старуха в чепце, которая сейчас, возможно, пишет письмо Государыне о том, что Настасья внезапно обрела опасную остроту языка, а любовница племянника оказалась пустышкой, как он сам.».
— Теперь про Лоретту, — напомнила Татьяна, выводя меня из оцепенения. — Что там, в театре-то?
Я заставила себя усмехнуться, хотя хотелось забиться под кровать.
— В театре, Танюша, был цирк. Представь себе булочку. Очень сладкую, очень жирную, которую перевязали розовой ленточкой. И эта булочка вдруг начинает издавать звуки, похожие на визг пилы, которой пытаются распилить ржавый гвоздь. Это Лоретта. Она пела что-то из итальянцев, но так, что у птиц в саду случился нервный срыв.
Татьяна хихикнула, прикрыв рот рукой.
— А барин наш что?
— А барин наш сидел, подавшись вперёд, и ловил каждый этот визг, как манну небесную. У него глаза блестели так, будто он не певицу слушает, а считает прибыль от продажи всех зеркал Петербурга. Слюна разве что не капала.
Тяга моего мужа к этому типажу — пухлого ребёнка лет тринадцати с губками-бантиками — начинает меня серьезно пугать с точки зрения психиатрии. Я вспомнила реакцию Аглаи на это «искусство». Её лицо, которое она даже не пыталась спрятать. Ей было физически больно это слушать. Она, видевшая лучшие оперы Европы, должна была сидеть в саду Троегубова и потреблять эти музыкальные отбросы только ради того, чтобы её племянник потешил свое эго?
— Ох, барыня, — вздохнула Татьяна, задувая лишние свечи. — Опасно это... ну… что вы начали с ними ругаться открыто. Племянника наша хозяйка ой как любит!
— А ты откуда… знаешь столько? Про двор, про Императрицу? — вдруг поняла я, что именно в рассказе прислуги меня коробило – её полная, будто историческая, какая-то профессиональная осведомлённость.
— Обучения я не проходила, а уши у меня есть, Настёна. И память такая, что если при мне письмо прочитают, я могу слово в слово его повторить! Ты ведь и сама много раз этим пользовалась, — перешла вдруг Татьяна на «ты», но меня это не беспокоило. Открывалось ещё одно очень важное знание: мы были в очень близких отношениях со своей служанкой. И она, наконец, поверила, что хотя у меня проблемы с памятью, но это — я. Что она думала до этого момента, я не знаю. Наверное, что в меня вселился бес!
— Я научу тебя и читать, и писать, милая моя, — улыбнувшись, сказала я и почувствовала, как веки наливаются свинцом. — Завтра начнём. Торопиться нам теперь нельзя. Будем прощупывать почву сантиметрами… нет, миллиметрами будем….
Глава 12
Когда Татьяна ушла, я долго лежала в темноте, слушая, как где-то в глубине особняка бьют часы. Картина прояснилась, но стала во сто крат опаснее.
«Кидаться в бой сейчас — значит совершить самоубийство, — решила я. — Надо поумерить пыл. Стать тише воды, ниже травы... на время. Нужно выяснить, кто ведет дела отца. Стряпчий. У него ключи ко всему. И ехать в Усть-Ижору надо под таким соусом, чтобы даже Аглая не заподозрила неладное».
— Ну что ж, Аглая Фёдоровна, — прошептала я в темноту. — Вы были фрейлиной Императрицы. А я была историком, знающим о вашем времени куда больше, чем сама Императрица! — прошептала я себе под нос и провалилась в сон.
Проснулась я со вполне проработанным решением: пора завязывать с образом «саркастичной попаданки на каникулах» и включать «режим снайпера»: учитывать все детали и попадать в цель с первого выстрела! Вчерашнее осознание того, что тётушка Аглая не просто вредная родственница, а чуть ли не правая рука самой императрицы, резко охладило мой пыл. Играть в «кто тут самая дерзкая» с человеком, который может стереть тебя в порошок одним движением брови — так себе стратегия.
Пока Татьяна привычными движениями затягивала на мне корсет — клянусь, я когда-нибудь изобрету эластичный лифчик и стану богатейшей женщиной империи — я решила начать свою маленькую реформу образования.
— Танюша, — небрежно бросила я, разглядывая в зеркале свои бледные плечи. — Сегодня после завтрака и до обеда у нас будет урок. Я научу тебя читать.
Гребень выпал из рук Татьяны с таким грохотом, будто я только что призналась в желании свергнуть Николая Павловича. Она уставилась на меня расширенными от ужаса глазами и, кажется, даже забыла дышать.
— Барыня! Настасья Павловна, голубушка! За что вы меня так? — она едва не рухнула на колени, судорожно крестясь. И куда делся язык, которым она вчера вполне сносно описывала жизнь императорского двора? — Мозги-то у меня холопские, куды мне буквы эти… Они ж, как пауки на бумаге, только кусаться и умеют! Не погубите, барыня, грех-то какой! Ежели кто узнает, засмеют! Скажут: Танька-то грамотницей заделалась, в господа лезет!
— Встань, юмористка, — я закатила глаза, пытаясь сдержать смешок. — Никто тебя не погубит. Грамота — это не проклятие, а возможность не дать себя обмануть. Ты же хочешь знать, что в записках, которые тебе курьеры передают, написано? Или хочешь всю жизнь по картинкам гадать? А нам с тобой ещё жить и жить надо. Ты – мои глаза и уши! Мы им не скажем, что ты грамоту разумеешь, а по дому куда больше знать будешь!
— Дык… — Татьяна шмыгнула носом, всё ещё подозрительно косясь на стоящую на столике чернильницу, словно та была порталом в ад. — А вдруг я от этого… ум свой растеряю? Говорят, от книжек голова пухнет и очи слёзнут.
— У меня не опухла же? — я иронично изогнула бровь. — Всё, вопрос закрыт. Будешь складывать слоги, пока не научишься. Это мой приказ.
Татьяна вздохнула так тяжко, будто я приговорила её к каторге в Сибири, и продолжила делать прическу. Но руки её заметно дрожали.
Завтрак проходил в торжественном молчании, прерываемом лишь звоном серебра о фарфор. Атмосфера была такой напряжённой, что казалось, ткни вилкой в воздух и посыплются искры. Я молчала, старательно размазывая масло по тосту. Вчерашний театральный позор висел над столом невидимым розовым, как перья у Лоретты, облаком. Аглая Фёдоровна ела медленно, с тем самым ледяным достоинством, которое заставляло официантов бледнеть. Она то и дело бросала на нас с Анатолием пронизывающие взгляды, словно рентгеном просвечивая наши грешные души.
Анатолий не выдержал долгого молчания. Его натура требовала реванша.
— И всё же, думаю, мы зря так… с Лореттой, тётушка, — выдавил он, наконец, не поднимая глаз от тарелки. — Она очень талантлива, истинное дарование! А вчера… ну, нервность, софиты, публика взыскательная… это просто не позволило ей собраться.
Я чуть не поперхнулась чаем. Боже, он серьезно? Лоретта вчера пела так, будто резали недокормленную свинью! А он называет это «нервностью»?
Аглая Фёдоровна аккуратно отложила приборы. В столовой мгновенно стало тише, чем в склепе.
— Я больше о ней слышать не хочу. Ни слова, — голос её был спокойным, но в нём звенела сталь, способная перерубить рельс. — Эта девица — оскорбление для ушей и вкуса. И если я узнаю, Анатоль, что ты посещаешь подобные вертепы… или, упаси небо, продолжаешь поддерживать эту… «музыкалку», я вычеркну тебя из своего завещания. Тотчас же.
Лицо Анатолия пошло пятнами. Он открыл было рот, как выброшенная на берег рыба, и тут же его захлопнул. Его физиономия скукожилась, превратившись в такую недовольную мину, какие выдают только капризные четырнадцатилетние подростки, когда им запрещают играть в приставку.
Я замерла, надеясь, что он сейчас сорвётся и устроит скандал — это было бы мне на руку. Но, к моему великому сожалению, он сдержался. Только вилка в его руке жалобно звякнула о край тарелки. Пора было вступать мне.
— Мы посетили мероприятие, как ты и хотел, Анатолий, — начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и мягко. — Тётушка была добра, и мы отдали дань «искусству». А теперь всё же пора подумать о делах земных. Нужно ехать в Усть-Ижору. Пора навестить могилы моих родителей и узнать, наконец, как идут дела на заводе. Погода стоит хорошая, размытых дорог пока нет — лучше момента не найти.
Анатолий фыркнул, даже не удостоив меня взглядом.
— Вот и езжай в свою Тмутаракань, — бросил он, пренебрежительно махнув рукой. — Меня не нужно высылать из Петербурга в самый разгар сезона. Тут выставки, приёмы, новые постановки… А ты предлагаешь мне сидеть в глуши и смотреть, как сохнет грязь? Увольте! — он глянул на тётку даже с некоторым вызовом, мол, буду стоять до последнего. Но та вообще не отреагировала на его истерику.
— Значит, мне придётся ехать одной, — тихо ответила я.
И в этот момент произошло нечтостранное. Я просто хотела манипулировать им, но как только слова о могилах и Усть-Ижоре сорвались с губ, реальность вокруг меня словно дрогнула. Чужеродная память Насти, обычно дремавшая где-то в глубине, вдруг рванула на поверхность.
Перед глазами всплыла картинка: небольшой уютный одноэтажный особняк с мезонином. Вокруг него бушует море сирени — густой, пахучей, лиловой. Беседка во французском стиле, где тонкая паутина белых штор лениво качается на ветру, приоткрывая простой пейзанский натюрморт со столиком, накрытым для чая. И старое кладбище на окраине поместья, где под сенью вековых лип стоят рядом два простых, почерневших от дождей, но аккуратно отесанных камня…
В горле встал ком. На глаза совершенно бесконтрольно накатили слёзы. Я почувствовала ту самую тихую нежность и невыносимую тоску, которая принадлежала не мне, но теперь пронзала моё тело насквозь.
— Поезжай, Анастасия, — неожиданно мягко произнесла Аглая. Я подняла глаза и увидела, что она внимательно смотрит на моё лицо. — Проведай могилы. Это богоугодное дело. А я тут пока решу вопрос с этой Лореттой и прочими современными певичками. Петербург должен быть избавлен от бездарности.
— Спасибо, тётушка, — выдохнула я и сама удивилась, как естественно это прозвучало. Я поняла, что мой язык сам выбрал это обращение. Видимо, настоящая Настя всегда её так называла.
Старуха, увидев мои слёзы, окончательно успокоилась: я снова стала той самой понятной, вечно заплаканной и ущемлённой племянницей. Прекрасно. Пусть считает, что я еду плакать над надгробиями, а не проводить аудит кирпичного бизнеса.
Решили, что я выезжаю через два дня вместе с Татьяной. Аглая пообещала отправить человека вперед, чтобы к нашему приезду в доме подготовили комнаты и протопили печи. Радости моей не было предела! Наконец-то я покину этот душный особняк, где каждый шаг регламентирован правилами, и смогу разобраться, что же мне досталось в наследство.
Весь оставшийся день я провела в «мучениях» Татьяны. Мы заперлись в моей комнате, и я заставила её водить пальцем по листу бумаги, на котором крупно вывела буквы.
— Т — это первая буква твоего имени. Посмотри, она похожа на молоток, — объясняла я.
— И то правда, барыня, — вздыхала девушка, вытирая пот со лба. — Тюкнет — и голова пустая.
Но, к моему удивлению, Татьяна не наврала о своей какой-то очень уж продвинутой памяти. Она оказалась невероятно способной. То ли страх подстёгивал, то ли природная смекалка, но она схватывала всё моментально. К вечеру она уже не просто узнавала буквы, но и начала складывать их в слоги.
— А теперь напишем самую важную фразу одного очень хорошего времени, — я хитро улыбнулась и вложила ей в руку перо, придержав запястье.
Мы медленно вывели на бумаге первые буквы.
— Читать умеешь? — спросила я, когда мы закончили. Татьяна сосредоточилась, шевеля губами. Глаза её то сужались, то расширялись.
— М-а… м-а… ма-ма, — прошептала она, и вдруг её лицо осветилось таким восторгом, будто она увидела ангела. — Мама! Барыня, это же «мама»! Мама мы-ла… ра-му! Мама мыла раму!
Она вскочила с места, прижимая листок к груди.
— Я сама! Сама написала! И сама прочла! — она смеялась и плакала одновременно, забыв о всяком этикете. — Господи, барыня, да я ж теперь… я ж теперь как человек настоящий! Я ж теперь всё могу!
Глядя на её искреннюю радость, я почувствовала, как на душе становится тепло. Пусть «мама мыла раму» — это привет из моего советского букваря, но здесь, в 1830-м году, эти простые слова стали для крепостной девчонки настоящим гимном свободы.
— Это только начало, Танюша, — улыбнулась я. — На заводе в Усть-Ижоре нам понадобятся люди, которые умеют считать не только на пальцах. Я смотрела в окно на закатное солнце и знала: через два дня начнётся моя настоящая новая жизнь.
Глава 13
Последние два дня перед отъездом превратились в некое подобие религиозного экстаза, смешанного с тяжелой атлетикой. Моя верная горничная, которая еще недавно крестилась при виде чернильницы, теперь не выпускала из рук клочок бумаги и огрызок карандаша. За это короткое время она, проявив поразительную цепкость ума, которую веками подавляли барщиной, выучила дюжину букв.
— Барыня, глядите! Глядите же! — шептала она восторженно, когда мы сидели в моей комнате вечером. Её палец, огрубевший от работы, но сейчас дрожащий от волнения, медленно выводил на бумаге: «ДОМ». — Д-о-м... Это ж надо! Три закорючки, а целое здание поместилось!
Когда я научила её писать «ТАТА» (она так сокращала своё имя), Татьяна и вовсе расплакалась. Она смотрела на эти буквы так, будто они были святыми мощами. Для неё это не было просто навыком — это было обретение голоса. Она теперь могла оставить след в мире, который раньше её не замечал.
— Теперь, ежели я умру, — шмыгнула она носом, — на доске моей напишут, кто я была. Не просто «раба Божия», а Татьяна. С во-о-от такой буквой «Т» в начале!
Я улыбнулась, глядя на неё. Кто бы мог подумать, что я буду чувствовать себя просветителем-миссионером, спасающим одну конкретную душу от тьмы неграмотности.
Выезд назначили на раннее утро, когда Петербург ещё только потягивался в своих серых туманах. Когда я вышла к карете, у меня едва не отвисла челюсть.
— Татьяна, мы едем в Усть-Ижору на пару дней или планируем основать там новую колонию? — я указала на гору сундуков, коробок и узлов, которые слуги пытались втиснуть в карету и закрепить на крыше.
— Ох, барыня, так ведь надобно! — запричитала она, поправляя шаль. — А ну как там простыни кислые? А мыло? Есть оно конечно в усадьбе, да не такое ароматное. А духи ваши? А ежели холода ударят? Я и валенки на всякий случай прихватила, и смену белья на неделю, и самоварчик дорожный, и...
Июнь во всем своем благоухании ни капельки не давал понять Танюше, что снег сейчас просто невозможен. Ну, да и ладно. Авось про нас забудут, и мы благословенно завершим свою жизнь в Усть-Ижоре, состаримся забытой женой, будем носки вязать крепостной детворе и писать мемуары. Тут и валенки к зиме мне пригодятся еще как. Только махнула рукой. Ладно, пусть везет.
Я и сама планировала задержаться в имении подольше, придумывая на ходу убедительные поводы для Аглаи Фёдоровны. «Мигрень» — скучно, «общая слабость» — подозрительно для женщины, которая еще вчера лихо ставила на место мужа. «Нога!» — осенило меня. — «Вывихну ногу. Обмотаю бинтами, буду картинно прихрамывать и стонать при каждом шаге. Кто заставит женщину с травмой трястись в карете обратно в город?»
Дорога по Шлиссельбургскому тракту была испытанием для позвоночника и терпения. Карету подбрасывало на рытвинах, и я всерьез опасалась, что мой вымышленный вывих станет вполне реальным переломом без всяких усилий с моей стороны. Но сломать мне должно было как минимум шею. Поэтому, держаться приходилось и за Татьяну, в свою очередь, держащуюся за меня.
По такой дороге даже кирпич везти – большая оплошность. Это ведь не автомобили с рессорами, а телеги! Мысли скакали разномастными зайчиками, и чем дальше мы уезжали от Петербурга, тем сильнее гасла во мне уверенность в том, что я смогу реализовать все задуманное.
Около полудня мы остановились на постоялом дворе. Место было типичным: запах дегтя, навоза и пережаренного лука, шумные ямщики и тяжелые взгляды проезжающих. Я рассматривала каждого, кого видела, всматривалась во все детали быта и обстановки этого заведения, и иногда ловила себя на том, что забываюсь, и начинаю думать, что это кино.
Когда наш возница пригласил меня, и мы с ним вошли внутрь, я накинула вуаль пониже и присела в дальнем углу общего зала. Татьяна хлопотала у кареты, разбирая прихваченный с собой из дома перекус. Что-то необходимо было съесть сразу, а что-то могло доехать еще без пропажи до моего дома.
За соседним столом, отделенным от меня низкой перегородкой, сидели трое мужчин — крепкие, загорелые, с мозолистыми руками мастеровых. Пред ними стояли миски с дымящимися щами, но говорили они не о еде.
— ...всё, сказывают, конец заводу в Усть-Ижоре, — гулким басом произнес один, утирая бороду. — Мастер Пахомыч вчерась расчет взял. Говорит, мочи нет на этот балаган смотреть.
— А что так? — отозвался второй. — Место-то намоленное, глина там — золото.
— Место-то золото, да хозяева — медь грошовая, — сплюнул первый. — Управляющий, немец этот, Карл Иваныч, в деле как свинья в апельсинах. Ему бы только в книжках цифирки черкать, а как печь ладить — он и не в курсе. Наемный люд уходит, кто в город, кто к частникам. Завод стоит, кирпич сырой трескается, а им и дела нет. Говорят, барыня-хозяйка вовсе носа не кажет, а мужик её только деньги со счета тянет.
У меня внутри всё похолодело. Мой завод. Моё наследство, которое в моих мечтах уже превращалось в строительную империю, на деле оказалось тонущим кораблем с капитаном-идиотом у штурвала.
— Ничего, — прошептала я под нос, сжимая в кармане платок. — Барыня-хозяйка как раз кажет нос. И мало этому Карлу Иванычу не покажется.
Ввалившаяся с корзиной Татьяна моментально привлекла к себе внимание мужиков.
— Яйца надо есть сейчас-же, пирог доедет ишшо, — начала она прямо с порога под неодобрительный взгляд мужика за стойкой. — А ты чаво уставился? Чаю вели подавать горячего, и ежели есть, то хорошего мяса. Лучше курёнка запечённого! — приказала она и мужик пропал за занавеской.
Ели мы не торопясь, поскольку моя Татьяна настаивала, чтобы после еды мы еще и прошлись – ноги размяли – так положено при дальних поездках. Я не спорила, я наслаждалась видами и новыми знаниями, хоть и подтачивали услышанные сейчас мною новости о заводе.
К Усть-Ижоре мы подъехали в начавшихся сумерках. Городок встретил нас сонной тишиной, лаем собак и густым ароматом речной воды. Когда карета свернула на знакомую по призрачным воспоминаниям аллею, моё сердце предательски екнуло. Вот он.
Одноэтажный дом с мезонином, который я видела в тех странных вспышках памяти. В сумерках он казался призраком. Белые стены потемнели от времени, став сероватыми, а вокруг... Боже, сколько здесь было сирени! Огромные, заросшие, одичавшие кусты обступили дом плотным кольцом. Они были похожи на стражей, которые слишком долго ждали возвращения хозяйки.
Чуть в отдалении я увидела ту самую беседку во французском стиле. Она стояла в глубине сада, почти полностью поглощенная зарослями травы. Шторы, когда-то легкие и белые, отсутствовали.
— Приехали, барыня! — Татьяна радостно выскочила из кареты. — Глядите, и огни горят! Ждали нас! На крыльцо высыпали люди. Старшая сестра Татьяны, Марфа, и еще две девчонки, как две капли воды похожие на мою горничную — такие же востроносые и суетливые. Они кланялись, крестились и буквально светились от счастья, когда я вышла из экипажа.
— Анастасья Павловна! Голубушка наша! — Марфа припала к моей руке, и я почувствовала, что она искренне рада, в отличие от фальшивых улыбок в Петербурге. — Наконец-то! Уж мы и не чаяли! — Проходите, проходите скорее в тепло! Мы комнаты-то проветрили, да только сырость, она ведь такая, хозяйку чует, не спрячешь, — запричитала Марфа, ведя меня внутрь. — Совсем дом сиротой стоял. Тетушка ваша, Аглая Фёдоровна, всё через приказчиков распоряжалась, а те ведь… Им лишь бы копейку утаить. Сад-то вон как зарос, крапива в пояс, а беседка ваша любимая и вовсе прахом пошла. Обидно, барыня, право слово, обидно!
Я шла по залам, и каждый скрип половицы отдавался во мне странным эхом. Это был мой дом. Не тот холодный особняк с императрицей во главе, а этот — пахнущий пылью, старым деревом и увядающей сиренью.
Марфа, судя по переднику и запаху выпечки, была кухаркой. Не отходя от меня ни на шаг, она сначала молча и незаметно следовала за мной, а потом, когда я глубоко вдохнула и выдохнула, обошла меня, снова уставилась, как на приведение.
— Ох, голубушка моя, отощала-то как в этом вашем Петербурхе! Одни глаза остались, — прогудела она, и в её голосе было столько искреннего тепла, что у меня комок подошел к горлу. — А я ведь знала! Сердце вещун-то! Как почуяла вчерась, что приедете, а следом гонец приехал — так сразу оладьи дутые затеяла. Те самые, ваши любимые, легонькие, как пух! — Она схватила меня за плечи и потащила в сторону столовой, тараторя на ходу: — И маслицем топленым полила, густо так, и сахарком присыпала, чтоб хрустело! Горяченькие еще, в печи доходят. Идите, идите скорее, Анастасья Павловна, пока дух не вышел!
Я вошла в столовую, и на меня обрушилось ощущение... дома. Шатающаяся половица в прихожей, запах старого дерева, скрип двери — всё было знакомым до боли в костях. Это не было чужим местом. Это было моим убежищем.
— Ничего, Марфа, — сказала я, останавливаясь в центре гостиной и снимая шляпку. — Мы здесь не просто могилы навестить. Мы здесь, чтобы порядок навести.
В глазах слуг мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. Видимо, та Настя, которую они помнили, таких слов не говорила. А я уже чувствовала, как во мне закипает энергия. Завтра же — на завод. И никакая сила не заставит меня вернуться в Петербург раньше, чем я тут во всем разберусь!
Глава 14
Ноги будто сами вели меня по коридору, и это было пугающее чувство: я точно знала, что за вторым поворотом половица скрипнет чуть громче, а дверная ручка моей спальни — прохладная, из белого фарфора — ляжет в ладонь с едва заметным движением по железному стержню внутри.
Память тела оказалась куда надёжнее памяти рассудка. Комната была наполнена спокойствием, тишиной и запахом чего-то неуловимо родного, чего не было в пышном петербургском особняке. Здесь не было позолоты и тяжёлого бархата. Платяной шкаф из старого массива с резными изогнутыми ножками, будто жандарм, уперший кулаки в бока, встречал сразу при входе. Скромная кровать с железными шишечками на быльцах, накрытая белоснежным пикейным одеялом. Письменный стол у окна, заваленный какими-то старыми тетрадями, кресло-качалка, на котором ожидает хозяйку старая шаль.
Всё здесь было простым, чистым и удивительно честным. Это было место, где бывшей Насте не нужно было играть роль «удобной жены» или «выгодной племянницы». Здесь она была просто Настенькой.
— Ох, матушка, — раздался за спиной восторженный голос Марфы. Кухарка стояла в дверях, вытирая руки о передник. — Ведь как чувствовала, что вы именно сюда пойдёте! Татьяна-то всё порывалась вас в гостевые покои на мезонин вести, а я говорю: «Нет, хозяйка своё гнездышко не бросит.».
Я улыбнулась, проводя рукой по спинке кресла.
