Мария Мендес
Расул. Нежеланная жена
Глава 1.
Марианна
Время тянется невыносимо медленно. Каждая секунда, отбиваемая стрелкой больших настенных часов в зале торжеств, бьет по моим натянутым нервам.
Я сижу во главе огромного, богато накрытого стола в роскошном свадебном платье. Мои руки, спрятанные под длинными кружевными рукавами, ледяные. Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони.
Рядом со мной пустой стул.
Жениха нет.
В зале, где собралось больше сотни гостей — уважаемые люди города, родственники, старейшины рода, — нарастает гул. Сначала это были просто удивленные перешептывания, но с каждой минутой опоздания Расула шепот становится всё громче, всё скандальнее. Я чувствую на себе десятки жалостливых, насмешливых и осуждающих взглядов. Брошенная невеста. Какое унижение для девушки, какое пятно на репутации семьи.
Отец Расула, властный и строгий человек, сидит неподалеку. Его лицо потемнело от гнева, желваки ходят ходуном. Он то и дело кому-то звонит, коротко и резко бросая в трубку приказы найти сына, но каждый раз получает отрицательный ответ. Телефон Расула выключен.
Никто в этом огромном зале не знает, где он. Никто, кроме меня.
Горло сдавливает горький ком, а на глаза наворачиваются слезы, но я не позволяю им пролиться. Я не имею права показать слабость. Мой покойный отец, чья фотография с черной лентой стоит у меня дома, всегда учил меня быть сильной. Он умер всего два месяца назад от тяжелой болезни, оставив меня круглой сиротой. И тогда отец Расула, его лучший друг, названый брат, поклялся на его смертном одре, что я не останусь одна. Что я войду в его семью как дочь и стану женой его единственного сына.
Расула не спрашивали. Меня — тем более. Слово старших — закон.
Я знаю Расула с детства. Он всегда был для меня недосягаемой величиной: старше на семь лет, серьезный, сильный. Настоящий воин. Он вернулся с войны всего полгода назад. Героем, но с искалеченным коленом и потухшим взглядом. Из-за ранения его перевели на штабную должность, оставив на родине. Но я знала, что настоящая его война шла не там, за ленточкой. Она шла здесь, в его сердце.
Сегодня утром, когда дом был полон суеты перед торжеством, я случайно услышала разговор его лучшего друга на заднем дворе. Тот нервно ходил кругом и говорил кому-то по телефону:
«Он поехал к Лене. Да, прямо сейчас. Сказал, что если она согласится принять его, он всё отменит. А если снова откажет из-за гордости… тогда приедет на регистрацию. Ждем».
Лена. Русская девушка, которую Расул безумно любил последние пять лет. Девушка, которую не приняла его семья. Острая на язык, гордая и независимая, она не захотела быть с ним втайне и прогнала его перед самой отправкой на фронт поставив тем самым точку в их истории. Но сегодня, в день нашей свадьбы, мой будущий муж делает всё, что в его силах, чтобы быть с женщиной его сердца.
А я сижу здесь. Запасной вариант. Покорная кукла, которая примет его, если другая укажет ему на дверь.
От этой мысли сердце сжимается от такой обжигающей боли, что становится трудно дышать. Я закрываю глаза, мечтая провалиться сквозь землю, исчезнуть, только бы не терпеть этот позор.
Внезапно гул в зале стихает. Мгновенно, словно кто-то выключил звук.
Я распахиваю глаза.
Двери банкетного зала открываются, и на пороге появляется он. Расул.
Он идет к нашему столу — главному в этом огромном зале. В идеально скроенном темном костюме, высокий, широкоплечий. Из-за ранения, полученного на войне, он слегка прихрамывает на левую ногу, но даже в этой тяжелой походке столько мужской силы и грации, что зал замирает.
Мое сердце пропускает удар. Он пришел. Значит… она ответила ему отказом.
Отец Расула поднимается навстречу сыну, его глаза мечут молнии, но при гостях он сдерживает гнев.
— Ты заставил людей ждать, — ровно, но с угрозой произносит он.
— Пробки, отец, — так же ровно, без единой эмоции отвечает Расул.
Он обходит стол и останавливается рядом со мной. Я чувствую запах его парфюма — морозный, с легкой ноткой табака. Мои руки дрожат так сильно, что я вцепляюсь в ткань платья, чтобы он этого не заметил.
Расул не смотрит на меня с презрением или злостью. В нем вообще нет агрессии по отношению ко мне. Он опускается на стул рядом.
— Прости, что заставил нервничать, Марианна, — произносит он негромко. Его голос глубокий, бархатный, но абсолютно пустой. Мертвый.
Сотрудница ЗАГСа, которую пригласили для выездной регистрации, суетливо начинает свою речь. Говорит о любви, о верности, о долгой совместной жизни. Каждое её слово звучит как насмешка.
Когда нас просят поставить подписи, Расул делает это твердой рукой. Я расписываюсь следом, едва удерживая ручку дрожащими пальцами.
Наступает момент обмена кольцами. Расул поворачивается ко мне. Берет мою ледяную ладонь в свои большие, горячие руки. Его прикосновение обжигает. Он надевает золотой ободок на мой безымянный палец аккуратно, стараясь не причинить боли, как и подобает мужчине, который знает силу своих рук.
Зал взрывается аплодисментами. Гости облегченно выдыхают.
Мы садимся обратно. Расул наливает мне немного минеральной воды в хрустальный стакан и придвигает ко мне, заметив, как я бледна. Эта будничная, почти автоматическая забота делает мне только больнее.
Я хочу сказать ему, что всё знаю. Хочу сказать, что мне не нужна его жалость.
Но в этот момент его мобильный телефон, лежащий на столе прямо между нами, вдруг загорается. Экран оживает, высвечивая короткое входящее сообщение с незнакомого номера.
Мой взгляд сам собой падает на светящийся экран, и я отчетливо вижу короткий текст:
«Я передумала. Приезжай, пока не поздно. Я согласна».
Я перестаю дышать. Поднимаю глаза на Расула. Он тоже смотрит на экран. Желваки на его лице проступают с такой силой, что кажется, сейчас хрустнут кости. В его глазах, секунду назад абсолютно мертвых, вспыхивает отчаянный, дикий пожар.
Он медленно переводит взгляд на меня. Мы смотрим друг другу в глаза под громкие ритмы национальной музыки и одобрительный гул старших.
Я всё понимаю без слов.
И в следующее мгновение мой муж, человек, чье обручальное кольцо только что оказалось на моем пальце, берет со стола телефон, резко отодвигает стул и, не сказав никому ни слова, уверенным шагом направляется к выходу.
Прямо на глазах у своего разгневанного отца и сотен пораженных гостей.
Глава 2.
Марианна
Скандал, разразившийся после его ухода, я помню как в тумане.
Мертвая тишина в зале. Белое от ярости лицо дяди Мурата. Суетливые попытки старших «сохранить лицо» перед гостями, нелепые оправдания про срочный вызов по службе… И сотни глаз, устремленных на меня.
После всего этого позора меня привезли не в отдельный дом, а в большое родовое гнездо его семьи. По нашим традициям сын остается жить под одной крышей с родителями, и теперь этот огромный, пропахший чужими правилами каменный дом должен стать моей тюрьмой.
Тяжелая дубовая дверь спальни закрывается за спиной, отсекая меня от остального мира.
Я остаюсь одна. Тишина давит на барабанные перепонки. К горлу мгновенно подступает горький, удушливый ком, а на глаза наворачиваются горячие слезы. Мне до одури хочется сползти по стенке прямо в этом расшитом камнями платье, обхватить колени руками и разрыдаться в голос. Выплеснуть всю боль, весь страх и всё то унижение, которое я сегодня пережила.
Но я вскидываю подбородок и смаргиваю влагу. Нет. Я не позволю себе сломаться.
Мне всего восемнадцать. Возраст, когда девочки только начинают жить, мечтают о будущем и учатся в университетах. А я за последние два месяца успела похоронить единственного родного человека, стать круглой сиротой и выйти замуж за мужчину, который бросил меня прямо за свадебным столом. Этот брак, о котором договорились старшие, должен был стать моим спасением, крышей над головой и защитой. Но вместо этого он лишь умножил мое одиночество. Я никогда еще не чувствовала себя такой беззащитной и потерянной, как сейчас, в статусе законной жены.
Я обхватываю плечи ледяными руками и обвожу взглядом комнату. Строгая мужская мебель, темные тона — во всём этом безошибочно угадывается Расул. Мой муж по закону, но абсолютно чужой человек во всём остальном.
Мы знали друг друга всю жизнь, но эта «жизнь» всегда шла по разным орбитам. Между нами семь лет разницы. Когда я пошла в первый класс, он уже был подростком. Когда я оканчивала школу, он вернулся с войны седым и искалеченным мужчиной. В нашем кругу мальчики и девочки не дружат и не проводят время вместе. Всё наше общение за эти долгие годы сводилось к коротким, дежурным кивкам при случайных встречах на больших семейных ужинах. Сухое «привет», тихое «пока». Он всегда был для меня взрослым, далеким и абсолютно чужим человеком.
И вот теперь я стою посреди спальни этого абсолютно чужого человека.
Окно распахнуто настежь, и ночной горный ветер свободно гуляет по комнате, выстужая её до состояния ледника. Я инстинктивно тру плечи, пытаясь согреться, но холод уже пробрался глубоко под кожу, оседая где-то в груди колючей болью. Я понимаю, что начинаю заболевать — горло противно саднит, а лоб покрывается липкой испариной. По-хорошему, нужно бы спуститься вниз, попросить у кого-нибудь из женщин жаропонижающее. Но гордость и горькая обида намертво сковывают ноги.
Перетерплю как нибудь эту ночь…
Мне дико, невыносимо некомфортно находиться в его комнате, среди его вещей. Я не хочу переодеваться, не хочу прикасаться к его постели. Я хочу домой. В свою маленькую комнату, где пахло мамиными духами и старыми книгами отца. Хочу, чтобы всё это оказалось дурным сном.
Я съедаю себя изнутри. Злюсь на Расула до дрожи в сжатых кулаках за то, что он так легко вытер об меня ноги. И тут же одергиваю себя: какое я имею право на него злиться? Он ведь тоже заложник ситуации. Нас обоих связали по рукам и ногам долгом.
Но больше всего меня душит эта мерзкая, липкая жалость со стороны его семьи. Меня подобрали, как бездомного котенка, «пристроили», чтобы я не пропала. Я сыта этой жалостью по горло.
Время тянется мучительно медленно. Час, два, три… Я не знаю, сколько стою вот так, обхватив себя руками, посреди темной комнаты. Силы окончательно покидают меня. Тяжелое платье неумолимо тянет к полу. Не раздеваясь, я подхожу к огромной двуспальной кровати и ложусь на самый её краешек, свернувшись клубочком. Организм, измученный стрессом, холодом и подступающим жаром, просто отключается. Я проваливаюсь в тяжелый, вязкий сон.
А просыпаюсь я от громкого, яростного крика, разорвавшего ночную тишину дома.
Вздрагиваю так сильно, что едва не падаю с края кровати. Сердце колотится где-то в горле, ударяясь о ребра с такой силой, что перехватывает дыхание. Внизу с грохотом хлопают двери, раздаются тяжелые шаги и голоса.
Я сажусь на постели, сжимая дрожащими пальцами расшитый подол. Озноб бьет меня крупной дрожью — простуда всё-таки взяла свое. Я заставляю себя подняться и на ватных ногах подойти к двери спальни.
Голоса доносятся с первого этажа, из холла.
— Ты опозорил нас! Опозорил весь наш род! — гремит голос дяди Мурата. В нем столько ярости, что, кажется, сейчас задрожат стены. — Встать и уйти со своей собственной свадьбы на глазах у старейшин?! Ради кого? Ради девки, которая выставила тебя за дверь?!
— Не смей так о ней говорить, — голос Расула звучит ниже, тише, но в нем лязгает абсолютная сталь. В нем нет страха перед отцом, только глухое, сдерживаемое бешенство. — Я вернулся. Кольцо у Марианны на пальце. Свидетельство о браке подписано. Я выполнил твою волю. Что тебе еще нужно?
— Мою волю?! — срывается на рык дядя Мурат. — Ты называешь это честью?! Ты выставил на посмешище меня! Ты унизил Марианну, девочку, которую мы клялись защищать и оберегать! Как ты в глаза ей теперь смотреть будешь? Она сирота, мать твою!
— Я сделал всё, что вы от меня хотели, — голос Расула звучит пугающе ровно, но в нем звенит натянутая до предела сталь. — Вы требовали правильную невестку? Настоящую мусульманку, покорную и тихую, которая станет безупречным украшением нашего рода и вашей гордостью? Я прогнулся под ваши правила дальше некуда. Я привел её в наш дом. Я дал ей свою фамилию. Но на этом — всё.
— Что ты несешь?! — задыхается от гнева отец моего мужа. — Она твоя законная жена!
— Жена для вас и для общества. Но большего от меня не ждите, — каждое слово Расула бьет наотмашь, жестоко и беспощадно. — Я никогда её не полюблю. И никогда не разделю с ней постель. В моем уме, в моем сердце и в моей жизни была и навсегда останется только Лена. А к вашей Марианне я даже пальцем не притронусь. Это моё последнее слово.
Дядя Мурат с шумом набирает в грудь воздух, чтобы разразиться новой гневной тирадой, но вдруг резко осекается. Его лицо в одно мгновение меняется, а потемневший от ярости взгляд устремляется вверх, на галерею второго этажа.
Только перехватив этот потрясенный взгляд отца Расула, я вдруг осознаю, где нахожусь. Сама не поняла как, но я вышла из комнаты и, оказывается, уже не первую минуту стою у перил, абсолютно открытая их взглядам.
Расул, проследив за взглядом отца, медленно поднимает голову.
Наши глаза встречаются.
Мертвая, звенящая тишина тяжело повисает над первым этажом. В темном взгляде мужа на долю секунды мелькает понимание того, что я всё слышала. Расул тихо, сквозь стиснутые зубы выругивается, резким, раздраженным жестом проводя пятерней по своим жестким волосам.
А в следующую секунду он отворачивается от отца, ступает на лестницу и начинает быстро подниматься по ступенькам ко мне...
Глава 3.
Марианна
Его тяжелые, размеренные шаги гулом отдаются в ушах. Расул преодолевает лестничный пролет быстро, но останавливается, не дойдя до меня буквально пару-тройку метров.
— Зайди обратно, — бросает он.
Голос звучит сухо и с явно осязаемым раздражением. Но что задевает больше всего — в этой короткой фразе сквозит такая откровенная снисходительность, будто он отчитывает нашкодившую маленькую девочку, которую поймали за подслушиванием взрослых разговоров.
Эта интонация обжигает. Да, мне всего восемнадцать. Да, я физически слабее, и мой язык не так хорошо подвешен, чтобы на равных тягаться с битым жизнью, взрослым мужчиной. Я прекрасно осознаю свои слабости. Но прямо сейчас отчаянная, болезненная гордость берет верх над страхом и накатывающей болезнью.
Я упрямо вздергиваю подбородок. Заставляю себя не опускать глаза и дерзко, с вызовом выдерживаю его давящий, темный взгляд. А затем молча разворачиваюсь и, с максимально прямой спиной и высоко поднятой головой, возвращаюсь в спальню.
Расул заходит следом.
Щелчок закрывшейся двери звучит в ночной тишине слишком резко. Этот звук мгновенно отзывается где-то внутри холодной, липкой тревогой. Разумом я понимаю: мне нечего бояться. Буквально минуту назад он на весь дом заявил, что никогда ко мне не притронется и что в его сердце нет для меня места. Я знаю, что он меня не тронет, но от того, что мы оказались заперты в одном пространстве наедине, страх всё равно подло подбирается к горлу.
Я оборачиваюсь и напряженно слежу за каждым его жестом.
Расул не спешит. Его движения подчеркнуто медленные, ленивые, хищные. Он не сводит с меня глаз, пока стягивает с шеи узкий галстук и небрежно отбрасывает его в сторону кресла. Затем привычным, скупым жестом расстегивает пару верхних пуговиц рубашки и слегка разминает затекшую шею, словно сбрасывая с себя напряжение прошедшего скандала.
— Поговорим? — наконец нарушает он тишину. Голос ровный, глухой, но заполняющий собой всю комнату.
Я крепче сжимаю ледяные пальцы и снова пряча их в пышных складках платья, задираю нос.
— Говори, — бросаю я. Мой голос звучит тоньше, чем хотелось бы, но я вкладываю в него всю доступную мне дерзость.
Расул прищуривается. На одно короткое мгновение в его взгляде вспыхивает неподдельный, почти осязаемый интерес. Он смотрит так, словно впервые видит меня по-настоящему — живую, упрямую, — перестав скользить привычным равнодушным взглядом сквозь меня.
— Я буду с тобой честен, — глухо говорит он. Кивком предлагает мне присесть на постель, а сам по-хозяйски располагается в кресле напротив, разделяя комнату на две половины.
Внутри всё упрямится, моя уязвленная гордость кричит не слушаться его, но я не устраиваю сцен. Вспоминаю, что мы оба оказались жертвами ситуации, и делаю, как он говорит.
— Я не буду врать. Ты и так, скорее всего, догадываешься: у меня есть женщина. Мне не должно быть обидно, но грудь всё же пронзает острая боль. Мне неприятно и максимально неловко. Я не могу смотреть ему в лицо и сохранять невозмутимость. Это выше моих сил, поэтому я отвожу взгляд и едва заметно киваю. А ему, видимо, показалось, что я не расслышала, или он просто решил добить меня наверняка, поэтому добавляет:
— Любимая женщина.
Я стараюсь дышать ровно. А если точнее, я просто стараюсь не забывать дышать.
Ещё вчера я была беззаботной девочкой, а сегодня на меня рухнула целая гора нерешаемых проблем.
Я не готова к ним, не знаю, как с ними справляться. И совершенно не представляю, что мне теперь делать. Я закрываюсь. Не смотрю на него, гоню мысли о ситуации, в которой оказалась, и о словах, которые он только что произнес. Вместо этого я судорожно вызываю в памяти спасительную картинку из прошлого. Мама и я. Она заплетает мои длинные косы и ласково приговаривает, что главное украшение девушки — это её волосы. Улыбается и обещает: когда я выйду замуж, мой муж будет покорен моими длинными волнистыми локонами. Я смущаюсь и звонко хохочу в ответ. Спорю с ней, говорю, что всё это пережитки прошлого, времена наших бабушек и дедушек. А она лишь отвечает, что я еще маленькая и ничего не понимаю.
Как только это воспоминание начинает меркнуть, я лихорадочно ищу новое. И вот я уже с отцом. Мы остались вдвоем после ухода мамы. По вечерам он заходил ко мне, гладил по волосам, вдыхал их запах и, не подозревая, что я не сплю, шептал, как сильно меня любит. Что я — самое дорогое, что у него есть. Он приходил каждую ночь и каждую ночь давал обещание, что я обязательно буду счастливой. И что он сделает для этого всё, что в его силах…
— Марианна, — голос Расула вырывает меня из забытья.
Я не хочу слышать его, не хочу выныривать из тёплых воспоминаний, которыми я сейчас защищаюсь. Но Расул настойчив.
— Ты меня слушаешь?
— Да… Я тебя услышала. Ты женат на мне, но любишь другую.
— Да, — тяжело роняет он. — Женат на тебе. И да, я люблю другую женщину.
Его голос звучит ровно, без попытки оправдаться или смягчить удар. Эта абсолютная, обнаженная честность режет по живому, но парадоксальным образом вызывает толику уважения. Он не юлит. Не пытается выставить себя жертвой или сделать виноватой меня.
Расул опирается локтями о колени и сцепляет пальцы в замок.
— Я не буду просить прощения за свои чувства, Марианна. Это то, чем я не могу управлять, — продолжает он, глядя мне прямо в глаза. — Но я прошу прощения за то унижение, через которое тебе сегодня пришлось пройти по моей вине. Ты этого не заслужила. Твой отец был достойным человеком, и он доверил тебя нам. Я об этом не забыл.
Я судорожно сглатываю подступивший к горлу ком. Мои пальцы до боли впиваются в кружево платья.
— Тогда почему ты вернулся? — мой голос дрожит, выдавая слабость, которую я так отчаянно пыталась скрыть. — Если любишь её… почему не остался там?
— Потому что так надо было.
Он поднимается с кресла. Высокий, широкоплечий, заполняющий собой всё пространство этой огромной спальни.
— Ты моя жена по закону. Под моей защитой, — строго чеканит Расул. — У тебя будет всё, что ты захочешь. Деньги, свобода действий. Хочешь учиться — поступишь в любой университет. Хочешь открыть свое дело — я оплачу. Ты не пленница, Марианна.
Он подходит к шкафу и достает оттуда запасное одеяло и подушку.
— Но как мужчина… я для тебя мертв. Не влюбляйся, не строй иллюзий на мой счёт. Это всё о чём я тебя прошу, — его слова падают между нами тяжелыми камнями. — Я сдержу слово, которое дал внизу. Эта кровать — твоя. Моя территория на эту ночь — диван. Я никогда к тебе не прикоснусь. Завтра для тебя приготовят отдельную комнату, мы будем жить раздельно. А через пару лет, когда страсти улягутся и ты встанешь на ноги… я дам тебе развод.
Эти слова должны были принести облегчение, но вместо этого они с размаху бьют наотмашь. Чувство глубокого, липкого унижения обжигает изнутри. Меня только что аккуратно, со всеми удобствами, задвинули на пыльную полку.
Я заставляю себя держать спину прямо, хотя пальцы дрожат от подступающей обиды.
— Получается... — мой голос слегка срывается, выдавая неловкость, но я упрямо продолжаю, глядя в его широкую спину. — Получается, всё это время, пока мы в браке... ты будешь с ней?
Расул замирает с одеялом в руках. Медленно оборачивается.
— В каком смысле? — его тон становится на градус холоднее.
— В прямом, — я сглатываю жесткий ком в горле, но отступать уже поздно. — Ты будешь спать с ней, пока я буду сидеть в твоем доме в статусе законной жены?
Его челюсть едва заметно напрягается, а желваки приходят в движение. Темный взгляд тяжелеет, давя своей жесткостью. Ему явно не нравится, что девчонка, которой он только что великодушно расписал правила жизни, смеет лезть на его территорию.
— Моя личная жизнь — это не то, что должно тебя волновать, Марианна, — чеканит он ледяным, отстраненным тоном, возводя между нами бетонную стену. — Тебя это не касается.
— Хорошо. Я поняла, — киваю я, чувствуя, как от этой холодности внутри вспыхивает отчаянная, злая искра. — Тогда… Можно задать ещё один вопрос?
Расул чуть склоняет голову набок, прищуриваясь:
— Говори.
Я вскидываю подбородок, выдерживая его тяжелый взгляд, и бью в самую больную точку его мужской гордости:
— Раз уж у нас такой современный договор... Если ты, будучи моим мужем, будешь спать с другой женщиной, значит ли это, что я могу позволить себе то же самое? Я тоже могу завести отношения с другим мужчиной?
Глава 4.
Воздух в спальне мгновенно становится тяжелым, вязким, словно перед грозой. Одеяло, которое Расул держал в руках, летит на диван, и он делает медленный, тяжелый шаг в мою сторону.
В его потемневших глазах вспыхивает холодное, опасное пламя. Вся его расслабленность исчезает в одно мгновение. Сейчас передо мной стоит не равнодушный мужчина, а хищник, чью территорию только что рискнули оспорить.
— Не путай берега, Марианна, — его голос падает до пугающего, ровного полушепота, от которого мороз дерет по коже. — Моим отношениям не один день и не один год. Я требую, чтобы ты уважала мои чувства так же, как я сейчас с уважением отношусь к тебе и к той ситуации, в которой мы оба оказались.
Он делает еще один шаг. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку кровати, но взгляд не отвожу.
— Ты не можешь быть с другими мужчинами, — каждое слово он вбивает как гвоздь. — Потому что ты — моя жена. Потому что ты находишься под моей ответственностью. Пока ты носишь мою фамилию, всё, что ты делаешь, напрямую касается меня, моей чести и моей семьи. Любое твое неверное движение, любой косой взгляд в твою сторону может опорочить весь наш род. Ты выросла в этих традициях, ты знаешь это не хуже меня.
Расул нависает надо мной. В нем нет агрессии, но его мужская энергетика давит так, что становится нечем дышать.
— Учись, — жестко продолжает он. — Развивайся. Занимайся любым делом, становись самостоятельной. А когда пройдет два года и я тебя отпущу — будешь вольна делать всё, что захочешь, и спать, с кем пожелаешь. Но пока ты в этом доме, ты будешь вести себя безупречно. Не задавай больше таких глупых вопросов. Просто будь умной девочкой и проживи эти два года правильно. Мы друг друга поняли?
От этой ультимативной, непробиваемой мужской логики меня начинает трясти. Страх отступает, смытый горячей волной жгучей, отчаянной обиды.
— Умной девочкой? — мой голос срывается, но я вскакиваю на ноги, отказываясь смотреть на него снизу вверх. — А ты, значит, можешь делать всё, что захочешь?
— Я — мужчина, Марианна. С меня другой спрос.
— Да что ты?! — я нервно, с горечью усмехаюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы. — Мои гипотетические действия, значит, опорочат твою семью... А твои реальные действия?! То, что ты сорвался из-за стола, бросив меня перед сотней людей — это не задело мою честь?! То, что ты побежишь к ней, пока я сижу в твоём доме и оберегаю честь твоей семьи — это не позор для тебя?! Об этом ты не подумал, когда читал мне свои лекции о чести?!
Его челюсть каменеет. Расул смотрит на меня тяжело, не мигая. Мои слова бьют точно в цель, я вижу это по тому, как дергается мускул на его скуле. Он знает, что я права. Знает, что поступил с моей гордостью жестоко. Но его мужское эго и упрямство никогда в этом не признаются.
— Осторожно, Марианна, — наконец, глухо выдаёт он. — Ещё немного, и я буду думать, что я тебе небезразличен.
Я теряюсь от такой прямоты. Дыхание перехватывает, а вся моя показная храбрость мгновенно осыпается под его тяжелым взглядом. Щеки вспыхивают от стыда.
— Мне нет до тебя... никакого дела, — тихо, но упрямо бормочу я. — Просто... просто это несправедливо. Вот и всё.
Звучит жалко и по-детски. Я сама это понимаю. Уголок губ Расула едва заметно дергается. Моя попытка показать зубки кажется ему смешной. Для него я сейчас — просто нахохлившийся воробей, который пытается напугать хищника.
— Жизнь вообще несправедливая штука, Марианна. Привыкай, — бросает он уже без всякой злости, скорее как констатацию факта.
На этом всё. Расул больше не намерен продолжать этот спор, и всем своим видом показывает, что разговор исчерпан. Он отходит к длинному кожаному дивану в углу комнаты и тяжело опускается на него, даже не расстелив постель. Ложится прямо так — в брюках и рубашке. Закидывает руку на лицо, закрывая глаза локтем, и, кажется, засыпает уже через несколько минут, совершенно не страдая ни от угрызений совести, ни от неудобства.
А я остаюсь наедине со своим липким страхом, подступающей болезнью и тяжелыми мыслями. Ворочаюсь на огромной чужой кровати прямо в измятом свадебном платье и проваливаюсь в тревожный, поверхностный сон лишь под утро.
Будит меня настойчивый стук в дверь. Сначала мягкий, деликатный, а затем более громкий и требовательный.
Мы с Расулом распахиваем глаза почти одновременно. Он мгновенно садится на диване. Его взгляд еще секунду остается сонным, но тут же фокусируется, становится острым и трезвым. Расул хмурится, глядя на дверь, а затем поднимается.
Я тоже вскакиваю с кровати, путаясь в тяжелом подоле. Меня знобит, голова кружится, но я заставляю себя подойти ближе к двери, вставая чуть позади мужа. Нервно, дрожащими руками пытаюсь пригладить растрепавшиеся волосы и привести себя хоть в какой-то порядок.
Расул приоткрывает дверь. На пороге стоят три взрослые женщины — родственницы со стороны отца. Их лица торжественны, на губах играют предвкушающие, многозначительные улыбки.
— Доброе утро, молодые, — елейным голосом тянет одна из них. — Пора, Расул. Старшие внизу ждут. Согласно нашим обычаям мы пришли за простыней. Ну ты и в прочим без нас это знаешь…
Расул замирает. Секунду, две он стоит абсолютно неподвижно, держась за ручку двери, а затем медленно оборачивается и смотрит на меня.
Я сгораю от стыда. Лицо вспыхивает так, словно меня окатили кипятком. Я инстинктивно обхватываю себя руками, пытаясь закрыться от его тяжелого взгляда и от всей этой дикой ситуации, хотя мое платье и так застегнуто под самое горло.
Расул переводит взгляд обратно на женщин. На его лице появляется легкая, вежливая полуулыбка.
— Доброе утро. Подождите пять-десять минут, — ровно произносит он и закрывает дверь.
Он не говорит мне ни слова. Быстрым шагом направляется в ванную, а когда выходит оттуда, на его пальцах алеет свежий порез. Расул подходит к кровати, резким движением срывает белоснежную простынь и пачкает ткань своей кровью.
Затем он сворачивает её и протягивает мне. Его лицо снова становится серьёзным, а тон — абсолютно бескомпромиссным.
— Значит, так, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза. — Вчера мы всё обсудили и расставили точки над «i». Но эту правду будем знать только ты, я и моя семья. Для всех остальных ты — моя настоящая жена. Мы соблюдаем всё, что положено. Для всего остального мира мы спим вместе и делим постель. Иди и отдай им это.
Он кивает в сторону двери.
Я смотрю на скомканную ткань, и меня начинает мутить. Я и так держусь на последних каплях сил, жар плавит кости, а эта унизительная ложь добивает меня окончательно.
На ватных ногах я подхожу к двери и приоткрываю её.
Женщины тут же с готовностью забирают у меня простыню. Их лица озаряются довольными улыбками, и на меня обрушивается шквал бесстыдных, неловких вопросов:
— Ой, девочка, какая же ты бледная! — ахает одна из тетушек, жадно разглядывая мое измученное лицо.
— Как ты себя чувствуешь, дочка? Наш Расул не был с тобой слишком настойчив?
— Совсем спать не давал, да? Измучил девочку за ночь, вон на ногах еле стоит! — тихо, но отчетливо хихикает третья.
Эти слова бьют по воспаленному мозгу наотмашь. Я медленно, словно в замедленной съемке, оборачиваюсь и смотрю на Расула. Он в этот момент смотрит на меня. Между нами вдруг повисает такая звенящая, густая неловкость, что воздух в спальне кажется наэлектризованным. Мои щеки снова обжигает румянцем, но уже в следующую секунду жар резко сменяется ледяным холодом.
Кровь мгновенно отливает от головы. Лица хихикающих тетушек сливаются в одно пятно, а голоса превращаются в неразборчивый гул. Стены огромной спальни начинают стремительно сужаться.
Я чувствую, как колени окончательно подкашиваются. Пол уходит из-под ног, и тьма накрывает меня с головой.
Последнее, что я слышу, проваливаясь в густую пустоту, — это голос Расула. В нем нет привычного холода, только резкая, неожиданная интонация:
— Марианна!
Глава 5.
Расул
Тяжелая дубовая дверь захлопывается прямо перед моим носом, отсекая меня от собственной спальни.
Холодная паника, прошившая меня до самых костей секунду назад, когда Марианна вдруг начала оседать на пол, постепенно отступает. Я успел её подхватить.
Едва коснувшись её кожи, я сразу понял, в чём дело — девчонка горела. Жар был такой, что чувствовался даже через плотную ткань её расшитого платья. Я быстро перенес её на кровать, и её густые темные волосы разметались по наволочке, пугающе контрастируя с мертвенной бледностью лица.
А затем налетели коршуны.
Тетушки, пришедшие за «доказательствами», тут же с оханьем и причитаниями выставили меня за порог, безапелляционно заявив, что не мужское это дело — суетиться вокруг упавшей в обморок жены, и они сами приведут её в чувства.
И вот теперь я стою в коридоре второго этажа. Рядом переминается с ноги на ногу мой армейский друг Сергей. Он со своей женой Анной приехал на свадьбу издалека, и, разумеется, по всем законам нашего гостеприимства мы разместили их в гостевом крыле дома. Услышав утренний шум, они вышли из своей комнаты и теперь невольно стали свидетелями этого балагана.
Дверь в спальню прикрыта неплотно, и из-за неё в звенящей тишине коридора отчетливо доносятся громкие, полные эмоций перешептывания.
— Изверг! — сокрушается тетя Зарема так возмущенно, что слышно, кажется, на всем этаже. — Что он там с ней ночью делал, что девчонка аж сознание потеряла?!
Я невольно закатываю глаза, чувствуя, как на скулах снова начинают ходить желваки.
— Да ещё температуру ей поднял, вся горит! — подхватывает вторая родственница.
— Никогда бы не подумала, что у нашего Расула такие аппетиты, — пораженно всплескивает руками третья. — С виду такой сдержанный, всегда серьезный, а дорвался — и вон что натворил!
— Не удивлюсь, если скоро нам объявят о беременности Марианны, — авторитетно и веско заявляет четвертая. — С такой-то прытью! Помяните мое слово!
Абсурдность ситуации достигает такого градуса, что мне на секунду отказывает выдержка. Я запускаю пятерню в волосы и стискиваю зубы, сдерживая короткий ругательный выдох. Девчонка без сознания, ей нужен врач, а они стоят над ней и рассуждают о моих аппетитах в постели. Цирк какой-то.
Я перевожу взгляд на Анну. Жена Сергея, залившись густым, пунцовым румянцем от подслушанных интимных подробностей, поспешно отворачивается. Она упрямо сверлит взглядом пол, делая вид, что с огромным интересом изучает витиеватые узоры на ковре. Ей дико неловко от происходящего.
Сергей же стоит, прислонившись плечом к стене, и изо всех сил кусает губы изнутри, чтобы не заржать в голос. В его глазах пляшут откровенно издевательские смешинки — он-то меня знает слишком хорошо.
Я тяжело выдыхаю. Закрываю лицо широкой ладонью, с силой растирая уставшие глаза, и медленно, обреченно качаю головой из стороны в сторону.
— Поверить не могу, — тихо, одними губами шепчу я, обращаясь к другу.
Сергей лишь сочувственно хлопает меня по плечу, хотя его грудная клетка всё ещё подозрительно подрагивает от сдерживаемого смеха.
Внутри меня закипает глухое раздражение, но я быстро беру себя в руки и гашу его. Пусть. Пусть думают, что я ненасытный дикарь, лишенный всякого такта. Пусть болтают что угодно. Это в тысячу раз лучше, чем если бы они узнали, что Марианна всё ещё девственница. В нашем мире слухи и жалость могут сломать женщину за один день. А я этого не могу допустить. Я дал слово.
Сейчас она носит мою фамилию. И если цена её безопасности и безупречной репутации — это статус «жертвы моих неуемных аппетитов» в глазах любопытных тетушек, я это стерплю. Я обещал, что она будет под моей защитой. И я сдержу слово. Даже если защищать её придется от длинных языков моей собственной семьи.
Шумно выдыхаю сквозь стиснутые зубы и решаю наконец взять ситуацию под свой контроль. Достаю из кармана телефон и набираю номер знакомого главврача из частной клиники. Коротко и по делу описываю как обстоят дела и прошу прислать лучшего специалиста к нам домой.
Едва сбрасываю вызов, как слышу тяжелые, размеренные шаги на лестнице. Поднимается отец. Вчера его лицо было черным от ярости, а сегодня он выглядит так, словно выиграл в лотерею. Заложив руки за спину, он подходит ко мне, и в его суровых глазах пляшут непривычные, почти веселые искры.
— Это правда? То, что сейчас обсуждают женщины? — негромко спрашивает он, останавливаясь напротив.
Я молчу, пытаясь подобрать слова, но отцу мой ответ и не нужен. Он по-своему расценивает мою заминку. Его тяжелая рука опускается мне на плечо, крепко, по-мужски сжимая.
— Горжусь тобой, сын, — в его голосе звучит неподдельное облегчение. На всегда строгом лице появляется скупая, но искренняя улыбка. — Не подвел меня. Заставил ты нас вчера понервничать, конечно. К чему было так ругаться, к чему весь этот спектакль, если ты всё равно не смог устоять перед Марианной? Ну да ладно, дело молодое...
Отец одобрительно хлопает меня по плечу и направляется в сторону своего кабинета, оставляя меня стоять в каком-то диком, абсолютно сюрреалистичном шоке. Я, взрослый мужик, прошедший войну, сейчас просто не нахожу слов, чтобы объяснить самому себе всю абсурдность ситуации.
