Не успеваю я переварить этот разговор, как дверь спальни тихо приоткрывается, и в коридор выходит моя мать. Заметив меня, она останавливается. В её глазах плещется целый океан эмоций: робкая надежда, неверие и безграничное счастье.
Она подходит ближе. В нашей культуре матери не обсуждают с сыновьями такие интимные вещи напрямую. Это табу, невидимая граница уважения. Поэтому она подбирает слова очень деликатно, смущенно отводя взгляд:
— Расул... Сынок, неужели это правда? — её голос дрожит от волнения. — Женщины шепчутся... Неужели ты всё-таки принял её? Неужели наша семья наконец-то обретет покой? Я так счастлива, родной... Я так за вас переживала.
Я смотрю на её полные слез глаза, и в этот момент в моей голове словно складывается пазл. Это же мой реальный шанс. Если я сейчас всё подтвержу, они от меня отстанут. Эти нелепые слухи — мой идеальный щит. Они купят мне два года спокойной жизни без упреков, без навязчивых попыток родни «сблизить» нас с женой, без гневных нотаций отца и сострадательных вздохов матери. Для всех мы будем образцовой семьей.
— Да, мам, — спокойно и уверенно произношу я, глядя ей в лицо. — Это правда. Я решил... дать шанс нашим отношениям.
Мать тихо ахает. Её лицо озаряется такой неподдельной радостью, что она, забыв о всякой сдержанности, буквально подпрыгивает на месте. Она бросается ко мне, крепко обнимает и звонко целует в щеку.
— Мам, ну что ты начинаешь... — я неловко отстраняюсь, чувствуя себя максимально глупо под насмешливым взглядом стоящего неподалеку Сергея.
— Да знаю я, знаю! — со счастливым смехом отмахивается она, смахивая слезинку. — Знаю, что ты у меня уже большой, важный человек, военный. Но для меня ты всё равно мой ребенок.
Она чуть ли не бегом устремляется к лестнице.
А я наконец-то выдыхаю. В этот момент снизу, со стороны холла, раздается голос охранника:
— Расул Муратович, врачи приехали!
Я мысленно отряхиваюсь от этого семейного сумасшествия, коротко киваю Сергею и быстрым шагом направляюсь к лестнице. Пора заканчивать с этим цирком и заняться делом.
Я провожу врачей из частной клиники на второй этаж. Захожу в спальню и сухо прошу тетушек освободить помещение, чтобы специалисты могли спокойно осмотреть Марианну.
Тетушки переглядываются, и на их лицах снова расплываются хихикающие, многозначительные улыбки.
— Ой, какой нетерпеливый! — шепчет одна другой, но так, чтобы я отчетливо слышал. — Даже с нами не хочет её оставлять, всё сам контролирует! Ненасытный...
Они с тихим смехом выходят за дверь.
Шумно выдыхаю и поворачиваюсь к кровати. Марианна лежит на подушках — бледная, хрупкая, едва пришедшая в себя. И в этот момент я словно впервые по-настоящему вглядываюсь в неё. Невольно замираю. Есть в этой девочке какая-то редкая, глубокая красота, которую не способна скрыть даже измученность и болезненная бледность.
По белоснежной простыне тяжелым вороным крылом рассыпались её волосы — длинные, густые, темные, спадающие мягкими, живыми волнами. Я вдруг ловлю себя на мысли: я ведь за всё время ни разу не видел её с непокрытой головой. До свадьбы она постоянно ходила в платке, строго пряча каждый локон от чужих глаз, да и вчера под плотной фатой ничего нельзя было разглядеть.
А сейчас эти черные пряди рамкой обрамляют её бледное лицо. Этот контраст выглядит настолько завораживающе, что я на несколько секунд просто застываю, не в силах оторвать взгляд. В ней есть эта редкая, настоящая, породная красота, от которой на миг перехватывает дыхание. И как бы я ни пытался дерзость этой девчонки списать на детское упрямство, против правды не пойдешь — передо мной цветущий бутон, который только начинает раскрываться.
С усилием отвожу взгляд, сбрасывая с себя это странное наваждение. Понимая, что моё присутствие прямо у изголовья во время осмотра только лишний раз смутит Марианну, я отступаю на несколько шагов к окну, давая врачам пространство и возможность спокойно сделать свою работу.
— У неё высокий жар. И она потеряла сознание, — сухо роняю я.
Врач кивает и вместе с медсестрой подсаживается к кровати. Пока они достают приборы, доктор начинает аккуратно расспрашивать о симптомах.
Чтобы пресечь любые неловкие догадки и лишние вопросы, я оборачиваюсь и ровно, не терпящим возражений тоном отрезаю:
— Никакой близости между нами не было. Я к ней даже не прикоснулся. Так что причину ищите в другом.
Доктор понимающе кивает, не задавая больше никаких лишних расспросов. Они делают Марианне жаропонижающий укол, меряют давление, после чего врач подсаживается к столику и на ходу записывает что-то в рецептурный бланк.
— Расул Муратович, — негромко подводит итог врач, поднимаясь и подавая мне лист. — Её сильно продуло. Судя по всему, ночью был сквозняк или открытое окно, а на фоне стресса организм моментально сдал. Отсюда и такой резкий скачок температуры с обмороком. Главное сейчас — покой, тепло и строго по часам принимать эти лекарства.
— Понял. Всё будет сделано, — отрезаю я и провожаю их до лестницы, поручая охране проследить, чтобы их отвезли.
Возвращаюсь в спальню и сразу закрываю дверь на защелку. Знаю я своих родственниц: дай им волю, они весь день будут ходить под дверью и подслушивать.
Медленно подхожу к кровати и опускаюсь на край матраса. Марианна следит за мной диковатым, настороженным взглядом, судорожно сжимая в кулаке край одеяла и словно не зная, чего от меня ждать.
Я протягиваю руку, чтобы банально проверить, спадает ли жар. Сначала пальцы касаются её тонкого запястья — кожа всё ещё пылает. Перевожу ладонь выше, на шею, нащупывая пульс, а оттуда... Сам не замечаю, как пальцы плавно соскальзывают на её щеку. Подушечкой большого пальца я почти невесомо, слишком ласково и медленно провожу по её горячей, бархатистой коже.
Я просто хотел оценить её состояние, но на секунду словно забываюсь, залипая на этом странном ощущении.
Марианна от этой неожиданности замирает, переставая дышать. Её глаза округляются от искреннего шока. А через мгновение она вздрагивает, нервно дёргается и инстинктивно подается назад.
Между нами повисает неловкость. Я сам от себя не ожидал этого жеста, поэтому сурово сжимаю пальцы в кулак и убираю руку, возвращая себе контроль.
Марианна отводит взгляд, густо краснея до самых корней волос и продолжая сжимать одеяло.
— Врач сказал, скоро станет легче. Лекарства я сейчас привезу, — прочистив горло, говорю я, стараясь, чтобы голос звучал привычно ровно.
— Спасибо... — едва слышно шепчет она, всё так же не поднимая глаз.
— Марианна, — заставляю её посмотреть на меня. — Обстоятельства нашего договора немного изменились.
Она тут же настораживается:
— В каком смысле?
— В прямом. Вся моя семья включая теперь родителей уверены, что этой ночью между нами была близость...
Даю ей пару секунд, чтобы она переварила услышанное и продолжаю дальше.
— И я подтвердил им это, — ровно продолжаю я. — Для всех вокруг мы этой ночью стали настоящими мужем и женой.
— Что?! — задыхается она от возмущения, пытаясь приподняться. — Зачем?! Почему ты это сделал?!
— Потому что так будет лучше для нас обоих, — прерываю её сразу. — Это закроет все вопросы. Никаких сплетен, никаких упреков и попыток нас свести с их стороны не будет. Два года пройдут в абсолютном покое.
Но Марианна упрямо мотает головой, отказываясь принимать мои аргументы.
— Нет! Нет, я не согласна! — её голос срывается. — Я не буду никого обманывать! Я не хочу!
— Ты будешь умной девочкой и подтвердишь всё, что я сказал, — твёрдо обрываю её протест, чувствуя как начинаю сам закипать.
— Нет, не буду! — отвечает она, с вызовом глядя мне прямо в глаза. — Я не собираюсь быть прикрытием для тебя и твоей женщины! Не смей втягивать меня в эту грязь!
Грязь.
Это слово хлещет по мне, как удар. Она только что назвала мои чувства к любимой женщине грязью! Внутри мгновенно вспыхивает холодное, хищное бешенство. От заботы и мягкости не остается и следа.
Я подаюсь вперед и нависаю над ней, полностью перекрывая свет. Марианна замирает, её глаза расширяются от испуга — она понимает, что перешла черту.
Медленно опускаю тяжелую ладонь ей на талию. Девчонка моментально замирает, переставая дышать. Мои пальцы слегка сжимают её бок. Я не спеша веду ладонью выше — вдоль ребер, к плечу, а затем пальцы плавно поднимаются к её вспыхнувшему лицу.
Она смотрит на меня огромными, округлившимися глазами, в которых бьется дикий испуг. Я накрываю подушечкой большого пальца её мягкую нижнюю губу, слегка надавливая и чувствуя её обжигающее, рваное дыхание.
— Послушай меня внимательно, — мой голос падает до опасного, низкого полушепота. — Ты сыграешь эту роль и подтвердишь каждое мое слово. Потому что если ты откажешься... я сделаю так, что эта ложь станет правдой. Прямо здесь, в этой же постели.
Она отмирает, пытаясь глотнуть воздуха, но мой палец на её губах не даёт ей произнести ни слова.
— И поверь мне, — наклоняюсь еще ближе к её губам, чувствуя их горячее дыхание, — развод через два года ты всё равно получишь. Но эти два года ты будешь делить постель со мной. Выбирай: либо ты играешь по моим правилам добровольно, либо я заберу свое по праву мужа и ни разу не почувствую укола вины.
Глава 6.
Срочный вызов из ведомства пришел спустя всего полчаса после того, как я вышел из спальни от Марианны. Всё произошло настолько неожиданно и стремительно, что Сергею пришлось оставить свою жену Анну в нашем доме под опекой моей семьи. Нас с другом, несмотря на официальную отставку, подтянули мгновенно из-за оперативной информации по экстремистской ячейке, готовившей теракт на приграничном узле. Времени на раскачку не оставалось, поэтому мы в спешке бросили дом, отдали короткие указания охране и рванули за триста километров в соседний регион.
Сейчас мы сидим в неприметной серой «ауди» на парковке у оживленного торгового центра, делая вид, что ждем кого-то, а сами не спускаем глаз с центрального входа.
— Зря ты так с Марианной, Расул, — негромко, не поворачивая головы от лобового стекла, роняет Сергей. — Пожалеешь ведь. Девчонка правильная, чистая. У вас мог бы получиться отличный, красивый союз.
Я раздраженно передергиваю плечами и чуть сжимаю пальцы на руле.
— Не начинай, Серый. Ты отлично знаешь мою ситуацию. Я давно люблю Лену.
Сергей морщится, словно съел лимон, и наконец переводит на меня тяжелый, скептичный взгляд.
— Это ты её любишь, братуха. А вот в её чувства к тебе... извини, но я не верю ни на грамм. Какая любовь, если она бросила тебя на полпути, едва твои предки встали на дыбы?
— Давай без этого, Серый, — тяжело роняю я, качая головой. — Ты не знаешь всего. Из-за меня и глупой упертости моих стариков ей пришлось пройти через настоящий ад. Она не предавала — она просто не вынесла этого давления. Я сам не смог её уберечь, поэтому не нужно бросать на неё тень.
Сергей сочувственно вздыхает, понимая, что задел действительно болезненную тему, и поднимает ладонь:
— Ладно, проехали. Твоя жизнь. Но с Марианной-то что делать планируешь?
— А что с ней делать? — я снова въедаюсь взглядом в толпу у входа. — Поживем спокойно эти два года, пока семейный шум не уляжется. За это время я помогу ей встать на ноги: помогу с бизнесом её отца, закрою все бреши, отправлю учиться, если захочет. А потом отпущу её. Естественно, без защиты не оставлю, буду присматривать издалека, но на этом всё.
Сергей молчит пару секунд, а потом на его губах появляется дерзкая, насмешливая ухмылка.
— А если ты влюбишься в неё за это время?
Я коротко рассмеявшись, качаю головой, даже не воспринимая его слова всерьез.
— Отличное у тебя сегодня настроение для юмора, Серый. Лучше объект секи, вон он из дверей выходит.
Операция не затянулась. Мы сработали чисто, слаженно и без лишнего шума, передав объект местной группе захвата намного раньше, чем рассчитывали. Задача была выполнена, и Сергей собрался сразу возвращаться ко мне в дом — забрать жену, чтобы оттуда поехать уже к себе, в родной город.
— Сделай одолжение, дружище, — попросил я друга перед тем, как разъехаться. — Скажи моим, что меня задерживают по службе.
Сергей лишь понимающе и немного устало качнул головой, но лишних вопросов задавать не стал.
А я поехал к Лене.
Поднявшись на её этаж, я коротко постучал в знакомую дверь. Лена открыла не сразу. Когда она увидела меня на пороге, на её лице не было ни радости, ни привычного порыва броситься в мои объятия. В глазах стояла лишь затаенная, глубокая обида и усталость. Она отступила вглубь прихожей, давая мне пройти, но осталась стоять на расстоянии, отстраненно скрестив руки на груди.
Между нами мгновенно повисла тяжелая, звенящая неловкость. Мы молча смотрели друг на друга, и в этом молчании сквозила вся наша общая боль, недосказанность и странное, почти пугающее ощущение, словно мы стали друг другу чужими. Словно все эти годы и произошедшие события провели между нами слишком глубокую черту.
Но размышлять об этом и снова поднимать прошлые обиды сейчас было выше моих сил.
— Иди ко мне, — глухо произнес я, не давая этой пропасти между нами стать еще больше.
Я сделал шаг вперед, перехватил её за талию и решительно притянул к себе. Лена едва успела выдохнуть сорвавшееся с губ возражение, как я накрыл её губы жарким, требовательным поцелуем. В следующую секунду я легко подхватил её на руки, сжимая в объятиях, и, не разрывая поцелуя, шагнул с ней в темноту спальни.
Марианна
Прошли целые сутки с момента, как за Расулом закрылась дверь.
Физически мне стало значительно лучше. Жар спал, слабость отступила, и от вчерашнего болезненного обморока не осталось и следа. Вот только эмоционально я чувствовала себя совершенно разбитой.
Все эти двадцать четыре часа дом жил своей привычной жизнью. Тетушки и родственники окружили меня чрезмерной, душившей заботой: без конца заглядывали в спальню, носили бульоны, расспрашивали о самочувствии и с хитрыми, многозначительными улыбками поздравляли с «наступившим женским счастьем». К вечеру шумный праздник наконец утих, и большинство гостей разъехалось.
Сергей, друг Расула ещё вчера вечером вернулся за женой. Он коротко рассказал свёкру, как прошла операция, и передал, что его друга якобы задерживают по службе. Сразу после этого они с Анной уехали домой.
Эту удобную ложь родня проглотила без единого расспроса — к его экстренным отлучкам и ночным звонкам со службы здесь привыкли давно. Сомнения не возникли ни у кого.
Абсолютно ни у кого, кроме меня.
Мне тоже было бы проще закрыть глаза и сделать вид, будто я поверила. Но сердце упрямо бунтует. Внутри всё клокочет от обиды.
Я не хочу и не должна позволять ему так с собой поступать.
Да, он женился нехотя. Но ведь и я не рвалась за него замуж! Меня убеждали, мне обещали, что после никаха у меня появится своя, настоящая семья. И я поверила. Я была готова дать нам шанс — пересилить себя и стать ему настоящей, верной женой.
Сколько времени я потратила на то, чтобы перешагнуть через страх и настроить себя! Убеждала, что должна принять его, позволить ему прикоснуться к себе, постараться быть с ним ласковой и покорной. И ради чего? Чтобы получить такой удар в спину?
Я чувствую себя обманутой, преданной, чужой и абсолютно нежеланной. И именно это ранит больно и глубоко. Я ведь молода, красива — только слепой этого не видел и не говорил мне. А он просто вытер о меня ноги.
Сглатывая подступающую горечь, я ищу в сундуках хоть какую-то ночную рубашку. Но когда пальцы нащупывают шелк, из груди вырывается тихий стон разочарования. Как я могу надеть эту полупрозрачную вещь теперь, когда между нами только ложь и никакого настоящего брака нет?
Швыряю шелковую ночнушку обратно в сундук. Надеваю простое, закрытое домашнее платье и наотрез отказываюсь даже прикасаться к его широкой, аккуратно застеленной кровати. Взяв легкий плед, я укладываюсь на узком кожаном диванчике в углу спальни, прямо у окна.
Под утро, когда за окном только начинают сгущаться синие сумерки, тихо щелкает дверной замок.
Я мгновенно подхватываюсь от испуга, судорожно прижимая плед к груди.
На пороге стоит Расул. Помятый, с тенью темной щетины на скулах и уставшим, тяжелым взглядом. Его взор моментально фиксируется на мне — сжавшейся на диване, и на идеально нетронутой кровати.
Его губы сжимаются в суровую, сухую линию. Не говоря ни слова, Расул медленно закрывает дверь на защелку и делает несколько неспешных шагов в мою сторону. А в следующее мгновение до моих ноздрей долетает то, от чего сердце падает в бездну: от его одежды и кожи четко, отчетливо пахнет чужим, сладковатым женским парфюмом.
Отвращение и обида волной подступают к горлу.
— Что это значит, Марианна? — его голос звучит обманчиво тихим, хриплым полушепотом.
— Не подходи ко мне, — шепчу я, задыхаясь от эмоций, и выставляю руки вперед.
Расул резко останавливается, словно услышал стоп-слово. Это удивляет и в то же время даёт мне возможность выдохнуть.
Хмурясь, он отступает и садится в кресло. Весь его вид говорит о том, что он готовится к долгому разговору, и я снова внутренне подбираюсь.
Напряжение в груди скручивается в тугой узел. Я совершенно не хочу сейчас с ним говорить, да и видеть его — тоже.
— Что за сцены? — его брови сдвигаются к переносице, голос становится чужим и требовательным. — Мы вроде бы обо всем договорились перед моим отъездом. К чему сейчас этот бунт?
Я ничего не отвечаю. Лишь смотрю на него — долго, неотрывно, звеняще молча.
Он отвечает тем же взглядом: темным, непроницаемым, словно без слов предупреждает, что в этой войне упрямства я выбрала соперника не по силам. И что попытка отгородиться от него всё равно потерпит крах.
Так и происходит. Я первая поднимаю белый флаг. Его энергетика давит — я не могу с ним открыто воевать.
Он мне просто не по зубам.
Демонстративно отворачиваюсь к спинке дивана и тихо бросаю в темноту:
— Я хочу спать.
В комнате повисает звенящая тишина. Я замираю, подслушивая каждый шорох и затаив дыхание. Искренне надеюсь, что он не станет зацикливаться, оставит меня в покое и тоже пойдёт спать.
Но затишье оказывается обманчивым.
По плотному ритму шагов я слишком поздно понимаю, что он идёт ко мне. В самый последний момент, когда я только собираюсь обернуться, его руки уверенно подхватывают меня с дивана. Я взвизгиваю от неожиданности и нехотя, чисто рефлекторно, цепляюсь за его плечи, лишь бы не рухнуть.
Он невозмутимо несёт меня к кровати.
— Что ты делаешь?! — выдыхаю я, пытаясь вырваться из этой хватки. — Отпусти!
Он опускает меня на матрас, но не даёт подняться, перекрывая собой всё пространство.
— Я мужчина, Марианна. И я не позволю себе спать на кровати, пока ты ютишься на диване, — чеканит он тихо, но так, что слова впечатываются в воздух. — Так будет всегда. По крайней мере пока мы не разведёмся. Привыкай...
Его самоуверенность мгновенно выжигает во мне остатки страха, оставляя только злость.
— Привыкай? — перебиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Я бы посмотрела, как ты привыкал бы, приходя я от другого мужчины к тебе в постель.
Укол попадает точно в цель — я вижу, как мгновенно темнеет его взгляд.
Пользуясь его замешательством, я рывком дёргаюсь в сторону, собираясь уйти обратно на диван. Он рефлекторно пытается перехватить меня за плечо — и в тишине раздаётся резкий, сухой треск рвущейся ткани.
Ворот моего закрытого, скромного платья не выдерживает. Шов на плече лопается, и ткань беспомощно соскальзывает вниз по предплечью оголяя мои ключицы.
Я в шоке замираю, моментально прижимая руку к груди и пытаясь прикрыть обнажившееся плечо. У меня перехватывает дыхание от его неосторожности и от того, насколько неуютно я себя сейчас чувствую.
Он тоже застывает. В его глазах вспыхивает абсолютно неконтролируемая, неожиданная для него самого растерянность. Он смотрит на меня и на моё голое плечо, ключицы в каком-то оцепенении, и я вижу, как тяжело вздымается его грудь.
— Не смотри на меня! — срывается у меня с губ почти шёпотом, но с бешеной экспрессией.
Он тяжело сглатывает и молча отворачивается, давая мне возможность оправиться.
Я судорожно прижимаю разорванную ткань к груди, пытаясь перевести дыхание пока он идёт на выход. Но вместо того чтобы выйти, он замирает у самой двери. Его плечи сурово напряжены. Не оборачиваясь, он чеканит низким, опасным тоном, в котором впервые пробивается сдерживаемая ярость:
— Про какого «другого мужчину» ты только что сказала, Марианна?
Страх окончательно сгорает, уступая место злой гордости. Я рывком поднимаюсь с кровати, сжимая разорванный шов у горла, и делаю шаг ему навстречу.
— А ты думал, ваша семья — единственная, кто приходил просить моей руки?! — с вызовом бросаю я ему в спину. — Мой отец многим отказывал! И пока ты был со своей Леной прошлые сутки, я всерьёз задумалась о том, что мне тоже стоит взять свою жизнь в свои руки! Я не на помойке себя нашла, Расул. Я молодая, красивая, порядочная, далеко не бедная и всё ещё невинная. Моя ценность никуда не делась, и я заслуживаю нормального мужа, а не этого позора!
Лицо мгновенно обжигает плотной волной стыда — прямо говорить мужчине о своей невинности и ценности в нашей традиции немыслимо. Мне на секунду становится дико неловко за такую откровенность, хочется провалиться сквозь землю, но мне и этого не дают сделать.
Расул медленно разворачивается.
— Мне обещали настоящую семью, — мой голос дрожит от удушающей обиды, но я упрямо не отвожу взгляда. — Я не знала, что у тебя есть любимая женщина, когда дала согласие на этот брак. Моей вины в случившемся нет! Но ты-то всё знал. Знал и всё равно согласился на этот брак. Зачем? Чтобы сломать мне жизнь под видом собственного «благородства» и милосердия?! Мне не нужны твои жертвы и твоя жалость. Твоё удобное решение — жить с другой и при этом считаться моим мужем эти два года — я не принимаю. Хочешь быть с ней? Отлично, будь! Но тогда и я выберу другого мужчину. Знай это.
Его непроницаемая маска окончательно слетает. В тёмных глазах Расула вспыхивает откровенная, хищная злость и острая, неконтролируемая ревность.
Ему не нравится то, что я сказала. Вот и отлично. Мне тоже многое не нравилось, но я ведь терпела. Теперь пускай потерпит и он.
Я наконец высказалась, и мне даже не стыдно признаться, что я рассчитывала на него как на своего мужчину. Как на настоящего мужа.
Хотя нет, мне всё-таки стыдно за эту откровенность. Не хочу, чтобы он зазнался ещё больше. Но лучше признаться в своих надеждах сейчас, чем сделать это потом, когда он окончательно меня сломает.
— Значит, другого захотела? — чеканит он.
Расул сокращает расстояние между нами в два широких шага. Я даже отступить не успеваю. Его сильные ладони жёстко впиваются в мою талию и рывком притягивают меня вплотную к себе.
Я невольно ахаю и вынужденно вцепляюсь пальцами в его плечи, лишь бы не потерять равновесие. От этого движения разорванная ткань соскальзывает ниже, снова полностью обнажая моё плечо.
Воздух моментально выбивает из лёгких. Я захлёбываюсь быстрым дыханием, а моя грудь судорожно вздымается, практически касаясь его твёрдой грудной клетки. Расул на мгновение опускает взгляд на моё голое плечо. Его брови хмуро сдвигаются к переносице, в глазах темнеет опасная гроза, а пальцы на талии сжимаются ещё сильнее, обжигая сквозь платье.
— Повтори, — хрипло чеканит он, нависая надо мной.
Я пытаюсь ответить твёрдо, но голос предательски дёргается. В нём мешается всё сразу — и вспыхнувший страх, и злая обида, и какая-то дикая, пугающая трепетность, от которой слабеют колени и сбивается пульс.
— Из всего, что я сказала, ты услышал только это?
Глава 7.
Марианна
Расул замирает. В его глазах вспыхивает резкое, тёмное пламя, но он берёт себя в руки быстрее, чем я успеваю это осознать. Железный самоконтроль возвращается на место, выжигая всю вспыхнувшую ревность и заливая взгляд сухим холодом.
— Я сделаю вид, что ничего из этой глупости не слышал, — чеканит он ровным, безжалостно спокойным тоном. — И спишу твои громкие слова на то, что ты слишком юна и наивна. Я уже сказал тебе, как обстоят дела, и менять ничего не собираюсь. У меня есть обязательства перед другой женщиной, и в моём сердце тоже она. Прими это как факт.
Он произносит эти выверенные, бьющие под дых слова с ледяным равнодушием. Но вопреки собственной отстранённости его взгляд судорожно соскальзывает ниже — туда, где рваный шов обнажает моё плечо и тонкую, дрожащую ключицу.
Его взгляд темнеет, на скулах сжимаются желваки, а грудь вздымается слишком тяжело для человека, которому «всё равно». Он коротко, сухо прокашливается, сбивая невольное наваждение, и резким движением разжимает пальцы на моей талии.
— Ложись спать, Марианна. Разговоры окончены.
Он разворачивается и молча выходит из спальни, притворяя за собой дверь.
Я остаюсь стоять посреди молчаливой комнаты одна.
Горло перехватывает сухой, удушающий узел, а щёки обжигает волной жгучего, отравляющего стыда. Я ведь только что своими руками растоптала собственное достоинство. Зачем я призналась? Зачем дала ему понять, что ждала его, настраивала себя, рассчитывала на него как на мужа?
В нашей традиции девушке и так немыслимо проявлять инициативу, а я открыла перед ним душу — только для того, чтобы он вытер о неё ноги, назвал наивной дурочкой и снова напомнил о своей Лене.
Моя гордая попытка дать отпор провалилась. Я не задела его, не смогла даже заставить его подумать над моими словами. Я просто выставила себя полной дурой, которая навязывается мужчине с чужой женщиной в голове. И от этого осознания внутри становится так тошнотворно и унизительно, что хочется содрать с себя это порванное платье вместе с кожей.
Расул
Я прихожу в свой кабинет, глухо закрываю дверь и тяжело опускаюсь в кресло. Голова раскалывается так, будто череп вот-вот разлетится на куски.
Выдыхаю в темноту и бессильно откидываюсь на спинку, прокручивая в памяти весь этот безумный хаос последних суток. Свадьба. Лена, которая вдруг опомнилась и решила дать нам шанс именно тогда, когда я уже согласился на брак и отступать было некуда. Отец, который давил на меня всем своим авторитетом. Бесконечный гул родственников, толпы гостей, от которых негде было укрыться. И, наконец, Марианна. Эта девчонка оказалась умной не по годам. Она не просто удивила меня своими точными уколами, а буквально вогнала в ступор, и я теперь тупо не знаю, что со всем этим делать дальше.
Точнее я не знаю, что теперь делать с этой маленькой упрямицей, которая вдруг решила, что я ей нужен.
Возвращаясь в этот дом после ночи с Леной, я и без того чувствовал себя паршиво. Внутри оседало мерзкое, липкое ощущение, будто я на собственных подошвах принёс грязь в семейную спальню и поступил как последний предатель. Хотя я не давал Марианне никаких обещаний и сразу честно обрисовал границы, мне всё равно было не по себе перед её чистым, обманутым взглядом.
Но её признание сделало ситуацию тошнотворной вдвойне.
Оказалось, она не просто смирилась со своей судьбой. Она переступила через свой страх, настраивала себя стать мне верной, ласковой женой и искренне рассчитывала на меня как на своего мужчину. На настоящую семью.
И это полностью меняет дело. Простой план — отсидеться два года в формальном браке, пока утихнут родственники, а потом тихо разойтись — только что с треском рухнул. Всё усложнилось до предела, и как выпутываться из этого узла, я пока не имею ни малейшего понятия.
В то утро я так и не нахожу ответа. Просто решаю поставить всё на паузу и переждать, надеясь, что время само расставит всё по своим местам.
Но дни складываются в одну сплошную, вытягивающую жилы неделю.
За эти семь дней ночевать я окончательно ушёл к себе в кабинет. Марианна упрямо продолжала ложиться на диван, а спокойно спать на просторной кровати, пока жена ютится на узкой кушетке, мне не позволяло мужское достоинство. Повторно заставлять её или силой переносить на матрас я больше не стал. Я и так в прошлый раз перегнул, напугал девчонку на ровном месте.
Да и себе позволил лишнего, когда застыл и не смог сразу отвести взгляд от её оголившегося плеча и тонкой ключицы. Будто шайтан на секунду разум помутил — я ведь едва сам не переступил границы, которые между нами поставил. И эта неконтролируемая вспышка до сих пор сбивает меня с толку. С какого перепугу меня вообще задело её обнажённое плечо? Я ведь люблю Лену, и нужна мне только она.
Чтобы выжечь эту дурь из головы и лишний раз не искушать судьбу, я решил выстроить между нами глухую стену и свети всё общение к строгому минимуму.
И теперь единственное место, где мы пересекаемся — это общие завтраки и ужины. Перед родителями Марианна держится безупречно, не давая им ни единого повода заподозрить, что между нами пропасть. Скромная, тихая, она аккуратно накладывает мне еду, подаёт чай и почти не поднимает глаз. Тётушки смотрят на неё с умилением, принимая эту отстранённость за обычное смущение молодой невестки.
Я сдержанно благодарю её за заботу, но каждый такой совместный ужин давит на меня тяжёлым грузом. Мне тошно от этого идеального фасада. Марианна честно соблюдает правила традиции, ведя себя как верная жена, пока я продолжаю держать дистанцию.
За эту неделю я видел Лену несколько раз. Но после того разговора в спальне с Марианной близости между нами с Леной не было. Каждый раз, когда Лена тянулась ко мне, у меня перед глазами всплывал раненый взгляд Марианны и её слова о том, что она на меня рассчитывала. Меня накрывало такое удушливое чувство подлости, что я просто не мог заставить себя ответить на её ласки.
И вся эта ситуация начинала злить уже не только Лену. Она всё чаще устраивала мне сцены ревности и несла полную чушь: якобы я не прикасаюсь к ней только потому, что получаю всё дома, от жены.
Её абсурдная логика бесила невероятно. Мне и без того хватало напряжения дома, а теперь ещё и Лена вызывала во мне глухую злость и раздражение — эмоции, которые я меньше всего хотел чувствовать рядом со своей любимой женщиной.
Злость злостью, но в глубине души я понимал: Лене больно. Ей обидно, и так действительно быть не должно.
Только с какой стати я вообще взвалил на себя этот груз вины перед Марианной? Я никого не обманывал. С самого начала всё сказал прямо и ничего ей не обещал. Да, так сложились обстоятельства, но моей вины в этом нет. И я точно не обязан из-за чужих надежд отказываться от женщины, к которой стремился столько лет.
И сегодня я намерен оборвать все эти глупые сомнения. Я должен успокоить Лену и успокоиться сам. Мне важно вернуть всё на свои места и почувствовать, что между нами всё в порядке. Поэтому благодарю за ужин, дожидаюсь когда семья расходится по своим комнатам и иду в спальню, чтобы освежиться и переодеться.
Я открываю дверь спальни и замираю на пороге.
Марианна не спит. Она стоит у края кровати, переодеваясь, и едва успевает накинуть тонкую сорочку поверх белья. Вспыхивает короткий испуганный вскрик, она мгновенно закрывается руками, сжимаясь от неожиданности.
Я суховато прокашливаюсь, сбивая наваждение, и тут же отвожу взгляд.
— Извини. Я думал, ты уже спишь.
Отвожу взгляд и стараясь больше не смотреть в её сторону прохожу в душевую.
Когда выхожу, Марианна уже лежит на диване, натянув одеяло почти до самых глаз. Вся её фигура звенела от предельного напряжения. Она не спускала с меня пристального, настороженного взгляда, пока я подбирал из шкафа свежую футболку и джинсы.
— Ты уходишь? — раздался в полутьме её тихий голос.
Внутри снова тяжело натягивается струна. Блядь.Ещё полчаса назад у себя в кабинете я твердил себе, что не буду мучиться виной, а сейчас один этот простой вопрос снова придавливает грудь тяжёлой плитой.
— Да, — выдохнул я сухо.
На секунду позволил посмотреть ей в глаза. Посмотрел и сразу увидел в них, что она прекрасно всё поняла: к кому, куда и зачем я собрался.
Прервав этот ненужный контакт, я забрал свои вещи. Переоделся в гардеробной и подхватил со стола телефон и ключи. Но у самого порога меня остановил её ровный, лишённый прежней детской обиды тон.
— Ты был прав, Расул.
Я останавливаюсь у двери, не оборачиваясь.
— Я перепутала свои детские надежды с реальностью и повела себя неподобающе. Извини. Ты прав... Я должна проявить уважение и склонить голову перед чужим чувством. Даже если это любовь моего мужа к другой женщине.
Слова падают мягко, но в них слышится такая глухая, гордая покорность, от которой в груди становится тесно.
— Я больше не стану докучать тебе. Согласна прожить эти два года так, как ты решил. И я буду счастлива и благодарна тебе, если твоё предложение о помощи мне возглавить бизнес отца и получения образования всё ещё в силе.
Я поворачиваюсь и смотрю на неё. Внутри смешиваются тяжесть и странное, почти горькое облегчение. Чуть заметно улыбаюсь ей — сдержанно, уголками губ:
— Рад, что мы наконец друг друга поняли.
В машине я давлю на газ, но её слова прокручиваются в голове в такт мотору.
«Я должна склонить голову...»— и перед глазами вспыхивает кадр: её оголившееся плечо, тонкая ключица, дрогнувшая кожа.
«Больше не буду докучать...»— и тут же всплывает образ, как я застал её врасплох: тонкая сорочка, изящная фигура, она почти без одежды, испуганная и растерянная.
