Семен придвинулся ближе.
— Почему же домой не пришел?
— В Одессе меня отец Кирилл приютил. Сам бы я без денег далеко не ушел. Он написал на Кубань, родных стал разыскивать. С хутора вы уже съехали, пришлось через правление узнавать. Ответ пришел: отец умер, а сын его, Семен Трофимович, погиб при пожаре.
Рыжий поднял голову.
— Я, что ли?
— Твое имя стояло. Помню, как сам по буквам перечитал. Я ведь не знал, что матушка тебя под пол спрятала. Думал, в горнице остался.
— Так это тебя погибшим записали, Вась. Меня казаки из голбца вытащили. Батя потом новый курень ставил, мы там и жили.
Василий смотрел на брата.
— Выходит, когда ответ готовили, имена наши перепутали.
— А ты поверил.
— Поверил. Ответ пришел из тех мест, где нас знали. Про отца день смерти указали, про тебя написали, что вместе с матушкой сгорел. Я и решил, что один остался.
Семен поднес руку ко лбу, прикрыв глаза.
— Меня после батиной смерти его товарищ к себе взял. Потом служба, Африка, сюда перебрался. А ты все это время жив был, выходит…
— Выходит, Семка, — ответил Василий. — Поминал вас обоих за упокой. Столько лет.
Я опустил взгляд. Семен нащупал под рубахой крест, сжал его сквозь ткань.
— Батя тебя до последнего ждал.
Пелагея Александровна подошла с чайником, но не стала ничего спрашивать. Долила чаю Василию, потом Семену. Рыжий обхватил кружку обеими ладонями.
— А в монастырь как попал?
— Через того же священника. Он с новоафонскими монахами знаком был. Меня передал им, когда выяснилось, что домой возвращаться не к кому. К пятнадцати годам уже при обители жил. Работал, учился. Сперва даже за чтением поспевать не мог.
— Небось за нас двоих потом начитался.
Отец Василий улыбнулся.
— В семнадцать в семинарию поступил. Настоятель помог подготовиться. Шесть лет учился, потом на Новый Афон вернулся. Мальчиков грамоте и Закону Божию учил.
— А постриг, когда приняли, отец Василий? — спросила Акулина Никитична.
— В прошлом году, как двадцать пять исполнилось. К тому времени курс богословских наук окончил, учительское послушание нес. Разрешение получил. А в священники только этой зимой рукоположили, после диаконского служения.
— Значит, сперва учились, потом уж решили? — уточнил крестный.
— Решил раньше, Степан Анисимович. Только одного решения мало. Надо было проверить, смогу ли так жить. Настоятель мне прямо говорил: «С горя проситься в монахи легко, а обеты на всю жизнь даются».
Семен посмотрел на него.
— А теперь, когда меня нашел?
— Теперь брат у меня есть, Семка. От обетов мне ради этого отказываться незачем. Знать, Господь так устроил, чтобы ты своей дорогой пошел, а я — своей. А встретиться все же сподобил.
Рыжий кивнул и наконец отхлебнул чаю.
— Тебе помощь какая нужна, Вась... отец Василий?
— Ты меня уж Васькой зови.
Семен улыбнулся.
— Книги-то разобраны? Или все в ящиках?
— Часть еще в ящиках.
— Помогу. И поговорим заодно.
— Приходи завтра после службы.
— Добре, Вася. Как по службе управлюсь, сразу к тебе. А письмо мое ты получил? Через Филарета в мае посылал.
— Нет. Я тогда уже в дороге был. Отец Филарет здесь сказал, что отправил в монастырь. От него о тебе и узнал.
— А тебя сюда назначали, не ведали, что я тут?
— Не ведали. В обители я говорил, что родных у меня не осталось.
Дядя взял свою чарку. На дне еще темнело вино.
— За вашу встречу, братья. Дай Бог теперь наговориться за все пропущенные годы.
Семен поднял чарку, посмотрел на Василия и протянул ему свободную руку. Батюшка сжал ее.
— Спаси, Господи.
Мы пригубили остатки вина в чарках. Крестный заткнул бутыль и передал жене. Пелагея Александровна убрала ее в сени, а вернувшись, собрала посуду.
Татьянка уже дремала возле бабушки. Олег тихонько тронул сестру за плечо, когда мы поднялись из-за стола. Вместе с отцом Василием поблагодарили Бога за трапезу.
Семен пошел проводить брата. Илька попрощался со всеми и вышел следом. Я задержался возле дяди на крыльце, пока Саша помогала Пелагее Александровне убрать со стола.
— Аркадий Игнатьевич, дальше, как служба будет идти?
— Вы пока по месту остаетесь, мы с Василием Петровичем дальше сами. Материалы сопоставим, барону доложим. Думаю, что в ближайшее время это дело в Хабаровке дожмем.
За дверью Саша пожелала Акулине Никитичне доброй ночи.
Дядя положил руку мне на плечо.
— Ступай, Андрей. Нам всем отдохнуть нужно.
Я дождался жены, подал ей руку на ступеньках, и мы пошли к себе.
Дома Саша сняла платок и присела за стол. Я устроился рядом, обнял ее. Она положила голову мне на плечо. Некоторое время мы сидели молча, потом Саша повернулась и поцеловала меня.
— Спать хочется. А с тобой еще столько всего обсудить надо.
— Завтра договорим.
— Нет, давай хоть на завтра договоримся. У Фомича все-таки узнай, во сколько наша конюшня обойдется. А то знаю тебя. Посмотришь, руками разведешь: «Чего тут делать? Четыре стены». Потом опять в Хабаровку или Владивосток уедешь, а у нас лошади опять у крестного зимовать останутся.
Я усмехнулся.
— Конечно, любимая, разберемся с конюшней, обещаю. И на выселок послезавтра съездим вместе.
— И по деньгам посчитаться надо. За аренду я получила, но часть на починку дома отложила. За шитье тоже не все свободное, ткани покупать надо. Твои запасы тоже уже прохудились, кой чего перешить хочу.
Я помог ей подняться. На столике возле машинки лежали свернутые отрезы, которых прежде не видел.
— Моисей Абрамович заказы присылает?
— Пробную кофту давно ему передала. Теперь еще заказы дает, мерки присылает. Да и наши чаще приходить стали.
Она переложила верхний сверток.
— Вот это закончить надо. За него деньги будут после сдачи. А на этот ситец уже потратилась.
— Много сидишь за машинкой?
— За машинкой недолго. Кроить, подгонять, петли обметывать — дольше. Нюрка помогает большие полотнища раскладывать. А Олег воду с дровами приносит.
— Что тебе сейчас нужно?
— Чтобы завтра ткани со мной разобрал, свертки наверх поднять помог. А то я одно достаю, другое на меня валится.
— С Фомичом поговорю, потом все разберем.
Саша накрыла машинку чехлом и осталась стоять возле стола. Я взял ее за руку.
— Может, хватит на сегодня обсуждений, Сашенька?
— Ну наконец-то. — Она потянула меня за собой в спальню.
Глава 2. Трофеев привалило
Утром я с трудом оторвал голову от подушки. Саша мило зевнула, сонно улыбнулась и погладила меня по щеке. Уснули мы только к рассвету, но я об этом не жалел.
Рыжий с Илькой уже ждали у калитки. У их ног стояли сумы, к ограде они прислонили оружие.
— Ты переселяться надумал? — спросил я Семена.
— Сам же говорил: все вместе собрать.
Занесли поклажу в дом и пошли к правлению.
На выгоне уже готовили обоз, хотя до выступления сотен оставалось несколько часов. Моренченко провел мимо нас подводу с пустыми бочками, поздоровался и свернул к конюшне.
У правления рябой Михаил складывал вчетверо исписанный листок. Увидев Семёна, помахал им.
— Получили, братка.
— Много?
— Бумаги хватило. Теперь денег дождаться бы.
Семён проводил его взглядом и первым поднялся на крыльцо.
В сенях вдоль стены стояли связанные винтовки. На лавке лежали кобуры, ремни и свёртки с патронами. Овсянников сидел за столом вместе с сотенным писарем. Возле окна устроился Аркадий Игнатьевич с отдельной ведомостью.
— Явились? — Сотник подвинул писарю раскрытую книгу. — Давайте с вами закончим, пока всё в обоз не уложили.
Рыжий оглядел приготовленное оружие.
— А с нашими пластунами уже рассчитались?
— Начислили, — поправил Овсянников. — Три немецкие винтовки, которые вы впятером взяли, оставляем для сотни. За них выкуп будет. По вашему выходу после отчислений на пятерых сто пятьдесят рублей причитается. По тридцать каждому.
— А револьвер?
Писарь придвинул к краю стола знакомую кобуру.
— Его тебе оставляем. В пятнадцать рублей оценён. Значит, четверым по тридцать деньгами, тебе — револьвер и ещё пятнадцать.
Семён вынул рейхсревольвер, проверил барабан и убрал обратно.
— Эти пятнадцать когда получить можно?
— Сейчас только выписку возьмёшь. Деньги ещё поступить должны. Ведомость в ваше правление передам, там уж пусть решают как расчитаться.
— Мне бы эти пятнадцать на плотницкую работу зачесть, — сказал Рыжий. — Пока денег дождусь, опять зима придёт.
— С Кравцовым о том говори. Если договоритесь и такой расчёт разрешат, тогда зачтут, и все быстрее выйдет.
Теперь хотя бы понятно было: винтовки уходят сотне, за них нам просто начисляют выплату, и когда она будет совсем не ясно.
— А прочее, что за поход собрали? — спросил я.
— Сёдла, сбрую и фураж, принятые для сотни, внесли в выкупную ведомость. Это общий сотенный расчёт, его ещё не закончили. Товар, у которого хозяева объявились, в дуван не включали. Остальное, что разрешат продать, отправят на торги. Из выручки вычтут положенное на войско, на церковь, на станицы, потом остаток между участниками распределят. Там пока окончательных сумм нет, это уж в войске считать станут.
Аркадий Игнатьевич подвинул к себе другой лист.
— А теперь наше. Всё, что брали с командой отдельно, в сотенную добычу не включали. Нужное для дальнейшей работы я оставил за отрядом. Вот это разрешено передать вам в собственность.
Писарь поднялся к лавке и развернул холстину.
Под ней лежали два старых однозарядных Маузера образца семьдесят первого года и курковая двустволка. Дядя указал на винтовки.
— По Маузеру тебе и Семёну. Ильке — ружьё.
На прикладе моего Маузера темнела вмятина, возле затыльника дерево было сбито, но затвор ходил легко. Семён осмотрел свой, заглянул в ствол и отложил рядом с рейхсревольвером.
— По пятидесяти патронов к каждому, — сказал писарь, показывая на два свёртка. — Ружейный припас отдельно.
Илька взял двустволку, переломил её и посмотрел в стволы.
— На птицу сгодится.
— Проверим ещё, — отозвался Семён. — А то с одного ствола птицу брать будешь, с другого только пугать.
Овсянников указал на длинный свёрток у стены.
— Из тайника ваше тоже здесь.
Под холстиной лежали две длинные немецкие винтовки и карабин. Возле прицела одной из винтовок проступили рыжие пятнышки. Я провёл пальцем по железу.
— Эти тоже нам оставили? — спросил я.
— Да, — ответил дядя. — Их вы с Семёном ещё до общего похода взяли. По нашей команде они проведены отдельно. Обе винтовки и карабин забирайте, как и договаривались.
Писарь подал мне выписку. В ней стояли номера трёх немецких стволов, двух Маузеров и двустволки.
— Здесь всё перечислено, что вам в собственность передано, — пояснил он. — Бирюкову на револьвер и денежный остаток другая выписка.
Я сверил номера и расписался. Семён дождался своей очереди, придвинул книгу и тоже поставил подпись. Илька осмотрел приготовленную для него строку, прежде чем взяться за перо.
— Значит, с этими уже сами решаем? — уточнил я.
— Сами, — ответил Аркадий Игнатьевич. — Оставить, продать, обменять — ваше дело. Бумаги только сохраните.
Семён увязал винтовки. Илька подхватил двустволку и суму с припасом. Дядя остался с Овсянниковым, а мы вышли на крыльцо.
Рыжий перехватил связку поудобнее.
— Михаилу бумага, а нам опять тащить.
— Можешь оставить, — предложил я.
— Ага. Потом к тебе же за ней идти.
До дома добрались с остановкой. Ремни врезались в ладони, приклады норовили разъехаться, а патроны оттягивали сумы так, что я уже жалел, что мы не попросили у Моренченко подводу.
Саша открыла дверь, посмотрела на нас и отступила, пропуская.
— Вы что ж, оружейную лавку ограбили?
— Да не! Дуван делили нынче, — ответил Семён. — Кому деньги обещали, кому что другое досталось, а кому и обождать, пока в войске насчитают.
— Только на стол не кладите. Я там раскроила.
Сначала я помог ей перенести свёртки ткани на полку. Потом постелил на полу холстину. Принесённое разложили вдоль стены, рядом добавили оружие, оставшееся дома.
Мои два Ли-Метфорда и Лебель поставили с одного края. Семён придвинул свой Ли-Метфорд к Винчестеру, Илька — к Кропачеку. Старые однозарядные Маузеры положили рядом, а двустволку побратим пока оставил возле себя.
Я подал Семёну одну из длинных немецких винтовок из тайника, вторую положил возле Ильки.
— Эти вам. Карабин, как и сговорились, мне.
— Добре, — ответил Рыжий, разглядывая пятнышки возле прицела. — Только сперва вычистить надо.
Берданку Кедра он поставил отдельно. Провёл ладонью по прикладу, проверил ремень и прислонил её так, чтобы не свалилась. Я убрал выписки подальше от масла.
Шесть коротких револьверов, с которыми мы ходили последнее время, оставались в кобурах. Новый рейхсревольвер Семён вынул, проверил барабан и положил на свободный край холстины.
Потом взялись за оружие из тайника. Я принёс масло и ветошь. Семён занялся своей винтовкой, Илька — второй, мне достался карабин. Работали возле распахнутого окна, не торопясь. Ржи хватало, хорошо хоть железо глубоко не разъело. Окончательно судить можно будет после полного осмотра.
Саша поглядела на растянувшийся вдоль стены ряд.
— Андрей, а дальше вы это куда?
Я оглядел горницу. Между винтовками, сумами и разложенной холстиной к лавке теперь приходилось протискиваться боком.
— С Денисом Палычем поговорим. У него для оружия место есть. Может, примет пока на хранение.
— Давно пора, — согласился Семён. — Он и сам на такое добро посмотреть захочет.
— Глядишь, ещё и прикупит чего.
— Сначала разберём, что себе оставляем.
Илька поднял двустволку.
— Эту пока оставлю.
Когда с первой чисткой управились, пересчитали припас. К двум новым немецким винтовкам и карабину было сто двадцать патронов. Разделили по сорок, но пока оставили вместе. Маузеровские свёртки сложили отдельно: по пятьдесят на винтовку.
Я записывал, Семён проверял счёт, Илька завязывал свёртки. Патроны к Ли-Метфордам, Лебелю, Винчестеру и Кропачеку разобрали по видам. Возле каждой записи поставили имя, чтобы после не вспоминать, где чей припас.
Затем вытряхнули принесённые с утра сумы. На холстину легли три прежних трофейных кинжала в ножнах, ремни, верхняя одежда и запасное бельё. Сапоги Семён выставил у двери, проверил подошвы и сунул руку внутрь одного голенища.
— Кожа хорошая. Не рассохлась.
Илька выбрал подходящий ремень взамен своего потёртого. Остальное пока оставили. Семён достал трофейные часы, завёл и снова убрал в карман.
Саша подала ещё кусок старой ткани.
— Вот этим оберните.
Отобранное для хранения оружие завернули, между стволами проложили ткань. Свёртки с патронами уложили отдельно. Другого свободного места, куда можно было убрать столько добра хотя бы на день, кроме как под кроватью, не нашлось.
Семён помог подвинуть всё к стене, чтобы приклады и ремни не торчали в проход. Саша с укоризной посмотрела на меня.
— Только до разговора с Албазовым, — сказал я. — Сегодня же с ним уговоримся.
— Но сначала нужно с Фомичом переговорить, — напомнил Рыжий. — Не то опять уйдёт куда-нибудь.
Я сложил список и убрал за пазуху.
— Пошли. Он у школы должен быть.
Мы умылись, прибрали за собой и вышли. Амур проводил нас до калитки, вильнул хвостом и поскакал к себе в будку.
На улице пришлось посторониться: Лешка Ли вел подводу с досками. Мы поздоровались, он махнул рукой и повел коня дальше к стройке.
Возле станичной конюшни Матвей как раз вываливал из ведра черный ил. Моренченко подтянул веревку, отводя порожнее ведро от сруба. Над колодцем стояли деревянные козлы с блоком. Другая, более толстая веревка шла к вороту и уходила вниз, к рабочему сиденью.
— Ну как, до воды добрались? — спросил Семен.
— Ил выбираем, — ответил Матвей. — Вон сколько нанесло.
Со дна донесся голос Игашова:
— Ведро давай!
Моренченко опустил ведро, придерживая веревку. Мы прошли еще несколько шагов.
— Иван! — окликнул Матвей.
Я обернулся. Он стоял над срубом, всматриваясь вниз.
— Иван, ты чего там?
Моренченко бросил веревку и шагнул к Матвею.
— Ванька!
Мы побежали обратно.
Игашов осел возле стены. Голова свесилась на грудь, одна рука лежала в иле. Ременная обвязка удерживала его на сиденье, не давая завалиться лицом вниз.
— Только что говорил, — выдохнул Матвей.
Моренченко уже поставил ногу на колодец.
Я ухватил его за плечо.
— Назад, Саня!
— Да он же без памяти!
— Там воздух дурной может быть. Следом свалишься!
Саня остановился. Я потянул его от края и показал на толстую веревку.
— На ней держится?
— На ней, — ответил Матвей.
— Ну так поднимайте! Чего ты иванкаешь? Семен, помоги, давай за ворот! Илька, к Юдинцеву! Бегом!
Побратим сорвался с места.
Я еще раз поглядел вниз. Игашов не шевелился. Рядом стояло пустое ведро, вода едва покрывала сапоги. Сверху ничем не придавило.
Семен налег на рукоять. Матвей подхватил с другой стороны. Веревка выбрала слабину, обвязка натянулась, и голова Игашова качнулась.
— Пошел! — крикнул Моренченко.
Сиденье оторвалось от дна. Рука Ивана скользнула по мокрому срубу и повисла. Я следил, чтобы его не развернуло лицом к бревнам.
Ворот поскрипывал. Семен с Матвеем крутили без остановки.
— Еще! — Моренченко подался вперед.
Над краем показалась голова Игашова. Саня дотянулся до его ремня и ухватил левой рукой. Я потянулся с другой стороны.
Над нами сухо треснуло.
Рукоять вдруг легко провернулась в руках Семена.
Веревка лопнула, и Моренченко дернуло грудью на сруб.
Я вцепился в ремень под мышкой Игашова. Меня тоже прижало к мокрому бревну.
— Держи Саню!
