Читать «Общая версия» — О. Палёк онлайн
Страница 2 из 3
Динамик щелкнул и умолк. Через секунду погасла лампочка, и барак провалился в темноту. Слышно было только, как Гена шумно вздохнул во сне.
— Ровно десять, — сказала в темноте Тамара Павловна. — Часы у меня забрали, но я считала с той минуты, как стемнело, и ошибиться могу минут на пять, не больше. Пунктуальный у нас хозяин, ничего не скажешь.
Ей никто не ответил. Судья на своих нарах только кашлянула, сухо и коротко, как кашляют в зале перед тем, как объявить перерыв.
Марина сидела не двигаясь. Слов она толком не разобрала, слишком сильно хрипело и трещало. Но перед последним словом голос остановился, коротко, на полвдоха, и только потом договорил. Она знала эту паузу. Так говорил Виктор, когда разговор был окончен и возражений он не принимал. «Я сказал, значит... будет». Она слышала эту паузу сотни раз, за ужином, по телефону, в машине, в постели. Последний раз она слышала ее в марте девяносто седьмого, на кухне, за завтраком. Гена тогда приехал с утра пораньше и уговаривал продать терминал, пока дают хорошую цену. Виктор дослушал, допил кофе и сказал, что терминал он не продаст... никогда. Гена уехал, не попрощавшись, а Марина весь день не могла согреться, хотя в квартире было жарко.
Марина заставила себя разжать пальцы, которыми вцепилась в край одеяла. Виктор за границей, об этом писал адвокат, об этом говорили все, кто вообще о нем говорил. Голос был чужой, хриплый, старый, совсем не похожий. А паузу перед последним словом делает половина мужчин, которые привыкли, что их слушают. Белоусов делает, Гена иногда, когда хочет казаться весомее. Ей просто холодно, она двое суток ничего не ела, и она слишком много думала сегодня о Викторе.
Она легла лицом к стене, натянула оба одеяла до подбородка и подтянула колени к груди. Стена была ледяная, от нее тянуло морем. Гена во сне привалился к ее спине, тяжелый и теплый, и она не стала отодвигаться. Марина закрыла глаза и стала думать об Артеме. Что он сейчас ест и сделал ли алгебру. Об этом думать было проще, и она думала об этом, пока не уснула.
Глава 4 Очная ставка
Склад вскрыли на рассвете. Прежде чем бить, Зуб долго разглядывал замок: тот был новый, смазанный, без единого пятна ржавчины, повешенный совсем недавно. Он молча показал его Моху. Потом сбил замок обрезком трубы, с третьего удара, а Мох придерживал дверь, чтобы ее не мотало ветром. Внутри оказались ящики с тушенкой, крупа, сухари в мешках, чай, сахар и даже несколько банок сгущенки. Геннадий Сазонов стоял позади всех. Он смотрел, как Тамара Павловна, не дожидаясь ничьего разрешения, достает из кармана робы огрызок карандаша. Через минуту она уже вслух вела опись ящиков, а Зуб ей не мешал.
Завтракали в клубе. Мох натаскал из котельной угля в ведре, и печь у сцены раскочегарили. Впервые за двое суток можно было снять одеяло с плеч. Банки Тамара Павловна выдала сама, по одной на двоих, и каждую отметила в своем списке. Тушенку ели прямо из банок, разогрев на плите, чай пили из жестяных кружек, найденных в столовой. Сазонов съел полбанки и заставил себя остановиться. Желудок отвык, и тяжесть в нем была почти приятной. Он поймал себя на том, что впервые за двое суток не думает, что будет дальше.
Думать дальше ему не дал Белоусов. Тот поднялся из-за стола, отодвинул кружку и постучал по ней ложкой. Звук вышел жалкий, жестяной, но все замолчали. Сазонов знал этот жест по заседаниям. Белоусов так открывал совещания по отопительному сезону. Все в зале тогда уже знали, что денег на уголь нет.
— Коллеги, предлагаю перейти к делу, — сказал Белоусов, оглядывая стол. — Меня ищут, в этом я уверен, и рано или поздно здесь будут люди. До тех пор нам нужно понять две вещи. Кто это устроил и что у него есть на каждого из нас. Ответ на оба вопроса лежит в этих папках. Читаем не для него, читаем для себя. Эмоции, я думаю, оставим на потом.
— Поддерживаю, — сказал Сазонов раньше, чем успел подумать. — Абсолютно поддерживаю, Станислав Игоревич. Давайте конструктивно, все мы взрослые люди и все понимаем, что ситуация нестандартная.
Белоусов кивнул ему, не глядя, как кивают секретарю, который вовремя подал бумагу. Сазонов почувствовал, как горят уши, и сделал вид, что поправляет воротник робы. Липкин поднял руку, как школьник. Он всегда так делал на совещаниях, когда хотел, чтобы его слова попали в протокол.
— С вашего позволения, предложу процедуру, — сказал он. — Хронику мы читаем вслух, по порядку, эпизод за эпизодом. Где показания расходятся с документом или друг с другом, проводим очную ставку. Двое садятся напротив и излагают свою версию, остальные слушают и фиксируют. Так работает любое следствие, и, поверьте, это быстрее, чем всем говорить разом.
— Вы это проходили с другой стороны стола, — заметила судья сухо. — Вам и карты в руки.
Липкин улыбнулся, будто ему сделали комплимент, и Белоусов объявил, что процедура принимается. Никто не голосовал, никто не возражал. Сазонов отметил это машинально, как отмечал на сессиях, кто воздержался.
Пока говорили, за столом незаметно пересели. Белоусов оказался во главе, Липкин справа от него, с карандашом и стопкой папок. Сазонов сам не заметил, как сел по левую руку от Белоусова. В любом президиуме это было место второго заместителя. Зуб с Мохом отодвинулись к печи и сидели там вдвоем, на скамейке. Зуб грел руки и слушал, не участвуя, а Мох смотрел в огонь. Один раз Зуб наклонился к нему и что-то сказал, коротко, почти не шевеля губами. Мох помотал головой и ничего не ответил. Сазонов отметил это и тут же забыл: у силовиков всегда свои разговоры, и лезть в них себе дороже. Остальные расселись по дальнему краю стола: Тамара Павловна с карандашом, судья, Ткач, обхвативший себя руками. Марина села с ними. Сазонов хотел позвать ее ближе и не позвал: звать жену к президиуму при Ткаче значило дать ему еще один повод, а поводов Ткач и без того находил достаточно. К тому же Сазонов не был уверен, что она пойдет.
Читал Липкин, и читал хорошо, ровным казенным голосом, каким зачитывают обвинительное заключение. Январь девяносто седьмого года, первое предложение холдинга о покупке терминала. Ответ Бурова, отказ, копия письма с его размашистой подписью. Февраль, отзыв части квот, письмо из областной администрации. Белоусов на этом месте попросил остановиться и минут десять объяснял про квоты. Отзывались они, по его словам, строго по закону и по всей области сразу. Его не перебивали, и Липкин, записав что-то на полях, читал дальше.
Начало марта, письмо банка об отзыве кредитной линии. Подпись председателя правления А. Ткача. Ткач на этом месте засмеялся, хрипло и коротко, и закашлялся.
— Подпись моя, — сказал он, откашлявшись. — Чего не отнять, того не отнять. Только вы, Эдуард, почитайте и то, что на обороте, если найдете. Там, где написано, кто мне в тот день звонил из Москвы и что обещал сделать с банком, если я не подпишу. Не найдете, конечно. Такое на бумаге не пишут.
Липкин перевернул лист и показал всем чистый оборот. Ткач кивнул, как будто ничего другого и не ждал, и снова обхватил себя руками.
Сазонов слушал вполуха. Свою папку он прочел ночью, при лампочке, пока Марина делала вид, что спит. Он знал, что ждет его в марте. Он знал это так же, как в детстве знал, на какой странице дневника стоит двойка. С каждым листом, который переворачивал Липкин, страница приближалась. Сазонов чувствовал, как под робой между лопатками собирается холодный пот.
— Десятое марта, — прочел Липкин и запнулся на долю секунды. — Протокол о намерениях. Стороны, предмет, порядок передачи управления терминалом в случае смены собственника. Со стороны ЗАО «Северная топливная компания» подписал исполнительный директор Сазонов Геннадий Сергеевич.
Все разом посмотрели на него, и Сазонов почувствовал эти взгляды кожей лица, как чувствуют сквозняк. Ткач хмыкнул, Белоусов откашлялся и посмотрел в окно. Марина подняла голову, и ее лицо Сазонов прочесть не смог.
— Это неправда, — сказал он, и голос сорвался на первом же слове. — Простите, это совершенно не так. Я хочу сказать, что в марте ничего подобного не было и быть не могло. Я никогда не подписывал никаких протоколов о намерениях, ни десятого марта, ни потом, я вообще...
— Потом, Гена, подписывал, — негромко сказал Ткач. — Потом вся область знает, что ты подписывал. Вопрос только в том, с какого числа.
— Давайте не будем, — заторопился Сазонов. — Давайте не будем переходить на личности. Я предлагаю конструктивно. Документ можно проверить, у любого документа есть реквизиты, есть исходящий номер, есть, в конце концов, печать...
Он говорил и слышал себя со стороны: слишком быстро, слишком много, слишком высоко. Так он говорил на комиссии в девяносто восьмом, когда налоговая нашла дыру в отчетности. Тогда его спас Белоусов. Сейчас Белоусов смотрел в окно.
— Покажите мне, пожалуйста, — сказала Тамара Павловна.
Липкин передал ей лист через стол. Она поднесла его к самым глазам, потом отодвинула на вытянутую руку и стала читать, шевеля губами. В клубе было слышно, как гудит печь и как в трубе свистит ветер, а Сазонов боялся дышать.
— Это фальшивка, — заключила она и положила лист на стол, разгладив его ладонью. — ЗАО «Северная топливная компания» зарегистрировано седьмого июля девяносто седьмого года. Я сама носила документы в налоговую, у меня там двоюродная сестра работала, нас без очереди приняли. Десятого марта такой компании не было. И должности исполнительного директора там не было никогда, ни в марте, ни в июле. Был генеральный, и звали его, извините, не Геннадий Сергеевич.
Сказала она это тем же тоном, каким когда-то докладывала на планерке остатки по счетам. Сазонов увидел, как Липкин медленно кладет карандаш, а Белоусов наконец отворачивается от окна.
— Давайте зафиксируем, — сказал Липкин. — Документ от десятого марта недостоверен. Компании-подписанта на эту дату не существовало.
— Значит, папка врет, — сказал Белоусов, и Сазонов впервые услышал в его голосе что-то, кроме привычной уверенности. — Кто-то подсунул нам липу. А раз в папках липа, то и условие ничтожно. Подписывать нечего и незачем. Ждем.
У печи шевельнулся Зуб. К столу он не повернулся и продолжал греть руки, но заговорил так, что услышали все.
— Бумагу писал тот, кто знал, чем все кончилось, — сказал он буднично, как говорят о погоде. — А вот когда началось, он не знал. Или знал, но решил, что мы не заметим.
— Тамара Павловна, — Белоусов повернулся к главбуху, и голос у него снова стал начальственным, — вы сможете просмотреть остальные документы? Все папки, на предмет таких же несоответствий.
— Смогу, — ответила она, не задумываясь. — Если мне дадут все девять папок и не будут стоять над душой. Два дня, если кормить три раза. Если два раза, то три дня.
Белоусов кивнул, но свою папку, лежавшую перед ним, не подвинул. Он положил ее себе на колени и придержал ладонью. Сазонов заметил это и тоже накрыл свою рукой. Липкин свою папку держал под мышкой с самого утра.
Сазонов опустился на скамейку, хотя не помнил, когда успел встать. Колени у него дрожали, и он прижал их ладонями под столом. Облегчения не было, хотя полагалось бы. Было что-то другое, липкое и стыдное, и он не сразу понял, что это. В марте он действительно ничего не подписывал. В марте он только думал. Думал по ночам, лежа рядом с женой, которая спала, отвернувшись к стене, и думал не о терминале.
— Гена у нас чистый, — сказал Ткач в пространство. — Продал всех в апреле, а не в марте. Совсем другое дело. Тамара Павловна, вы ему справку выдайте, с печатью.
Сазонов не ответил, хотя хотел сказать, что никого не продавал. Что это его продали первым, задолго до марта, задолго до холдинга и Белоусова. Что Виктор сам все решил за них обоих, еще в девяносто шестом, и даже не подумал сказать. Он узнал об этом случайно, на Новый год, на даче у Буровых. Виктор позвал человек тридцать, жарили шашлык прямо на снегу, пили из пластиковых стаканов. Ближе к полуночи Сазонов пошел искать сигареты и зашел в кабинет. На столе лежал факс, свернувшийся в трубку. Он развернул его машинально, просто чтобы положить ровно, и прочел. Банк в Лимасоле подтверждал зачисление на счет компании «Марлин Холдингс». Сумма была такая, что Сазонов прочитал еще раз. Отправитель был ему хорошо знаком: это была их общая фирма. Сазонов вспомнил, что Мох весь вечер просидел в машине у ворот, трезвый, с включенным мотором. Он еще удивился тогда, зачем охраннику сидеть в машине в новогоднюю ночь, когда хозяин в бане.
Он положил факс на место, ровно так, как тот лежал, свернутым в трубку. Вернулся к столу, выпил, кого-то поздравил. Никаких «Марлин Холдингс» в их общих делах не было. Он, совладелец, ничего об этом не знал. Это были их деньги, его деньги тоже. Они уходили на Кипр втайне от него, наличными, через Моха с его спортивной сумкой.
Ночью он так и не уснул, лежал в гостевой комнате на втором этаже и слушал, как внизу допивают. Утром Виктор пожал ему руку на крыльце, крепко, как всегда, и пообещал, что этот год будет лучше прошлого. Спросить Виктора он так и не решился. Он вообще никогда ни о чем не решался его спросить. С Виктором можно было только соглашаться или уходить, а уходить Сазонову было некуда.
В ту же ночь, выйдя на кухню за льдом, он застал там Марину: она стояла у окна в нарядном платье, с пустым бокалом, и смотрела на снег, а из бани вместе с женским смехом доносился голос Виктора. Сазонов задержался у двери дольше, чем было нужно, поздравил ее с Новым годом и ушел, и больше между ними ничего не было, ни тогда, ни потом, до самого ареста.
Но факс и кухня так и остались у него в памяти рядом. Два документа в одной папке. Сазонов потом много лет пытался решить, какой из них важнее, и так и не решил. Третий документ лежал в его настоящей папке, той, что сейчас была у него под ладонью. Договор об уступке доли, датированный четвертым апреля девяносто седьмого года, через день после ареста. Подпись на нем была его собственная, с коротким хвостом у буквы «С», и печать настоящая, и дата верная. Этот договор Тамара Павловна разглаживать ладонью не станет. Сазонов знал, что до него Липкин дочитает завтра или послезавтра, и тогда Ткач скажет свое «совсем другое дело» уже без всякой иронии.
— Ничтожно оно или нет, а катер придет только по условию, — сказала судья, и Сазонов вздрогнул, возвращаясь к столу. — Нам предписано составить версию, совпадающую с досье. Правдивая версия с ним не совпадет. Совпадающая не будет правдивой. Формально задача решения не имеет.
— Формально имеет, — возразил Липкин и даже улыбнулся. — Если нужно совпадение, переписываем хронику как есть, слово в слово, и подписываем. Вдевятером. Хозяин получает то, что требовал, приходит катер. А что там правда, что нет, разберемся потом, на материке, в нормальной обстановке.
Сазонов увидел, как Белоусов задумчиво трет подбородок. Он увидел, как Ткач хмыкает, а судья поджимает губы. Он и сам на минуту подумал, что это выход: подписать, уехать, забыть, а там пусть разбираются адвокаты. Потом до него дошло.
— Нет, — сказал он и сам удивился, как твердо это вышло. — Простите, Эдуард, но нет. Вы предлагаете мне подписать, что я десятого марта сговорился с холдингом. Своей рукой. Вы понимаете, что это значит? Это же документ, это же потом всплывет, это всегда всплывает, это на всю жизнь...
— Я под чужими цифрами больше не подписываюсь, — сказала Тамара Павловна, не поднимая головы от описи. — Я уже один раз подписала все, что мне принесли. Хватит.
— Подписанная заведомая ложь называется лжесвидетельством, — добавила судья. — Даже если ее требует похититель. Особенно если ее требует похититель.
Белоусов поднял руку, останавливая всех. Сазонов заметил, что рука у него чуть подрагивает.
— Предлагаю так, — сказал он. — До вечера каждый еще раз внимательно читает свою папку. Ищем то, что не сходится. Даты, должности, реквизиты, все, что Тамара Павловна сейчас нашла. Вечером собираемся и сверяем. Если липа одна, это одно дело. Если их много, это совсем другое.
Ему никто не успел ответить. За столом грохнула скамейка, кто-то вскрикнул, и Сазонов увидел, что Ткач стоит, держа в обеих руках свою папку. Лицо у него было мокрое, хотя в клубе было холодно, и руки ходили ходуном так, что листы в папке шуршали.
— Да подавитесь вы своей хроникой, — сказал Ткач, и голос у него прыгал от дрожи. — И вы, и он, кто бы он там ни был. Я ничего подписывать не буду. Ни вашу правду, ни его, ни Генину. Пишите про меня что хотите, мне плевать.
Он обошел стол, открыл дверцу печи и сунул папку в огонь, всю, как была, с завязками. Дверца лязгнула. Серый картон сначала потемнел по краям, потом вспыхнул, и в клубе запахло горелой бумагой. Ткач стоял у печи, сгорбившись, и смотрел, как она горит. Сазонов смотрел на его руки и думал, что дрожат они не от злости: Ткача трясло со вчерашнего утра, потому что никто ему не наливал.
Белоусов поднялся первым и начал что-то говорить про порядок и про то, что так нельзя. Ткач отмахнулся от него, не оборачиваясь. Остальные сидели молча. Зуб у печи даже не встал. Он посмотрел на огонь, потом на Ткача, а потом поднял голову и долго смотрел на серый ящик громкоговорителя над дверью, спокойно, как смотрят на человека, который стоит за спиной. Сазонов проследил его взгляд и ничего не понял.
После этого никто уже ничего не обсуждал, и люди начали подниматься, двигать скамейки, разбирать папки. Сазонов остался сидеть и смотрел на лист с протоколом. Он так и лежал посреди стола, разглаженный ладонью главбуха. Подпись внизу была очень похожа на его собственную, только хвост у буквы «С» он делал короче.
Липкин задержался у стола, собирая свои папки, и наклонился к нему ближе, чем было нужно.
— Геннадий Сергеевич, вы не горячитесь, — сказал он вполголоса, не глядя на него. — Я ведь предлагал в рамках, чисто процедурно. Мы с вами в одной лодке, если вы заметили. Вы, я, Станислав Игоревич. Давайте вечером переговорим втроем, до общего собрания, и выйдем на него с согласованной позицией. Так всем будет проще.
Сазонов кивнул, не понимая толком, на что соглашается. Он поднял глаза и увидел, что Зуб смотрит на них от печи, спокойно, без всякого выражения. Липкин тоже это заметил, выпрямился, похлопал Сазонова по плечу и ушел на свое место. Сазонов подумал, что следователь за десять лет совсем не изменился. Он и тогда хлопал по плечу перед тем, как дать подписать протокол.
Марина прошла мимо и на секунду задержалась у его плеча. Он поднял голову, ожидая, что она что-нибудь скажет. Она ничего не сказала, только взяла его пустую кружку, чтобы отнести к печи, и пошла дальше. Печь в углу прогорала, и никто не вставал подбросить угля. Сазонов смотрел жене в спину. За все годы брака она ни разу не спросила его, что он делал в марте девяносто седьмого. Хорошо это или плохо, он так и не понял.
Глава 5 Илюха
Первые сутки они бегали, как бегают все. Бур смотрел на это с экрана и не мешал. На зоне он видел сотню этапов. Каждый новый этап в первый день делал одно и то же. Тряс решетки, требовал начальника, искал щель, которой нет. К вечеру это понимали даже самые упертые, и этих он не торопил. Бур ел тушенку и ждал, когда они устанут. Он и сам когда-то тряс решетку в первую ночь в изоляторе, тряс до крови на пальцах. Потом сокамерник, старый вор с наколотыми перстнями на руках, спокойно сказал ему, что решетку до него трясли человек двести. Бур запомнил эти слова на всю жизнь. Решетка за десять лет так и не поддалась, а вот он сам научился ждать.
Ко второму утру они устали. Бур понял это по тому, как они шли к клубу: медленно, гуськом, не глядя по сторонам. Никто больше не дергал калитку и не задирал голову на вышки. Голод делал свое дело быстрее любого конвоя. Мент сбил замок на складе, главбух тут же взялась за опись, и Бур одобрительно хмыкнул. Пусть поедят: сытый человек думает о том, как выбраться, а голодный только о том, как бы поесть. Ему нужно было, чтобы они думали о папках.
После завтрака он перекинул вниз тумблер с табличкой «Клуб». Потом надел старые наушники, которые Лопата раздобыл на складе связи. В наушниках шипело и потрескивало, но голоса шли разборчиво, как из соседней хаты через стенку. Липкин читал хронику ровным следовательским голосом, Белоусов перебивал его, объясняя про квоты. Бур слушал и кивал. Они читали его бумаги и спорили о его годе, и каждый уже искал, на кого перевалить.
Про протокол от десятого марта он знал заранее. Он сам выбрал эту бумагу для начала, потому что с Гены было проще всего начать. Гена всегда ломался первым и сейчас, судя по голосу, ломался как надо. Бур даже прикрыл глаза, слушая, как тот блеет про реквизиты и печати. Потом заговорила Тамара Павловна, и Бур перестал улыбаться.
Он слушал ее, не шевелясь. Главбух говорила, что компанию зарегистрировали только седьмого июля, что такой должности там не было и генерального звали иначе. Говорила она сухо и уверенно, как в девяносто шестом докладывала ему на планерках. От этой уверенности у Бура свело скулы. Потом мент у печи сказал что-то про того, кто знал конец и не знал начала. Липкин предложил это зафиксировать, а Белоусов произнес слово «липа».
Бур снял наушники и положил их на пульт. «Врут, — подумал он, — выкручиваются, как выкручивались всегда». Тамару Павловну он знал слишком хорошо. Эта женщина могла найти любую дату в любой бумаге. А если даты не было, она ее рисовала, и налоговая потом верила. Оба с Геной теперь в холдинге, и оба кормятся из одной кормушки. Конечно, она его прикроет, с датами и с двоюродной сестрой в налоговой. Бумагу Илюхины люди взяли в архиве, это Бур знал точно. Значит, врет не бумага. Он снова надел наушники и успел к самому интересному. В клубе грохнула скамейка, кто-то вскрикнул, и сквозь треск Бур разобрал хриплый голос Ткача.
Тот кричал, что подписывать ничего не будет, ни их правду, ни чужую, и пусть про него пишут что хотят.
Потом лязгнула дверца печи, и в наушниках стало тихо. Бур переключил монитор на камеру в клубе: Ткач стоял у печи, а в топке горела серая папка. Мент со своего места даже не встал. Он поднял голову к серому ящику громкоговорителя над дверью и смотрел на него долго и спокойно, и Бур отодвинулся от экрана, хотя знал, что отсюда его не видно. Знать мент ничего не мог: динамик и динамик, такие висят в каждом клубе. Но смотрел он правильно, по-ментовски, и Буру это не понравилось.
Бур пожал плечами: Ткач всегда был такой, с самого начала, с первого кредита. Сначала кричал, что ни за что. Потом подписывал все, что клали перед ним, и еще благодарил. Подпишет и теперь, никуда не денется. Голод подпишет за него, и холод тоже. А без его подписи катер не придет ни за кем. Остальные восемь объяснят ему это лучше любого селектора. Бур решил, что отвечать по громкой связи не станет: объяснять он не любил ни на воле, ни на зоне.
Папки собирал Илюха, и про это Бур думал без всякого сомнения. Он помнил, как все началось, до последней мелочи, потому что за десять лет разучился забывать.
Через неделю после ворот Илья повел его в ресторан. Рыбный, на набережной, почти пустой в будний вечер, с белыми скатертями. Официант ходил бесшумно, как надзиратель по продолу. Илья заказал за обоих, не спрашивая, и Бур был ему за это благодарен. Меню он прочесть не смог бы: цены в нем были как из другой жизни. Принесли уху, потом какую-то рыбу под соусом. Бур ел быстро, держа левую руку у тарелки. Он заметил, как Илья посмотрел на эту руку и отвел глаза.
Над стойкой бара висел телевизор, и там без звука показывали новости. Какой-то американец в черной водолазке держал в руке плоский телефон без кнопок, и Илья кивнул на экран.
— Узнаешь компанию? — спросил он негромко. — Ты в девяносто пятом велел мне купить их бумаги. Все тогда смеялись, говорили, они покойники, а ты уперся. Сейчас они показали вот это, и бумаги выросли примерно в пятьдесят раз. Все лежит на «Марлин Холдингс», как и лежало, я ничего не трогал.
Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и положил на скатерть рядом с тарелкой Бура. Бур развернул его и увидел одно число, написанное от руки аккуратным Илюхиным почерком. Бур посмотрел на это число и сложил листок обратно.
— Это твоя доля, Витя, — сказал Илья. — Вся, до цента. Я свое тоже взял, ты не думай, я не святой. Возьми и уезжай. Купи дом у моря, где тепло, где тебя никто не знает. Живи. Ты свое отсидел.
— А они? — спросил Бур.
— А их оставь. — Илья не повысил голоса, он вообще никогда его не повышал. — Я знаю, о чем ты думал все эти десять лет. Не надо, Витя. Правда утопит всех. И их, и тебя, и тех, кто над ними, а там наверху такие люди, что от них даже на Кипре не спрячешься.
Бур отвернулся к окну, где по черной реке шел буксир с огнями. Он думал, что Илюха прав, как всегда был прав. Он и в девяносто третьем был прав, когда говорил, что нефтебазу брать не надо. Бур тогда его не послушал и отправил на Кипр, держать офшор и остыть. Илюха остыл, он вообще умел остывать. За четырнадцать лет он ни разу не напомнил Буру о том, что было между ними тогда. Об этом Бур думать не стал.
— Мне не деньги нужны, — сказал он наконец. — Деньги ты правильно сохранил, спасибо. Но я десять лет не за деньги сидел. Я хочу, чтобы они сказали. Сами, своими словами, все девятеро. И подписали, как тогда подписывали против меня. Пока они не скажут, я отсюда никуда не уеду.
Илья посмотрел на него долго и внимательно. Так смотрят на больного, про которого доктор уже все сказал.
— Сына видел? — спросил он вдруг, совсем другим голосом.
— Видел, — ответил Бур. — Один раз, на свидании, ему тогда восемь было. Сейчас пятнадцать. Я его на улице не узнаю, Илюха, и он меня не узнает. Пусть сначала они скажут, а потом я к нему приду. Не раньше.
— Ты не изменился, — сказал Илья и подозвал официанта.
Расплатился Илья пластиковой карточкой, и Бур впервые в жизни увидел, как платят без денег. Официант унес карточку на подносе и принес обратно с чеком. Бур проводил ее глазами и подумал, что за десять лет мир научился многому. Слова Ильи он принял за похвалу.
Илья пришел через три дня, вечером, на съемную квартиру. С собой у него была бутылка и толстая папка под мышкой. Бур спал на полу у батареи, по-прежнему, и открыл ему в майке и в лагерных штанах. Илья поставил бутылку на стол, папку рядом и сел, не снимая пальто.
— Я думал, Витя, — сказал он. — Три дня думал. Отговорить тебя я не смогу, это ясно. Значит, лучше я помогу, чем ты наделаешь глупостей один. Хочешь правды — будет тебе правда. У меня есть люди в архивах, есть люди в налоговой, бумаги поднимем все, какие остались. Деньги не вопрос, деньги твои. Вопрос в том, где и как.
Он открыл папку, и там были копии протоколов, выписки, справки, письма. Бур листал их и чувствовал, как у него холодеют пальцы. Девяносто седьмой год лежал перед ним на столе, весь, с подписями.
— Их надо собрать вместе, — сказал Бур, не поднимая головы от бумаг. — Всех девятерых. И чтобы никуда не делись, пока не скажут. Чтобы ни адвокатов, ни звонков, ни охраны.
— Это остров нужен, — пожал плечами Илья. — Или что-то вроде острова. Только где ты его возьмешь?
Остров у Бура был. Он видел его в девяносто шестом с палубы танкера, когда сам гонял солярку на северные точки. Серые бараки на голом берегу, вышки, проволока, водонапорная башня. Капитан тогда сказал ему, что это колония и что оттуда за все время никто не ушел. Потом колонию закрыли, это Бур узнал уже на зоне, от этапника, который там сидел.
— Большая Луда, — сказал он. — ИК-17, закрыта. Там все есть: и бараки, и проволока, и вышки. И оттуда не уйдешь.
Илья улыбнулся, впервые за весь вечер.
— Ты всегда все придумывал сам, Витя, — сказал он и налил по второй.
Потом Илья достал записную книжку в кожаном переплете и попросил назвать всех девятерых. Бур называл фамилии, а Илья записывал их столбиком, аккуратно, по одной на строку. Против каждой он ставил маленькую галочку, когда Бур объяснял, кто это и что сделал. Над фамилией Мохова он задержался и поднял глаза. Бур сказал, что Мох тоже, без Моха никак, Мох первым дал показания. Илья кивнул и поставил галочку.
С того вечера план был его. Бур рисовал схемы, прикидывал людей, банки, литры солярки. Текст для селектора он писал на тетрадном листке и перечеркивал раз десять. Илья доставал бумаги, деньги и катер, но решал все Бур. Илюха ни разу с ним не поспорил.
Людей он тоже набрал сам, и в этом был уверен еще больше, чем в бумагах. На зоне его знали. Первые годы он прожил так, что о нем заговорили еще до того, как он сам кого-то запомнил. Он не стучал куму и не пошел в хозбанду. Не просил свиданий и ни разу не дал себя нагнуть. Три раза сидел в ШИЗО и выходил оттуда таким же, каким входил. Слово Бура стоило больше, чем чужие деньги, и это знали все, от смотрящего до последнего шныря.
Лопату он когда-то вытащил из истории, которая для Лопаты могла кончиться в лучшем случае больничкой. Лопата это помнил и вышел зимой, раньше Бура. Малой и Гвоздь были Лопатины люди, молодые, тупые и злые. Как раз для катера и для черной работы. За них поручился Лопата, и этого Буру было достаточно. Когда Бур рассказал Лопате, что за работа, тот помолчал, а потом спросил только одно: «Мокрого не будет?» Бур ответил, что не будет. Ему эти люди нужны живыми, все девять, и живыми они должны уехать с острова. Мертвый ничего не подпишет и ничего не скажет. Лопата кивнул и больше об этом не спрашивал.
Сыч подошел к нему сам, в курилке, в последнюю зиму. Сел рядом на корточки, закурил, помолчал.
— Слышал, ты весной выходишь, — сказал он тогда, глядя в сторону. — Я позже выйду, летом. Если будет работа, найди меня. Мне все равно какая.
Буру понравилось, что Сыч не спросил, что за работа. Ему понравилось и то, что Сыч пришел сам, без чужой подсказки и без просьб. Таких людей на зоне мало, и Бур их ценил. Он записал Сычу адрес Илюхи, и летом Сыч позвонил по этому адресу первым.
Ночью Бур проснулся от шагов на лестнице. Он лежал на матрасе у пульта, в бушлате, и сразу сел, нащупав под подушкой нож. Свет в бараках он выключил в двадцать два ноль-ноль, как обещал. На мониторе с камеры на крыше было черно. В проеме показался фонарь, за ним Лопата, а за Лопатой бесшумный Сыч.
— Не спишь, Бур? — спросил Лопата и сел на табурет, не дожидаясь приглашения. — Базар есть. Пацаны на катере на измене, и я, честно скажу, тоже. Вчера ихний на башню лазил, а с нее весь остров как на ладони. Мент по периметру шныряет, колючку щупает, на вертухаев наших смотрит. А сегодня кто-то из них папки жжет и орет. Они не чалятся, Бур, они шмон ведут.
— Пусть шманают. — Бур не убрал нож, только положил его на колено. — Ничего они не найдут.
— А если найдут? — Лопата наклонился к нему, и от него пахнуло перегаром и соляркой. — Нас четверо, их девять, и мент среди них. Спалят — всем по новой срока намотают, а ты у них паровозом пойдешь. Мы не соскакиваем, ты не думай, досидим до конца, как подписались. Только расчет давай сейчас, пацанам спокойнее, когда бабки в кармане. И погода портится, Малой по рации слышал, на завтрашнюю ночь шторм обещают. В шторм на катере хоть знать, за что болтаешься.
Бур посмотрел на Сыча, который стоял у пульта, сунув руки в карманы, и молчал.
— А ты что скажешь? — спросил его Бур.
— Деньги в сумке, Бур, — ответил Сыч спокойно, без нажима. — Днем раньше, днем позже, тебе какая разница? А людям спокойнее. Спокойные люди глупостей не делают.
Бур думал недолго. Откажешь, и они все равно уйдут, только без денег и с обидой. А обиженный зэк хуже голодного. Заплатишь, и они повязаны словом. На зоне тот, кто платит в срок и не жмется, получает больше, чем тот, кто держит деньги до последнего. Доброты в этом не было никакой, одна выгода, и она всегда себя оправдывала. Он всю жизнь так делал и ни разу не прогадал. Был, правда, девяносто седьмой год, но там дело было не в деньгах.
Он встал, вытащил из-под матраса спортивную сумку и расстегнул молнию. Пачки долларов лежали в полиэтилене, перетянутые аптечными резинками. Бур отложил вторую половину, четыре равные доли, и разложил на пульте, рядом с тумблером «Клуб».
— Это за всех четверых, — сказал он. — Это вторая половина, больше не будет. Досидите до катера, как договаривались. Слово.
— Отвечаю, Бур, — сказал Лопата, сгребая пачки за пазуху.
Лопата взял за себя и за Малого, Сыч за себя и за Гвоздя. Свои пачки Сыч сунул в карман, не развязывая резинок. Он не смотрел на деньги. Он смотрел на пульт, на тумблеры, на рацию, на кабель, который уходил от генератора в стену. Бур заметил этот взгляд второй раз за два дня. И второй раз решил, что это у Сыча манера такая. Он, наверное, и на воле на все так смотрит.
Они ушли, лестница прогремела наверх, потом хлопнула дверь. Стало тихо, только стучал за стеной генератор. Бур застегнул сумку, сунул ее обратно под матрас и лег, не раздеваясь. Денег в сумке осталось больше, чем он отдал, и это его успокоило. Все шло по плану. «Еще два-три дня», — решил он, глядя в темный потолок. Пусть проголодаются, перегрызутся, пусть Ткач покричит, а мент побегает по периметру. Потом он сам поднимется к ним по теплотрассе, войдет в барак и сядет за стол. И тогда разговор пойдет уже не через динамик.
Глава 6 Опись
Склад оказался длинным кирпичным сараем без окон, с бетонным полом и полками вдоль стен. Тамара Павловна Кислицына стояла посередине с фонарем и светила на ящики по очереди. Фонарь Мох нашел в каптерке, вместе с запасной батарейкой. Мох снимал ящики с полок, ставил на пол, вскрывал верхний, показывал ей и ставил обратно. Она записывала. Писала она огрызком карандаша на обороте картонной обложки: другой бумаги не нашлось. Почерк у нее от холода выходил мелкий и угловатый.
Тушенки было шесть ящиков, по двенадцать банок в каждом. Сухарей четыре мешка, на глаз килограммов по десять. Крупы, гречки и перловки, три мешка. Чай плиточный, сахар песком, соль, десять банок сгущенки, две коробки галет и ящик свечей. Тамара Павловна сложила цифры в уме и проверила их, сложив еще раз в обратном порядке. Выходило, что девятерых этот склад прокормит две недели, если есть досыта.
— Две недели, — сказала она Моху, хотя он не спрашивал. — Ровно столько, сколько надо, чтобы мы не умерли и не разжирели. Кто-то очень хорошо посчитал.
Мох пожал плечами и снял с полки следующий ящик. Он вообще говорил мало, и с ним Тамаре Павловне было спокойно. Мох работал, как работают люди, привыкшие таскать чужое: ровно, не торопясь и не задавая вопросов.
— Это вы вчера на башню лазили? — спросила она, не отрываясь от записей.
— Я, — ответил Мох и поставил ящик на пол. — Николай велел. Оттуда все видно, Тамара Павловна. Остров маленький, кругом вода, земли не видать. А у дальнего причала катер стоит, белый, с рубкой.
Она записала и это, на полях, отдельно от продуктов: «катер у причала, белый». Привычка записывать все, что может понадобиться потом, у нее была с первого места работы. Тогда это была овощная база, и начальник воровал так, что она завела вторую тетрадь.
Про норму она решила еще утром, пока все спорили над хроникой. Банка тушенки на двоих в день, сухарей по горсти утром и вечером. Каша раз в день, чай без ограничений, сахару по две ложки. Сгущенку не трогать: это запас на крайний случай. Свечи выдавать по одной на барак, на вечер. Норма выходила скудная, но честная. При такой норме склада хватало на шестнадцать дней, на два больше, чем рассчитал тот, кто его набивал. Тамара Павловна любила, когда запас превышал потребность, и не любила, когда кто-то решал за нее.
Белоусов пришел к складу после обеда, посмотрел на ее записи и сказал, что норма занижена. Взрослым мужчинам при такой температуре нужно больше, это физиология. Он говорил вежливо, но тоном, каким разговаривают с подчиненными, которые забыли, кто здесь главный.
— Больше будет, когда я буду знать, сколько мы здесь просидим, — ответила Тамара Павловна, не поднимая головы. — Пока я этого не знаю, норма такая. Хотите больше, Станислав Игоревич, — пишите заявку. Я рассмотрю.
Белоусов открыл рот, и в этот момент из-за угла склада вышел Зуб. Он молча встал рядом с Мохом и стал смотреть на Белоусова. Так смотрят люди, которые ждут конца чужой речи. Белоусов посмотрел на него, потом на Моха, потом снова на Тамару Павловну. Сказал, что вопрос, безусловно, можно обсудить позже, и ушел.
— Правильно делаете, — сказал Зуб, когда шаги Белоусова стихли. — Дверь на ночь проволокой замотайте, я посмотрю чем. Замок я сбил, другого нет.
Он ушел так же тихо, как появился. Тамара Павловна посмотрела ему вслед и подумала, что Зуб помогает ей не из уважения к цифрам. Склад был единственным на острове местом, где лежала власть. Мент хотел, чтобы эта власть лежала у того, кто не станет с ним за нее спорить. Ее это устраивало. Спорить с ним она и не собиралась.
Вечернюю норму она раздавала в клубе сама, из ведра, черпая тушенку с разогретой кашей алюминиевой кружкой. Очередь выстроилась без всякой команды, так, как выстраивались когда-то за зарплатой. Белоусов подошел первым и взял свою кружку молча, глядя поверх ее головы. Липкин протянул миску обеими руками, перебинтованными полосками от простыни. Марина встала рядом и без просьбы начала раскладывать сухари, по три штуки на человека, и Тамара Павловна ей не помешала. Судья взяла свою порцию и вернула половину сухарей обратно в мешок, сказав, что столько ей не съесть. Зуб подошел последним, как подходят офицеры в хорошей части, когда рядовые уже поели. Тамара Павловна отметила это и положила ему ровно столько, сколько всем.
Ткач пришел под вечер, когда она уже заматывала дверь проволокой. Он стоял поодаль, обхватив себя руками, и его заметно трясло. На нем были роба и два одеяла поверх. Лицо у него было серое и мокрое, несмотря на холод. Днем он сжег свою папку в печке клуба и кричал, что ничего не подпишет. Потом Белоусов и Липкин долго говорили с ним у печи. Объясняли, что без девяти подписей не уедет никто. Ткач послал обоих так, что даже Мох поднял голову.
— Тамара Павловна, — сказал Ткач сипло. — У вас сахар есть. Дайте горсть. Я верну, когда выберемся, честное банкирское.
Она знала, отчего его трясет. В девяносто восьмом, после банкротства, он полгода приходил в их контору занимать деньги. Уже тогда от него пахло так, как пахнет сейчас. Тамара Павловна размотала проволоку, вошла на склад и отсыпала ему в кружку сахару, вдвое против нормы. Записала в опись отдельной строкой: «Ткачу, сверх нормы, по состоянию здоровья».
— Спасибо, — сказал Ткач и посмотрел на кружку так, будто в ней было что-то другое. — Вы одна тут нормальная, Тамара Павловна. Вы хоть знаете, сколько всего у нас осталось.
Последним, уже в темноте, к складу подошел Сазонов. Он долго мялся, переступая с ноги на ногу, потом поблагодарил ее за утреннее. Сказал, что она его, можно сказать, спасла и что он этого не забудет.
— Я не вас спасала, Геннадий Сергеевич, — ответила Тамара Павловна, затягивая проволоку плоскогубцами. — Я дату спасала. Дата была неправильная. Если в вашей папке найдется правильная, я и про нее скажу.
Сазонов кивнул и ушел, и она по спине видела, что он понял.
На полях описи, рядом с катером, Тамара Павловна вывела еще одну строчку, мелко, для себя: «Ткач, банк». Платежи, по которым шел ее процент, проходили через банк Ткача. Других дорог тогда не было: вся наличка области шла через него. Если кто и мог сохранить выписки, которые сгорели вместе с банком, так это его бывший хозяин. Ткач кричал сегодня громче всех, что ему наплевать. Тамара Павловна давно знала, что громче всех кричат те, кому есть что прятать.
Свою папку она прочла еще в первую ночь. Сегодня вечером она перечитала ее при свече, пока Марина спала, а Сазонов ворочался. Читала она не хронику, а последние страницы, где начиналась ее фамилия. Читала так, как читала когда-то чужие балансы: сначала итог, потом движение средств, потом основания.
Итог был простой. С осени девяносто пятого по март девяносто седьмого года с наличных потоков фирмы Бурова уходил процент. Небольшой, полтора с каждой обналички, через третий банк, на счет, открытый на имя ее брата. Выписки были настоящие. Тамара Павловна узнала их сразу, по бледно-лиловой печати и номеру счета. На полях стояли ее собственные пометки карандашом. Этих выписок не должно было существовать. Брат умер в двухтысячном, счет закрыли, банк исчез вместе со своими архивами. И все-таки выписки лежали перед ней, все до одной, с ее карандашом на полях.
Фальшивок в ее разделе не было. Она проверила каждую дату, каждую сумму, каждый номер. Все сходилось до копейки, и это пугало ее больше любой подделки. Кто-то нашел то, что найти было нельзя. И положил это на стол рядом с бумагами, которые врали про Сазонова. Значит, этот кто-то знал, где у кого правда, а где ложь. И знал, кому что подложить.
Было и еще одно, о чем в папке не говорилось ни слова. Весной девяносто седьмого Тамара Павловна сожгла в бухгалтерии у себя на столе в пепельнице несколько листов. Сожгла сама, собственными руками, ночью, когда в конторе уже никого не было. Что это были за листы, она помнила до последней строчки, но думать об этом здесь не собиралась. Папка о них молчала. Тамара Павловна закрыла ее, задула свечу и легла, сложив руки поверх одеяла.
Перед тем как уснуть, она подумала о том, кто все это устроил. Склад собирал человек, который знает толк в цифрах. Две недели на девятерых, тютелька в тютельку, свечи по числу вечеров, соль, о которой забывают все, кроме бухгалтеров. Буров так не умел никогда. Буров давил, кричал, ломал, а цифры оставлял ей, и при нем на складах вечно чего-то не хватало. Говорили, что он вышел в этом году и уехал за границу. «Если это и он, — подумала Тамара Павловна, — то считал за него кто-то другой».
Позвонили ей на работу, в четверг, ровно в девять утра, когда она только вошла в кабинет. Мужской голос, молодой и очень вежливый, попросил Тамару Павловну Кислицыну. Убедившись, что это она, голос сказал, что у него есть бумаги с ее подписью. Платежные поручения за девяносто шестой и девяносто седьмой годы, оригиналы, всего сорок два листа. Он готов передать их ей лично, в одни руки, без копий. Цену он назовет при встрече.
Тамара Павловна спросила, откуда у него эти бумаги. Голос ответил, что это не имеет значения. Значение имеет другое: срок давности по таким делам истекает весной. До весны эти бумаги могут оказаться в прокуратуре. А могут не оказаться. Это зависит от нее.
Она положила трубку и долго сидела, глядя на календарь на стене. Каждый год, в первых числах апреля, она обводила на новом календаре одну дату и ставила рядом маленькую цифру. В этом году цифра была девять. В следующем должна была быть десять, и тогда все кончилось бы само собой. Сорок два листа. Она помнила эти поручения, каждое. Она сама их подписывала, по одному в неделю, полтора года. И каждый раз говорила себе, что делает это в последний раз. Десять лет почти прошли, и вот, когда до конца оставалось несколько месяцев, ей позвонили.
Голос перезвонил в пятницу и назначил место: Архангельск, вокзал, зал ожидания, вечер семнадцатого. Тамара Павловна взяла отгул, купила билет на вечерний поезд и никому не сказала ни слова. Мужу она давно ничего не говорила, а на работе никто не спрашивал. В зале ожидания к ней подсел молодой человек в хорошем пальто и положил на скамейку конверт. В конверте лежал один лист, первое поручение, с ее подписью и бледно-лиловой печатью. «Остальное, — сказал молодой человек, — в машине, на площади». Она пошла за ним, потому что сорок один лист не оставляют в чужой машине. Молодой человек открыл ей заднюю дверь, как открывают начальству, и сам сел вперед. На заднем сиденье лежала серая картонная папка с завязками. Тамара Павловна потянулась к ней раньше, чем успела подумать. Дальше было тепло, запах лекарства и темнота. Такую же папку, серую, с завязками, она увидела потом на столе в клубе, со своей фамилией на обложке.
Утром третьего дня ее разбудила тишина. Тамара Павловна не сразу поняла, что именно не так. Она лежала и слушала. Потом поняла: селектор не объявил подъем. Два утра подряд голос объявлял его ровно в семь, минута в минуту, она сверялась. А сегодня за окном уже серело, и никто ничего не объявлял. И еще одно: стих далекий стук из-за второго забора. Все эти дни он шел оттуда, ровный, как часы. Она так привыкла к нему, что перестала замечать. Теперь его не было.
Ночью ей чудился мотор, около двух, далеко, со стороны моря. Тамара Павловна тогда решила, что это тот самый стук, только громче из-за ветра. Теперь она поняла, что ошиблась.
Она встала, накинула одеяло на плечи и вышла. Было очень холодно, у крыльца лежала тонкая корка льда. До склада она дошла быстро, почти бегом, хотя бегать не любила и не умела. Проволока на двери была перекушена и висела двумя концами. Дверь стояла открытой. Тамара Павловна посветила внутрь фонарем, который держала под подушкой, и долго стояла на пороге.
Полки были пусты. Все до одной, сверху донизу. Ни ящиков, ни мешков, ни коробок. Только на бетонном полу белела рассыпанная крупа, и в углу валялась раздавленная пачка чая. От двери через двор тянулась широкая полоса волока, там, где тащили мешки. Вела она к калитке во втором заборе. Калитка, которая все эти дни была заперта на цепь с замком, теперь стояла настежь. Цепь висела на столбе, перекушенная, как и ее проволока.
Шесть ящиков тушенки, четыре мешка сухарей, три мешка крупы. Все, что она вчера проверила и записала, исчезло за одну ночь. Опись, над которой она просидела полдня, превратилась в список того, чего больше нет. Тамара Павловна стояла на пороге и чувствовала, как у нее мелко дрожат пальцы, державшие фонарь. Она сжала фонарь крепче, и дрожь прошла.
Она подняла с пола раздавленную пачку чая и сунула ее в карман. Потом вернулась в барак и разбудила всех.
Через час Зуб с Мохом вернулись из-за второго забора. Они прошли через открытую калитку, через пустой административный двор, мимо караулки, до самого причала. Зуб рассказывал коротко и без выражения, как рассказывают рапорт. На причале никого, катера нет. На воде у причала радужная пленка от солярки. На берегу следы сапог, человек пять, может, больше, и две пустые канистры. Дверь административного корпуса заперта, стучали, никто не ответил. Окна на первом этаже забраны решетками, на втором темно. На вышке ближе к причалу по-прежнему стоит часовой в бушлате, и на крики он даже не повернулся.
— Ушли, — закончил Зуб. — Охрана или кто там был. Ушли ночью на катере и забрали наше. Насовсем или нет, не знаю.
— Давайте зафиксируем, — начал было Липкин, и Зуб посмотрел на него так, что Липкин замолчал на полуслове.
— Значит, нас бросили, — сказал Белоусов, и голос у него был чужой, высокий. — Нас просто бросили здесь.
— Или наказали, — сказала Марина тихо. — За то, что вчера было в клубе.
Все посмотрели на Ткача. Ткач сидел на нарах, завернувшись в одеяла, и его трясло так, что стучали зубы. Он даже не поднял головы.
— Оставление в опасности, — сказала судья, глядя перед собой. — Статья сто двадцать пятая. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии.
Ей никто не ответил. Тамара Павловна посмотрела на часового на дальней вышке, которого было видно в окно, и подумала, что концы с концами не сходятся. Охрана ушла, а часовой остался. Она записала это на полях, рядом с катером, и поставила вопросительный знак. Дальше она слушать не стала. Она достала из-под нар свой картонный лист с описью и разложила на коленях. Потом выложила на одеяло все, что осталось после вчерашней раздачи. Она всегда выдавала норму на сутки вперед, такая у нее была привычка еще с советской бухгалтерии. Две банки тушенки, неполный кулек сухарей, полкулька сахару и раздавленная пачка чая с пола. Это было все. Она сложила картонку пополам и убрала во внутренний карман робы, к раздавленной пачке чая.
Глава 7 Этап
Разбудил его холод, а еще раньше тишина. Бур открыл глаза под бушлатом и долго лежал, не понимая, что изменилось. В подвале было темно, хотя под потолком всегда горела дежурная лампочка от генератора. За стеной ничего не стучало. Десять лет он засыпал и просыпался под чужие звуки, под храп, кашель и лязг замков. Тишина пугала его сильнее любого шума. На зоне тишина бывает только перед шмоном или перед бедой.
Он нашарил фонарь, включил и посмотрел на часы. Было начало девятого. Подъем он проспал, впервые с тех пор, как сам стал его объявлять. Мониторы над пультом стояли черные, мертвые, в них отражался луч фонаря. Бур щелкнул тумблером камеры, потом другим. Ничего не произошло.
Генератор стоял в соседней каморке, за железной дверью. Бур открыл ее и сразу почувствовал запах: остывший металл, соляра и что-то еще, кислое, горелое. Генератор был холодный. Он открутил крышку бака и посветил внутрь. На дне блеснула тонкая пленка, и больше ничего. Канистры, которые вчера стояли у стены в два ряда, исчезли все до одной. На бетоне остались только темные круги, там, где они протекали. Каморка была в трех шагах от его матраса. Значит, ночью они возвращались, ходили мимо него, спящего, носили канистры, и он не проснулся. Он, который на зоне просыпался от шороха чужой руки у тумбочки. Бур посветил на щиток у стены и увидел еще одно. Толстый кабель, который шел от генератора к пульту, был перерезан у самого щитка, аккуратно, кусачками, и концы разведены в стороны, чтобы не замкнуло. Даже если бы в баке оставалась солярка, до пульта не дошло бы ни вольта. Кто-то позаботился об этом отдельно, без спешки, зная, где резать.
Бур постоял над пустым баком. Потом закрыл крышку, аккуратно, до щелчка, как будто от этого что-то зависело.
Рация лежала на пульте, там, где он ее оставил. Он взял ее, нажал тангенту и позвал Сыча. Рация ответила шипением. Он позвал Лопату, потом катер, потом снова Сыча, уже громче. Шипение не менялось. Бур положил рацию и заставил себя не трогать ее больше. Если человек зовет третий раз, значит, он уже знает ответ и просто не хочет его слышать.
Оставался селектор. Старый пульт, который он перебирал своими руками, питался не только от генератора. В углу подвала стоял ящик с аккумуляторами, Бур сам подключил их на всякий случай. Стрелка вольтметра на ящике стояла чуть выше середины. На громкую связь этого хватит на день, может, на два, если говорить коротко. Если болтать, не хватит и на день.
Он решил пока не говорить ничего.
По железной лестнице он поднялся в административный корпус, стараясь ступать бесшумно, хотя знал, что шуметь некому. Коридор первого этажа был пуст. Дверь в дежурку стояла открытой. На полу посреди дежурки лежала рация Сыча, вернее, то, что от нее осталось. Корпус был расколот, антенна вывернута, плата растоптана каблуком в зеленое крошево. Рядом валялся окурок «Примы», затоптанный тем же каблуком. Бур присел на корточки и долго смотрел на этот окурок.
Наружная дверь корпуса была приоткрыта, и в щель тянуло морем. Бур подошел к ней сбоку, как учили на зоне подходить к любой двери, и выглянул. Двор администрации был пуст. Калитка в жилую зону стояла настежь, цепь висела на столбе. От склада через весь двор тянулась широкая полоса, где волокли мешки. Упиралась она в пустой причал. Катера не было. На серой воде у причала переливалось радужное пятно солярки.
Он закрыл дверь и задвинул засов. Сделал это раньше, чем успел подумать, так же, как когда-то на воле запирал за собой дверь кабинета. Потом поднялся на второй этаж и встал у окна, сбоку, за рамой.
Через несколько минут через открытую калитку в административный двор вошли двое. Первым шел мент, за ним Мох. Мент шел не торопясь, глядя под ноги, на полосу волока, и время от времени останавливался. У причала он постоял, потом присел и потрогал воду рукой. Потом пошел вдоль берега, разглядывая песок. Мох шел за ним на два шага позади, как ходил когда-то за Буром.
Потом они повернули к корпусу.
Бур отступил от окна в глубину комнаты. Внизу хлопнула о засов дверь, раз, другой. Мент стучал кулаком, тяжело, редко, с паузами. Так стучат в двери, за которыми кто-то есть и знает, что это стучат к нему.
— Эй, — сказал мент негромко, почти не повышая голоса. — Есть кто живой? Открывай, разговор есть.
Он подождал и постучал снова, так же редко и тяжело.
— Если кто есть, лучше открой сейчас, — сказал он все так же негромко. — Сейчас поговорим по-хорошему. Потом будет по-другому, я тебе обещаю.
Бур стоял не дыша. Сердце у него било в горло, и он чувствовал, как под бушлатом по спине течет пот. Десять лет он не боялся ни конвоя, ни кума, ни ножа в промзоне. А сейчас стоял за запертой дверью собственного корпуса и боялся, что мент услышит, как он дышит.
Этот стук он знал: так стучали опера в девяносто седьмом, в шесть утра, в дверь его квартиры. Он тогда открыл сам, потому что не привык прятаться. Сейчас он прятался, и от этого было хуже, чем от страха.
Мент постучал еще раз, потом обошел корпус, подергал решетки на окнах первого этажа и вернулся к Моху. Они постояли, что-то сказали друг другу, Бур не разобрал что. Мох поднял голову и посмотрел прямо на окно второго этажа, и Бур замер. Мох смотрел долго, щурясь от ветра, потом отвернулся. Мох, который возил его десять лет назад, который знал его походку, его кашель и его привычку стоять у окон сбоку. Мох, который первым дал против него показания. Бур подумал, что если кто наверху и узнает его по тени в окне, то именно Мох. Они ушли обратно через калитку. Бур выждал в глубине комнаты, прежде чем снова подойти к окну.
В подвале он сел на табурет перед мертвыми мониторами и первым делом, по зоновской привычке, проверил полку: на зоне дольше держится тот, кто знает, сколько у него осталось, а не тот, кто надеется. Банок стояло восемь, хотя вчера их было восемнадцать, это он знал точно, потому что из двадцати съел две и каждую отметил. Блока дорогих сигарет, подарка Илюхи, тоже не было.
Он вспомнил Сыча у пульта, ночью, руки в карманах, тот самый взгляд на тумблеры и на кабель, уходивший в стену. Теперь Бур знал, куда смотрел Сыч. Вспомнил и холщовую сумку у Сыча на плече, которую Бур тогда видел и на которую не обратил внимания. Пока Лопата говорил о деньгах и шторме, Сыч стоял у полки. Пока Бур раскладывал доллары, Сыч стоял у полки. Бур сидел к нему спиной.
Сыча он выбрал сам. Тот подошел к нему в курилке, без подсказки, без просьб, и Буру это понравилось. Значит, и ошибся он сам, винить тут было некого. Бур повторил это про себя дважды, как повторяют приговор, чтобы запомнить. Мысль о том, что Сыча мог кто-то к нему подвести, пришла и ушла. Подвести к Буру человека на зоне было некому: там он сам решал, кого к себе подпускать.