Читать «Общая версия» — О. Палёк онлайн
Страница 1 из 3
О. Палёк
Общая версия
Annotation
Октябрь 2007 года. Девять человек просыпаются в черных робах на нарах закрытой колонии на острове в Белом море. Сенатор, генерал, судья, бывший банкир, адвокат, главбух, бизнесмен с женой и бывший водитель. Десять лет назад они отправили за решетку Виктора Бурова, хозяина нефтяного терминала, который отказался его продать. Голос из динамика ставит условие: одна общая версия того, как все было в девяносто седьмом, подписанная всеми девятерыми. Тогда придет катер.
В клубе лежат девять папок, и в каждой есть страница, которая не сходится. Склад пустеет, на вышках стоят чучела, а первый, кто отказался подписывать, уходит на плоте в шторм. Тот, кто все это устроил, оказывается рядом, и вскоре он уже не хозяин острова, а пленник своих пленников. Чем больше они узнают друг о друге, тем меньше им нужна правда, которой он добивается.
Что делать с правдой, если она никому не нужна, даже тому, кто ее требовал?
Олег Палек
Глава 1 Подъем
Глава 2 Пульт
Глава 3 Барак
Глава 4 Очная ставка
Глава 5 Илюха
Глава 6 Опись
Глава 7 Этап
Глава 8 Муляж
Глава 9 Плот
Глава 10 Свидание
Глава 11 Аккумулятор
Глава 12 Предупреждение
Глава 13 Путанка
Глава 14 ШИЗО
Глава 15 Суд над судьей
Глава 16 Сын
Глава 17 Двадцатое марта
Глава 18 Подпись
Глава 19 Бур
Глава 20 Конверт
Глава 21 Мидии
Глава 22 Обреченный
Глава 23 Тюрьма вместо могилы
Глава 24 Кипр
Глава 25 Авторитет
Глава 26 Вертолет
Глава 27 Общая версия
Глава 28 Протокол
Глава 29 Приговор
Глава 30 Ты сам этого хотел
Олег Палек
Общая версия
Глава 1 Подъем
Первым вернулся холод. Он пришел раньше мыслей и раньше света, поднялся от досок под спиной и устроился между лопатками. Николай Зубарев еще с закрытыми глазами понял, что лежит далеко от дома. Под ним было что-то жесткое и давно не топленное. Голова гудела ровно и тупо, как трансформаторная будка под нагрузкой. Во рту стоял железный привкус, язык казался распухшим и чужим. Этот набор Зуб узнал прежде, чем открыл глаза: так бывает, когда тебе что-то вкололи люди, знающие дозировку.
Он полежал еще с минуту, не шевелясь и не меняя дыхания. За двадцать с лишним лет службы Зуб усвоил простое правило: кто проснулся и не спешит это показывать, знает чуть больше остальных. Над ним, на расстоянии вытянутой руки, темнели доски второго яруса. На крайней кто-то вырезал ножом слово из трех букв, его потом пытались соскоблить, да так и бросили. Пахло сыростью, угольной пылью и кислым казенным духом, который въедается в стены годами. Где-то за стеной ровно, без передышки шумело море.
Зуб сел, и нары отозвались коротким скрипом. На нем была черная хлопчатобумажная роба, сидевшая мешком, на ногах — растоптанные ботинки без шнурков. На груди слева белела нашитая бирка, и он прочел ее, скосив глаза: «Зубарев Н.». Ни отряда, ни номера на бирке не значилось. Он провел ладонями по карманам, заранее зная, что там пусто. Ни телефона, ни бумажника, ни удостоверения в кожаной корочке, ни даже носового платка. Подбородок кололся двухдневной щетиной. Зуб отметил это спокойно, как отметил бы в протоколе время задержания.
«Шнурки вынули, — подумал он, — значит, порядок здесь знают не понаслышке». Начальник областного управления исполнения наказаний проснулся на нарах, в робе и казенных ботинках. В другой раз Зуб, пожалуй, оценил бы шутку, если бы знал, кто ее придумал.
Чтобы понять, где он, Зубу хватило минуты, и даже вставать для этого не понадобилось. Длинное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, проход посередине, у торцевой стены печь-голландка, облупленная до кирпича. Над тамбуром висел серый ящик громкоговорителя. Его решетку красили столько раз, что дырочки почти заплыли. Между окнами висел щит с выцветшим распорядком дня. Таких бараков Зуб видел сотни, а актов о них подписал столько, что и не упомнить. Но этот показался ему знакомым.
Он поднялся и бесшумно прошел к окну. Встал у стены сбоку, чтобы его не было видно снаружи. Сквозь мутное стекло и решетку открывался серый двор. За ним тянулся двойной ряд спирали Бруно, и между рядами лежала путанка. Дальше шли мокрые камни и низкое море, сливавшееся с таким же низким небом. Справа над крышей соседнего барака торчала ржавая водонапорная башня с проломленным баком. По этой башне Зуб окончательно понял, куда его привезли. Четыре года назад он приезжал сюда с комиссией; решали, что делать с закрытой колонией, и так ничего и не решили. ИК-17, остров Большая Луда: несколько часов на катере в хорошую погоду и сколько угодно в плохую.
Он начал неторопливо думать, как делал всегда, входя туда, где могли начаться неприятности. Выход из барака один, через тамбур. Окон по шесть на каждую сторону, решетки вварены на совесть, о них можно забыть. Проволока идет в два ряда, и через путанку между ними ночью не пройдет никто. Днем пройдет тот, кому не жалко ни робы, ни собственной кожи. Из окна были видны две вышки на углах периметра, обе с дощатыми будками наверху. Есть ли там кто-нибудь, разглядеть мешали грязное стекло и тусклый свет. Людей на нарах, кроме него, было восемь. Восемь неподвижных бугров под одинаковыми серыми одеялами, и один уже начинал шевелиться.
Первым сел Белоусов, и Зуб узнал его сразу. В робе сенатор выглядел как всякий, с кого сняли хороший костюм: старше, мельче, растеряннее. Растерянность, впрочем, продержалась на его лице недолго. Белоусов огляделся, увидел нары, решетки и Зуба у окна. Еще не вполне понимая, где находится, он заговорил тем голосом, каким привык открывать совещания.
— Так, — произнес он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому в отдельности. — Кто здесь старший? Я хочу видеть ответственного, немедленно, пока эта самодеятельность не обернулась для кого-то серьезными последствиями.
С соседних нар тяжело поднялся крупный мужчина с седеющим ежиком. Он сразу шагнул к Белоусову и заслонил его от прохода, от окна и от Зуба. Привычка срабатывала у него раньше головы. Юрий Мохов, Мох, в девяносто седьмом возил Бурова и его деньги. Теперь, как знал Зуб, он охранял Белоусова. Вот и сейчас он встал между хозяином и миром, не проверив, есть ли в мире что-нибудь опасное.
— Здорово, Мох, — сказал Зуб негромко, тем будничным тоном, каким здороваются в коридоре управления. — Тебя-то каким ветром сюда занесло?
— На рыбалку ехали. — Мох потер затылок и глянул на Зуба исподлобья, как на тучу, которая ничего хорошего не обещает. — На катер сели, по рюмке выпили, а дальше как отрезало.
Зуб кивнул, не спуская с него глаз. Врать Мох не умел никогда. Это было единственное, в чем Зуб за все годы ни разу в нем не усомнился.
Дальше люди просыпались один за другим. Зуб отмечал каждого, как лица на опознании. У дальней стены почти одновременно сели мужчина и женщина. Они увидели друг друга и замерли с одинаковым выражением. Зуб встречал его десятки раз и мог бы описать в рапорте одним словом. Геннадий Сазонов, депутат областного собрания, располнел, но на мягком лице даже теперь читалась готовность договориться. На жену он смотрел так, словно никак не ожидал встретить ее здесь.
— Марина? — Сазонов привстал, запутался в одеяле и сел обратно. — А ты что здесь делаешь? Ты же к матери поехала, ты мне сама во вторник сказала, что едешь к матери...
— А ты на переговорах в Москве, — ответила Марина ровно, без вопроса в голосе, и стала зачем-то поправлять волосы. — Ты мне во вторник тоже кое-что сказал, Гена.
«Значит, ехали врозь, — подумал Зуб, — и каждый соврал другому о своем». Марину он помнил по девяносто седьмому другой, моложе и злее. Тогда она еще звалась Буровой и приходила в дорогой шубе давать показания против мужа. Теперь ей было, по его прикидке, под сорок. Держалась она куда лучше нынешнего мужа, который все не мог выпутаться из одеяла.
Тамара Павловна Кислицына, бывший главбух Бурова, а ныне финансовый директор в холдинге, проснулась тихо. Первым делом она задала вопрос, который Зуб уже успел задать себе сам.
— Какое сегодня число, кто-нибудь знает? Я выехала семнадцатого, вечерним поездом, а сколько прошло с тех пор, понять не могу, и мне это, знаете ли, не нравится.
— Девятнадцатое, — ответил Зуб, проведя ладонью по щеке. — Плюс-минус сутки, если меня тут никто не догадался побрить.
Тамара Павловна поблагодарила его старомодным кивком и беззвучно зашевелила губами, что-то про себя прикидывая.
Эдуард Липкин, в девяносто седьмом следователь по делу Бурова, а теперь адвокат, бравший за час больше тогдашнего месячного жалованья, сел, оглядел всех по очереди и, кажется, раньше других понял, что их объединяет.
— Коллеги, давайте прежде всего зафиксируем ситуацию, — сказал он почти уверенно. — Все мы удерживаемся здесь незаконно, без каких-либо процессуальных оснований, и это само по себе дает нам...
— Похищение человека, совершенное группой лиц по предварительному сговору в отношении двух или более лиц, — сухо перебила его пожилая женщина, сидевшая очень прямо, закутавшись в одеяло до подбородка. — Сто двадцать шестая, часть вторая. Это вы, Липкин, и без меня прекрасно знаете.
Лицо Людмилы Аркадьевны Решетниковой, давшей Бурову в девяносто седьмом десять лет, максимум по его статье, постарело почти до неузнаваемости, и судью выдала только манера выносить формулировку даже о погоде.
Последним проснулся Ткач. Он долго лежал, глядя в доски над собой, потом сел. Зуб не сразу узнал в опухшем человеке с желтоватыми белками Аркадия Ткача. Руки у Ткача мелко дрожали, и он прятал их под одеяло, а на висках у него, несмотря на холод, блестел пот. В девяносто седьмом у его банка брала кредиты половина области. Через год он разорился так основательно, что о нем перестали вспоминать даже как о покойнике.
— Ну надо же, — сказал Ткач хрипло, обведя барак мутным взглядом и задержав его на Белоусове. — Вся честная компания в сборе. А я, грешным делом, думал, что это за мной одним наконец пришли, и даже немного обрадовался.
Зуб еще раз прошелся по ним взглядом, теперь уже по фамилиям, и все сошлось. Девять человек, и все девять в девяносто седьмом стояли вокруг одного дела. Вернее, вокруг одного человека, которого среди них не было. Кто-то его сдал, кто-то сажал, кто-то судил. У каждого с тех пор была своя версия того, как все случилось. Зуб не сомневался, что каждый давно выучил ее наизусть и успел в нее поверить. Про Бурова он подумал раньше, чем про всех остальных, и так же сразу отложил эту мысль. Бур вышел в этом году, отсидев свое от звонка до звонка. По долгу службы Зуб узнавал о таких вещах раньше родственников. Ему доложили, что сразу после освобождения Бур улетел за границу и возвращаться не собирался. Да и не потянул бы человек, только что вышедший с зоны, такую операцию. Тут нужны были катер, уколы, люди и целый остров в придачу.
Громкоговоритель над дверью ожил без предупреждения. Сначала в нем щелкнуло, потом пошел сухой треск. Сквозь треск, далеко и глухо, прорезался мужской голос. Барак замолчал разом, даже Белоусов, собиравшийся что-то сказать Липкину. Все повернули головы к серому ящику над дверью. «Точно так же, — подумал Зуб, — поворачивали их здешние сидельцы, по многу раз на дню».
— Граждане осужденные, подъем. — Голос утонул в шорохе и вернулся, уже разборчивее. — Вы находитесь в исправительной колонии номер семнадцать, на острове, и сколько вы здесь пробудете, зависит теперь только от вас.
Белоусов открыл было рот, но голос не делал пауз для ответа.
— В клубе на столе лежат папки, по одной на каждого. Там весь девяносто седьмой год, с бумагами и подписями, вашими тоже... — Треск съел несколько слов, и голос вернулся на середине фразы: — ...одну общую версию на всех девятерых, как оно было на самом деле, и каждый под ней распишется. Совпадет ваша версия с тем, что в папках, — придет катер и заберет всех. Не совпадет — будете писать дальше.
Динамик захрипел и замолчал на несколько секунд, потом голос вернулся.
— Вода в кране есть, уголь в котельной есть, все остальное, граждане осужденные, придется заработать. Отбой в двадцать два ноль-ноль.
— С кем я говорю? — Белоусов шагнул к двери и поднял лицо к ящику, как к трибуне, с которой кто-то позволил себе лишнее. — Вы отдаете себе отчет, кого вы здесь держите? Назовитесь!
Селектор щелкнул и умолк, и в тишине снова стало слышно море. Зуб стоял неподвижно и перебирал услышанное, как когда-то показания, по словечку и по паузе. Голос был мужской, немолодой, хриплый. Аппаратура перемалывала его так, что Зуб не поручился бы ни за тембр, ни за возраст. Он не поручился бы даже за то, что говорил живой человек, а не магнитофон. Зато словарь выдавал говорившего с головой. «Граждане осужденные», «подъем», «отбой в двадцать два ноль-ноль» — так говорят те, кто знает зону изнутри. С той стороны решетки или с этой, но уж точно не по кино.
«Сидел или сажал, — подумал Зуб. — Третьего здесь не бывает, и это уже кое-что».
— Давайте без паники, все мы взрослые люди, — заговорил Сазонов, торопливо и слишком громко, перебегая взглядом с лица на лицо. — Это обыкновенный шантаж, а с шантажистами всегда можно договориться, нужно только конструктивно понять, чего они хотят.
— Они тебе только что сказали, чего хотят, Гена, — заметил Ткач, не поднимаясь с нар. — Правды они хотят. А это, боюсь, обойдется дороже, чем ты привык платить.
Договориться попробовали тут же. Липкин встал под серым ящиком и предложил обсудить условия и гарантии, Сазонов попросил назвать сумму, Белоусов требовал назваться. Динамик помолчал, потом щелкнул, и голос повторил слово в слово: одна общая версия на всех девятерых, и каждый под ней распишется. Больше он не ответил никому. Белоусов до обеда возвращался к двери и кричал в решетку, пока не охрип.
Дверь барака, к общему удивлению, оказалась не заперта. Снаружи ударил ветер с моря, мокрый и злой, и сразу пробил тонкие робы насквозь. Дорожка, обнесенная сеткой, вела от барака к приземистому клубу с облезлой надписью над входом. Калитка в сетке стояла открытой. Все остальные калитки были закрыты на навесные замки, новые, без ржавчины. Кто бы ни готовил остров, он заранее решил, где им ходить. Зуб решил проверить, насколько далеко.
В клуб он не пошел и другим сказал не ходить: бумаги подождут, сначала надо понять, где они. Обыск он устроил, как когда-то на выезде, раздав каждому по углу. К полудню картина сложилась, и ни одна ее часть Зубу не понравилась. Телефонов не было нигде, даже в дежурке у вахты, куда удалось заглянуть через разбитое окно. В административном корпусе провода из щита были срезаны под корень, аккуратно, кусачками. Двери в админзону стояли железные и запертые. За первым рядом проволоки шел второй, а между ними путанка.
Липкин сунулся к сетке у вахты, где колючка шла пониже, и решил, что пролезет. Зуб услышал его крик с другого конца двора. Липкин стоял на коленях и держал перед собой разрезанные ладони, и кровь капала с них на мокрый бетон. Тамара Павловна оторвала полосу от подола робы и молча перевязала ему руки. Весь остальной день Липкин держал их на весу, как хирург перед операцией.
Около полудня Зуб послал Моха на водонапорную башню. Сам не полез: того, кто стоит на башне, видно со всего острова, а ему пока лучше было смотреть, чем показываться. Мох лез долго, наверху прижался к перилам и не шевелился. Спустился он бледный и доложил, как докладывал всегда, коротко и не совсем о том. Катер есть, у дальнего причала, за мысом, большой. На вышках стоят по одному, в бушлатах, и не шевелятся. На вопрос, сколько вышек, Мох сказал, что четыре, а людей видел на двух, дальше туман. Какой катер, он толком не разглядел: белый, а может, серый. Зуб запомнил это так, как запоминают показания свидетеля, которому не очень веришь, но других нет.
Потом нашли воду. Кран в умывальнике при бане долго хрипел и пустил тонкую ржавую струйку с привкусом железа. Тамара Павловна сказала, что пить ее можно. Склад нашелся у котельной, кирпичный сарай без окон, с новым смазанным амбарным замком на двери. В котельной уголь лежал горой, а котел стоял мертвый. Сазонов сунулся в топку и вылез черный до локтя и ни с чем.
В клуб пришли последними, когда идти стало больше некуда. Клуб оказался длинным холодным залом с рядами скамеек. Над сценой висел выцветший кумач без единой буквы, у сцены стоял стол, а на столе лежали девять серых картонных папок с завязками и фамилиями. Свою Зуб нашел третьей слева и, прежде чем открыть, взвесил на ладони. Его папка оказалась потоньше прочих, а самая пухлая лежала под фамилией Кислицыной.
Первая страница у всех была одинаковой. Зуб понял это по тишине, разом упавшей на зал. С листа смотрела черно-белая фотография крепкого пожилого мужчины в форменной фуражке. Его сняли на фоне портовых кранов: он щурился на солнце и чему-то усмехался в усы. Под фотографией стояла подпись, отпечатанная на машинке: «Гуляев Василий Петрович, начальник морского порта». Больше на странице не было ничего, ни дат, ни обстоятельств. Ни слова о том, что случилось с Петровичем в девяносто седьмом. От этой пустоты подпись читалась страшнее любого протокола. Зуб смотрел на фотографию ровно столько, сколько нужно, чтобы ее запомнить. Петровича он знал, как в те годы знал всякого, кто хоть что-то значил в порту. Помнил, как того вылавливали из воды у причала. Помнил и заключение, где все было изложено правильными словами. Дальше думать он не стал. Эту мысль он обходил давно и привычно, как обходят на знакомой улице открытый люк.
Остальные справлялись кто как мог. Белоусов закрыл папку и положил ее лицом вниз. Липкин держал свою папку забинтованными ладонями и дальше первой страницы не листал. Тамара Павловна, оставшаяся без очков, держала страницу на вытянутой руке и щурилась. Марина смотрела поверх папки на мужа. Мох читал медленно, шевеля губами, и никак не мог расстаться с первой страницей. Глядя на его крупные пальцы, придавившие край фотографии, Зуб вспомнил звонок.
Звонок раздался в понедельник, ближе к вечеру, когда Зуб уже собирался уезжать из управления. Звонили на личный мобильный, номер которого знали человек двадцать, не больше. Номер звонившего не определился. Спокойный мужской голос без всякого выражения сообщил, что Юрий Мохов собирается дать показания по делу Гуляева. Подробности обещали при встрече в Архангельске, в среду вечером, в кафе при морском вокзале. Зуб спросил, с кем имеет честь, но в трубке уже шли короткие гудки.
Он не стал спрашивать себя, что именно Мох может рассказать о Петровиче. Он спросил о другом: кому понадобилось, чтобы Мох заговорил сейчас, через десять лет? И почему с этим позвонили ему, минуя прокурора? Ответа он не нашел ни в тот вечер, ни на следующий день. Позвонить Моху напрямую он не мог: такой звонок сам по себе был бы показанием. А спросить кого-то еще значило признать, что ему есть чего опасаться.
В среду он пришел в кафе один, без водителя и охраны. Заместителю сказал, что берет пару дней отгулов, хочет порыбачить — первое, что пришло в голову. Только здесь, в промерзшем клубе, он сообразил, что соврал теми же словами, какими обманули Белоусова с Мохом. Час он просидел над остывшим чаем, глядя на дверь, но никто так и не подошел. Когда он вышел к машине, оставленной в темном углу стоянки, сзади хлопнула дверца соседнего фургона. Последним он запомнил сладковатый химический запах. И еще чью-то руку, умело прижавшую его голову к мокрому капоту.
Когда Зуб снова поднял глаза, Мох все еще стоял над своей папкой и так и не перевернул страницу. Белоусов, державший папку лицом вниз, первым сказал, что читать они сейчас ничего не будут. Человека его положения уже ищут, к вечеру или завтра здесь будут люди, и все это станет делом прокуратуры. Зуб сказал от двери, что сначала вода и тепло, а бумаги не убегут. С ним согласились сразу и с облегчением: читать что-то в нынешнем положении не хотелось никому.
К сумеркам все снова сидели в клубе на скамейках, близко друг к другу, не снимая роб. С утра никто ничего не ел. Ткача трясло так, что стучали зубы. Тамара Павловна сказала вслух то, о чем молчали все: если склад завтра не открыть, через несколько дней здесь начнут умирать. Ей никто не возразил. Папки лежали стопкой на краю стола, и к ним никто не прикасался.
Зуб вышел на крыльцо. Ветер швырнул ему в лицо ледяную морось. Он поднял бесполезный воротник робы и встал так, чтобы видеть ближнюю вышку над проволокой. В дощатой будке у самого края стояла неподвижная фигура в бушлате с поднятым воротником. Зуб смотрел на нее, пока от ветра не заслезились глаза, и фигура ни разу не шелохнулась. Впрочем, часовые на северных вышках в октябре и не шевелятся, если они не дураки.
Значит, Мох не ошибся: часовой есть. А раз есть часовой, есть и смена, и караулка, и кто-то, кто эту смену назначает и кормит. Где есть караул, там есть люди, которых можно узнать в лицо, а потом купить или сломать. Это была первая за весь день новость, которая Зубу понравилась. Над морем темнело, и фигуру на вышке уже было не различить.
Глава 2 Пульт
Экран мигнул, пошел косыми полосами и снова собрался в картинку. Плац, калитка в сетке, угол барака и девять черных роб, которые разбегались по зоне в разные стороны. Камеру Лопата поставил на крыше администрации, и сверху они были похожи на этап, который выгрузили не на той станции. Бур смотрел на них с самого утра. Первые сутки все бегают, он это знал по зоне и не торопил их. Он сидел на табурете перед пультом, в бушлате и шапке. В подвале было немногим теплее, чем на улице. За стеной ровно стучал генератор, от его стука мелко дрожала вода в кружке на краю пульта.
Пульт был старый, еще советский, из серого крашеного железа. Тумблеры шли в два ряда, над каждым была привинчена эмалевая табличка: «Первый отряд», «Второй отряд», «Клуб», «Столовая», «ШИЗО», «Вахта». Половина табличек облупилась, но расположение Бур помнил наизусть. Он сам перебрал этот пульт и сам прозвонил провода, пока Лопата светил ему фонарем. Тогда же выяснилось, что громкоговоритель в клубе работает и как микрофон, если перекинуть тумблер вниз. Так здешнее начальство когда-то слушало, о чем говорят в отрядах. Теперь так собирался слушать он.
Банку тушенки Бур вскрыл ножом в два движения и ел холодную массу ложкой, которую носил за голенищем. Левую руку он держал вокруг банки, локтем к пульту, хотя отнимать еду здесь было некому. Десять лет приучили его есть быстро, не глядя в миску и ничего не оставляя на потом. Хлеб он отламывал понемногу, а крошки сметал в ладонь и отправлял в рот.
Людей на плацу он разглядывал так, как разглядывал новых соседей, когда в хату заходили с этапа. Фамилии были делом десятым. Важнее было, кто чего стоит и кто сломается первым. Белоусов сразу полез в смотрящие, кто бы сомневался. Он стоял под динамиком у двери барака, задрав голову, и кричал в решетку, а голос ему не отвечал. На воле такие командуют, на зоне через неделю моют полы, если за ними никто не стоит. Липкин ходил вдоль сетки у вахты и примерялся к колючке, там, где она шла пониже. Бур знал этот взгляд: так смотрят те, кто думает, что умнее проволоки. Через полчаса Липкин стоял у сетки на коленях и держал перед собой порезанные ладони. Гена Сазонов держался поближе к Белоусову. Он и в девяносто седьмом всегда держался поближе к тому, кто сильнее.
На Марину Бур старался не смотреть. Камера давала ее со спины, плечи под робой и волосы, которые она все поправляла. Этого ему хватало. Один раз она остановилась у калитки, повернулась к Гене и что-то сказала ему на ходу. Гена дернул щекой и не ответил. Бур поймал себя на том, что подался к экрану, и отодвинулся обратно. Марина вышла за Гену года через три после приговора. Об этом ему написал Илюха, коротко и аккуратно, как писал обо всем плохом. Сын теперь рос у Гены в доме, ел за его столом и, наверное, звал его как-то по-домашнему. Как именно, Бур не знал и спрашивать не хотел.
Зуба он отметил отдельно, еще утром, когда они выходили из барака. Мент единственный не бегал. Он постоял на крыльце, огляделся и стал раздавать остальным углы, как раздавал когда-то на обысках. Около полудня он послал Моха на водонапорную башню, и Мох долго торчал наверху, прижавшись к ржавым перилам. Что Мох оттуда увидит, Бур знал наперед: четыре бушлата на вышках и катер у дальнего причала. Пусть доложит. Потом Бур перевел взгляд на второй монитор, куда шла картинка с другой камеры, на углу администрации. Эта камера брала плац, крыльцо клуба и угол периметра с ближней вышкой. Зуб стоял на крыльце, подняв воротник, и смотрел на вышку.
Бур усмехнулся, не переставая жевать. Чучело Лопата набил старыми ватниками и соломой из матрасов, а бушлат и шапку взял со склада. Издалека его было не отличить от часового, особенно в такую погоду. Бур с удовольствием смотрел, как мент высматривает караулы, которых нет. В девяносто седьмом Зуб был его крышей, а потом продал его холдингу легко, как продают надоевшую машину. Теперь пусть смотрит хоть до посинения.
Звук Бур пока не включал, и не потому, что жалел генератор: на зоне он научился сначала смотреть, а потом слушать. Слова человек выбирает, а руки, плечи и затылок выбирать не умеют. Сейчас ему хватало того, что показывал экран. Кто держится поближе к кому, кто от кого отходит, кто первым сдался и сел на крыльцо.
Бушлат на чучеле был новый, и ветер трепал его пустой рукав. Бур доел, вытер ложку о штанину и сунул ее обратно за голенище. Потом достал мятую пачку «Примы» и закурил, стряхивая пепел в пустую банку. На полке над пультом лежал блок дорогих сигарет, так и не распечатанный. Этот блок Илюха сунул ему в руки у ворот, в первую же минуту на воле.
Ворота открылись не сразу. Сначала его два часа продержали в дежурке. Потом выдали справку об освобождении и вещи, сданные десять лет назад. Костюм стал велик в плечах, в часах давно сдохла батарейка. Ботинки жали так, что хотелось обратно в казенные. В этом костюме Бур вышел за ворота, и ветер сразу прохватил его насквозь. На площадке перед колонией стояла одна машина, темный джип, рядом с ней ждал человек в длинном пальто.
Илья стоял, сунув руки в карманы, и не махал, не улыбался. Он просто ждал, как ждал на всех свиданиях. Там Бура приводили к стеклу и давали в руки телефонную трубку. За эти годы он почти не изменился, только поседел на висках и стал еще тише. Бур подошел, и они постояли друг против друга, не зная, обниматься или нет.
— Ну здравствуй, Витя, — сказал наконец Илья и протянул ему сигареты, точно продолжал разговор, начатый минуту назад. — Держи, а то ты там, поди, одну махорку курил. Садись в машину, там тепло, и куртка на заднем сиденье, я привез.
— Сигареты возьму, а куртку оставь себе. — Бур забрал блок и оглянулся на ворота, за которыми остались десять лет. — Мне в моем пока привычнее, Илюха, я к нему притерся.
Потом они долго ехали молча через мокрый лес, и Илья не задавал вопросов. За десять лет Илья ни разу не вспомнил ни одной старой обиды, хотя обид у него, Бур знал, хватало. Он писал раз в месяц, приезжал на свидания и присылал посылки. Платил он и адвокатам, которые ничего не смогли. Марина приехала только один раз, с сыном. Из остальных только Мох дважды приезжал на свидание, а прочие не появлялись вовсе.
— Квартиру я тебе снял, отоспишься, а потом поговорим, — сказал Илья, когда пошли первые дома. — Спешить тебе теперь некуда, Витя, ты свое оттарабанил.
— Спешить мне есть куда, — ответил Бур, глядя в окно. — Десять лет я ждал, Илюха. Теперь пусть они подождут, а я посмотрю, как им понравится.
Илья ничего не сказал на это, только кивнул, не отрывая глаз от дороги. Деньги, которые Бур когда-то вывел через Кипр, Илья сохранил до копейки, хотя мог бы забрать их все. Об этих деньгах они толком поговорили позже, в ресторане. А в машине Бур смотрел на мокрые дома и думал, что от прежней жизни у него остался единственный человек, который его не бросил.
Широкая кровать в снятой квартире проваливалась под ним, тишина давила на уши без чужого дыхания, кашля и шагов дежурного. Под утро Бур стащил одеяло на пол и проспал часа три у батареи, головой к двери.
Сигарета догорела до пальцев. Бур бросил окурок в банку и посмотрел на нераспечатанный блок. Дорогие сигареты казались ему слабыми и сладкими, к ним надо было заново привыкать. А привыкать к чему-то заново он пока не хотел.
На железной лестнице загремели шаги, и в подвал, пригибаясь под низкой притолокой, спустились двое. Первым шел Лопата, здоровый, краснолицый, в ватнике поверх свитера, с термосом под мышкой. За ним бесшумно спустился Сыч, маленький, сухой, седой, в очках с толстыми стеклами. С Сычом Бур отсидел в одном отряде последние три года. Он знал его как человека, который много видит и мало говорит. Лопату он знал меньше. Тот был силен, исполнителен и лишних вопросов не задавал. Двое других, Малой и Гвоздь, сидели на катере у причала и в зону не поднимались вовсе.
— Бур, ну холод же собачий, — начал Лопата с порога, ставя термос на пульт. — На катере вода в трюме по щиколотку, Малой с Гвоздем всю ночь не спали, качает так, что кишки наружу. Пацаны спрашивают, сколько еще тут куковать.
— Сколько надо, столько и будете. — Бур налил себе из термоса, не спрашивая, и обхватил кружку ладонями. — Жратву на склад перетаскали, как я сказал?
— Все перетаскали, на девять рыл на две недели, с запасом, хавки там хоть залейся. И вертухаев на все четыре вышки посадил, как ты велел, бушлаты к проволоке прикрутил, чтоб ветром не сдуло, издалека вылитая вохра. — Лопата шмыгнул носом и оглянулся на Сыча, ища поддержки. — Ты скажи лучше, Бур, когда расчет? Половину ты на берегу отслюнявил, тут базара нет. А вторую когда?
Бур отхлебнул чаю и ответил не сразу. На зоне он усвоил, что пауза работает лучше крика. Человек, которому не отвечают, начинает договаривать за тебя сам. Обычно он договаривается до того, что ему же хуже. Лопата переминался с ноги на ногу и смотрел то на него, то на экраны.
— Вторую половину получите, когда катер заберет всех, — сказал Бур наконец спокойно, не повышая голоса. — Как договаривались, так и будет, я слово не меняю. Кому не нравится, тот может плыть хоть сейчас, вода рядом.
Лопата хмыкнул и отвел глаза. Сыч все это время молчал и смотрел на пульт. Смотрел он внимательно и цепко, переводя взгляд с одного тумблера на другой. Бур заметил, что дольше всего этот взгляд задерживается на эмалевых табличках.
— А клуб у тебя который? — спросил Сыч негромко, не поворачивая головы. — Этот вот, третий? И слышно через него тоже, если вниз перекинуть, или только говорить можно?
— Тебе-то зачем? — Бур поставил кружку на пульт, прямо под тумблер с табличкой «Клуб».
— Так, интересно стало. — Сыч пожал плечами и наконец посмотрел ему в лицо, спокойно и без улыбки. — Техника старая, а работает. Я такую на третьей ходке видел, у кума в кабинете. Мужики, Бур, нервничают, ты не обижайся. Остров, вода кругом, на материке менты, а денег пока половина.
— Нервничать будете, когда я скажу. — Бур поднялся с табурета, и в низком подвале это вышло само собой, без нажима. — Идите грейтесь. Вечером Лопата пусть проверит генератор и солярку, а ты, Сыч, сиди на рации и чтобы я тебя слышал.
Они ушли, и лестница прогремела в обратную сторону. Бур постоял, глядя в пустой проем, и снова сел. Взгляд Сыча на пульте ему не понравился. Но Сыч на все так смотрел, это было у него вместо разговора. А чужое любопытство на зоне не повод для разборки. Бур отложил это в сторону, как откладывают на потом мелкий долг.
Через несколько минут на пульте зашипела рация, и голос Сыча доложил, что он на связи и сидит в дежурке на втором этаже. Говорил он ровно, по-деловому, без лишних слов. Бур ответил одним словом и выключил звук. Рации у них было три: одна у него, одна у Сыча, одна на катере. Больше на острове связи не было ни у кого, и это Бур тоже ставил себе в заслугу.
Консервы стояли на полке под блоком сигарет, в два ряда. Бур проверил их, хотя и так знал, что банок двадцать. Если есть по-лагерному, раз в день и без жалости к себе, этого хватало на неделю с лишним. Больше он брать не стал нарочно. Человек с полным запасом может сидеть в подвале годами, а сидеть годами Бур не собирался. Через несколько дней, когда они перегрызутся над папками и проголодаются, он сам поднимется наверх. Войдет в барак, сядет за их стол и будет есть из их котла, десятый среди девятерых. И тогда посмотрит им в глаза, каждому по очереди.
Ход наверх у него был свой, и не один. В углу подвала, за ржавым щитом, начинался лаз в теплотрассу. Бур прошел ее еще в первый день, на четвереньках, с фонарем в зубах. Трасса тянулась под плацем к котельной, оттуда уходила ветка к баракам жилой зоны. Проволоку она проходила снизу, под землей, и никакая путанка там не мешала. В трубах давно не было воды, только сухая ржавчина и мышиный помет. Про этот ход не знали ни Лопата, ни Сыч, и Бур не собирался им рассказывать.
Голоса своего он не боялся. Перед тем как включить утром селектор, он выкурил подряд три сигареты. Десять лет «Примы» сделали остальное. Текст был записан на тетрадном листке, и тот до сих пор лежал на пульте, исчерканный, с поправками поверх поправок. Хрипа хватало и без помех. А помех старый динамик давал столько, что не узнала бы и родная мать. Марина, может быть, и могла бы что-то заподозрить: она всегда слышала больше, чем ему хотелось. Но бывшая думала, что он за границей, раз так говорил Илюха. А человек слышит то, что ожидает услышать.
Он взял листок и снова пробежал его глазами. Общая версия, подписанная всеми, совпадающая с папками. Папки он собирал полгода, вместе с Илюхой и его людьми. Каждую бумагу в них он прочел много раз. Там была правда, с датами, подписями и печатями. Значит, им оставалось одно: сказать то же самое своими словами и поставить подпись. Ничего больше Бур от них не хотел. Ровно того же, что они в девяносто седьмом сделали с ним, только наоборот. Тогда они тоже подписывали, все девятеро, каждый свое. Протоколы допросов, акты передачи, отказ от доли, отзыв лицензий. Третьего апреля за ним пришли в шесть утра, и к этому часу почти каждый из них уже поставил свою подпись. Бур узнавал об этих бумагах по одной, на следствии и в суде. Каждый раз ему казалось, что это последняя, и каждый раз находилась еще одна. Теперь они подпишут еще раз, и эта подпись будет последней.
Ближе к вечеру, когда идти им стало больше некуда, они дошли до клуба. Бур переключил монитор на камеру над сценой, которую Лопата повесил под самым потолком, в углу. Девять человек стояли вокруг стола, на котором лежали папки, и каждый открыл свою на первой странице.
Тамара Павловна открыла свою папку с конца, как открывала когда-то квартальные отчеты: сначала итог, потом все остальное. Судья сидела отдельно, прямая, точно в мантии, и папку так и не открыла. Ткача Бур помнил в кабинете с дубовыми панелями, где тот наливал коньяк и называл его Витенькой. Теперь Ткач даже на мутном экране выглядел больным.
Один раз Тамара Павловна оторвалась от бумаг и подняла голову. Она посмотрела прямо в угол над сценой, туда, где висела камера, и смотрела так несколько секунд. Бур замер с сигаретой у рта. Главбух всегда находила то, что от нее прятали, будь то лишний ноль или пропавшая накладная. Потом она поморщилась, потерла глаза без очков и снова опустила глаза в папку. Бур перевел дух и выругал себя за то, что испугался бухгалтерши с нарукавниками в голове.
Дольше всех над первой страницей стоял Мох. Бур видел, как он придавил фотографию пальцами и шевелит губами над одной и той же строчкой. Мох с Петровичем, бывало, рыбачили по выходным, и Бур решил, что Мох его жалеет. Старик был единственным честным человеком во всем порту. Он утонул в девяносто седьмом, пьяный, у собственного причала, и на похоронах плакало полпорта. Петровича Бур поставил первым сам, хотя Илюха предлагал начать с терминала и цифр. Бур уперся, потому что с Петровича все и посыпалось. Пока старик держал порт, терминал работал. Когда его не стало, за два месяца рухнуло все остальное.
Потом Белоусов закрыл свою папку и что-то сказал, и остальные закрыли тоже. Читать они не стали. Бур поморщился: он ждал, что они сядут за бумаги сразу. Потом подумал, что так даже лучше. Ночью, в бараке, когда станет холодно и страшно, они прочтут все сами, от бессилия, до последней строчки.
На втором мониторе темнело. В октябре здесь смеркалось рано, и к четырем часам плац уже тонул в сером. Из клуба потянулись к бараку темные фигуры, по одной и по двое. Первым шел Белоусов, за ним, на шаг позади, Мох. Последним вышел Зуб и, прежде чем шагнуть с крыльца, еще раз оглядел вышку и угол периметра.
Свет в жилую зону шел от того же генератора, по одной лампочке на барак. В двадцать два ноль-ноль Бур сам отключит его тумблером, как отключали когда-то ему. За стеной стучал генератор, на экране белел пустой стол клуба. Впервые за десять лет никто не говорил ему, когда вставать, когда есть и когда ложиться. Подъем сегодня объявлял он, и отбой тоже объявит он. Все шло так, как он задумал, до последней мелочи. Он перекинул вниз тумблер с табличкой «Первый отряд». Сквозь шипение из динамика проступил голос Липкина, предлагавшего что-то зафиксировать. Потом кто-то закашлялся, загремели нары, и совсем близко, почти над ухом, Марина спросила, нет ли у кого лишнего одеяла. Бур не шевельнулся, только рука на пульте так и осталась лежать рядом с тумблером. Никто ей не ответил, и через минуту снова заговорил Липкин. Бур подложил под себя ватник и откинулся спиной к стылой стене. Слушал он так, как когда-то слушал через стену соседнюю хату, не перебивая и запоминая, кто что сказал.
Глава 3 Барак
Лишнего одеяла ни у кого не нашлось, и Марина не стала спрашивать второй раз. Она села на нары и поджала ноги. Свое одеяло, тонкое и колючее, пахнущее хлоркой и чужим потом, она натянула на колени. Под потолком горела единственная лампочка, голая, на скрученном проводе, и свет от нее был желтый и скупой. Мужчины говорили все разом, и громче всех Липкин, который предлагал что-то зафиксировать. Марина его не слушала. Она смотрела, как изо рта идет пар, и пыталась вспомнить, сколько часов прошло с тех пор, как она последний раз ела.
Через несколько минут кто-то тяжело прошел по проходу и положил ей на колени сложенное одеяло. Это был Мох. Он молча кивнул и вернулся к своим нарам рядом с Белоусовым. Когда-то Мох возил ее с Артемом в поликлинику. Потом в суде он рассказывал, сколько денег возил ее муж. Марина развернула одеяло и укрылась, не думая о том, кто под ним спал раньше.
— Предлагаю распределиться, — сказал Белоусов, перекрывая остальных. — В бараке рядом такие же нары и тоже есть свет. Разумнее разделиться: мужчины здесь, дамы там, так всем будет спокойнее и, простите, удобнее.
— А Геннадий у нас куда? — спросил Ткач со своих нар, не поднимая головы. — К мужчинам или к своей даме? Мы же тут люди деликатные, нам знать надо, чтобы не перепутать.
Стало тихо, и Марина почувствовала, как все повернулись к Гене, а потом к ней, и на ней взгляды задержались дольше. Здесь все знали, чья она жена, и помнили, чьей женой она была десять лет назад. Гена покраснел пятнами, как краснел всегда, когда его ловили на слове.
— Я буду с женой, — сказал он слишком громко. — Это, по-моему, естественно, и обсуждать тут нечего. Все мы взрослые люди.
Марина могла бы сказать, что пойдет с женщинами, а он пусть остается где хочет. Она уже открыла рот и закрыла его. Сказать это сейчас значило устроить сцену при Белоусове, при Зубе, при Ткаче, который только этого и ждал. Сцен она не устраивала никогда, ни при первом муже, ни при втором. Она встала, взяла оба одеяла и пошла к выходу, и Гена заторопился следом.
Вслед ей кто-то хмыкнул, а Белоусов сказал вполголоса: «Ну, это их дело». Зуб промолчал, но его взгляд Марина чувствовала затылком до самой двери, как в девяносто седьмом, в коридоре следственного управления, куда приходила подписывать показания.
На улице уже стемнело, и до второго барака было шагов тридцать по скользким доскам. Ветер с моря бил в лицо мокрой крупой. Марина шла не оглядываясь, прижимая одеяла к груди, и слышала позади, как Гена оскальзывается и чертыхается вполголоса.
Второй барак оказался копией первого, только печь в нем была цела и не облуплена. Угля возле печи не было, уголь лежал в котельной, у мертвого котла. Гена сунулся в топку, пошарил там, выругался вполголоса и выпрямился с черными пальцами, а потом взял у двери ведро и ушел через темный двор в котельную. Тамара Павловна и судья пришли следом и заняли нары у противоположной стены, подальше от Сазоновых. Тамара Павловна первым делом пересчитала одеяла. Их оказалось по одному на человека, плюс то, что Марина принесла с собой.
— Склад они так и не открыли, — сообщила Тамара Павловна, ни к кому особенно не обращаясь. — Замок висит амбарный, Николай обещал завтра с утра посмотреть. Столовая пустая, я заглядывала, там даже соли нет. Так что ужина, Марина, не ждите, а завтрака тем более, пока замок на месте.
Она сказала это сухо, как зачитывают остаток на счете, и снова уткнулась в папку. Марина подумала, что Кислицына, наверное, уже прикинула, сколько дней можно прожить без еды при такой температуре.
— Супруги, проживающие совместно, — сказала судья, укладывая на нары папку. — Не возбраняется, хотя место, на мой взгляд, выбрано неудачно.
Гена сделал вид, что не услышал. Он сел рядом с Мариной, совсем близко, и она отодвинулась на ширину ладони. Он заметил и тоже отодвинулся, обиженно, как отодвигался дома, когда хотел, чтобы его спросили, в чем дело. Марина не спросила.
— Ты могла бы мне сказать, — начал он шепотом, глядя в пол. — Я не прошу объяснений, Марина, я просто думаю, что мы могли бы хотя бы...
— Ты тоже мог бы, — ответила она так же тихо. — Москва, переговоры, вернусь в пятницу. Давай не здесь, Гена. Потом поговорим, когда выберемся.
Он кивнул и уткнулся в свою папку, а она взяла свою. Днем никто не сел читать, днем искали выход. Теперь выхода не было, и папки остались единственным делом до отбоя, и читали их от бессилия, чтобы не думать о еде и о холоде. Марина листала и думала не столько о девяносто седьмом, сколько о том, кто знал, что девять человек прочтут это в одну ночь, на соседних нарах. Тот, кто собрал эти бумаги, знал их всех. Найти его можно было только здесь, между строк.
— У тебя там что? — не выдержал он через минуту, не поднимая глаз от страницы. — Про меня что-нибудь есть?
— Про всех есть, — ответила Марина. — Читай свое, Гена. Свое у каждого тут интереснее.
Папки они не показывали друг другу. Марина это отметила, и Гена, конечно, тоже. За годы брака они научились многому, и прежде всего тому, о чем не спрашивать.
Судья повернула голову и посмотрела на Марину через проход, долго и изучающе, поверх сложенных на груди рук.
— Я вас помню, — сказала она. — Вы давали показания на втором заседании, в синем костюме. Показания были последовательные и подробные, суд принял их без оговорок.
— Вы мне тоже запомнились, Людмила Аркадьевна, — ответила Марина ровно. — Особенно одной цифрой в самом конце.
Судья ничего не сказала. Она отвернулась к стене и поправила на себе одеяло, аккуратно, как поправляют мантию перед оглашением. Марина подумала, что в этих десяти годах есть и ее строчка, и далеко не последняя. Думать об этом здесь было бессмысленно, и она запретила себе думать.
Первые страницы она уже видела в клубе. Петрович на фоне кранов, потом схемы, справки, копии протоколов, все про терминал и про девяносто седьмой год. Дальше первой страницы тогда никто не пошел, и Марина больше следила за лицами. Теперь Марина листала дальше, туда, где начинались страницы с ее фамилией. Фамилий там было две, нынешняя и прежняя, через дробь.
Первой лежала копия ее собственных показаний, отпечатанных на машинке, с ее подписью на каждом листе. Она прочла их от начала до конца. Все там было правдой, ее словами, только сухими, следовательскими. Как муж приносил домой наличные в спортивной сумке. Как говорил по телефону про Кипр, не стесняясь ее и сына. Как кричал кому-то в трубку, что никому ничего не отдаст, хоть режьте. Эту фразу она помнила дословно. Тогда она услышала в ней только его обычное упрямство. Марина отложила лист и поняла, что смотрит на подпись так, будто видит ее впервые.
Договор купли-продажи лежал третьим. Квартира на набережной, четыре комнаты, вид на реку. Покупатель, цена, подписи сторон, печать нотариуса. Внизу стояла ее подпись, похожая на настоящую так, что она сама засомневалась бы, если бы не помнила. Дата была проставлена от руки: двенадцатое марта девяносто седьмого года. За три недели до ареста.
Марина еще раз взглянула на дату и медленно закрыла папку. Квартиру она продала, это правда. Только продала она ее зимой девяносто восьмого, после приговора, по доверенности, которую Виктор подписал в следственном изоляторе. До ареста продать ее она не могла бы, даже если бы захотела: квартира была оформлена на Виктора, как и все остальное, до последней ложки. Эту бумагу кто-то написал так, чтобы выходило, что она готовилась заранее, собирала вещи и считала деньги, пока он еще ездил на работу.
Доказать здесь она не могла ничего. Настоящий договор лежал дома, в шкафу, в синей папке с документами Артема. Нотариус, который его заверял, давно умер. А здесь, под желтой лампочкой, была только эта бумага, и любой, кто прочтет ее, поверит бумаге. Марина подумала, что сама на их месте тоже поверила бы.
Она посмотрела через проход на Тамару Павловну. Главбух знала, на кого была оформлена квартира: она сама когда-то оплачивала за нее налоги со счетов фирмы. Одно ее слово стоило бы здесь больше любой печати. Но просить Кислицыну о чем-то при всех, да еще при судье, Марина не стала бы ни за что. Она слишком хорошо помнила, как в девяносто седьмом они сидели в одном коридоре на соседних стульях и ни разу не посмотрели друг на друга.
«Он ведь и правда мог уйти», — подумала она, глядя на закрытую папку. Тогда, в девяносто шестом, это висело в доме, как запах чужих духов на его пиджаках. Она не устраивала сцен и не проверяла карманы. Ей хватало того, что приносил в дом он сам. Помаду на воротнике, телефонные звонки, после которых на том конце молчали, счет из гостиницы, забытый в бардачке машины. Он возвращался под утро, ложился, не раздеваясь, на диван в гостиной и спал там до обеда. Однажды Артем, ему было тогда четыре, проснулся от хлопнувшей двери и вышел в коридор босиком. Он долго смотрел на отца, спящего в ботинках, а потом спросил у нее шепотом, можно ли ему тоже спать в ботинках. Утром она кормила Артема завтраком и говорила, что папа много работает.
Самым страшным были не женщины. Женщины приходили и уходили, ни одна не задерживалась дольше сезона. Страшно было другое: она ясно понимала, что ничего ей здесь не принадлежит. Квартира, машина, дача, счета, даже шуба, в которой она ходила по городу. Все было записано на него или на фирму. В феврале девяносто седьмого она нашла в кармане его пальто ключи от чужой квартиры, на брелоке с пластмассовым сердечком. Ключи она положила обратно и ничего не сказала. Через неделю их в кармане уже не было. Если бы он ушел, она ушла бы с Артемом и с одним чемоданом, а он даже не заметил бы, во что ей это обошлось.
Она помнила, как сказала ему о беременности. Это было летом девяносто первого, в съемной однокомнатной квартире с газовой колонкой, которая хлопала при каждом включении. Виктор отошел к форточке, закурил и смотрел во двор, пока сигарета не догорела. Потом сказал, что рано, что на ноги еще не встали. Сначала надо поднять дело, а дети никуда не денутся. Сказал спокойно, как говорил о поставках, о ценах на солярку и о сроках. Марина тогда впервые поняла, что спорить с ним бесполезно, и впервые все-таки поспорила. Артем родился в девяносто втором. Из роддома Виктор забрал их на чужой машине, взятой на час у партнера. Этим партнером был Гена. Он тогда принес ей огромные белые хризантемы, неловко сунул их в руки и долго стоял в прихожей. Разуваться или нет, он так и не решил. Виктор цветов не принес. Он и потом никогда о них не помнил, ни в день рождения, ни на Восьмое марта. Помнил Гена, каждый год. Марина ставила его цветы в вазу и ничего об этом не думала. Или думала, но не позволяла себе додумать.
Теперь Гена сидел рядом с ней на казенных нарах и читал свою папку, шевеля бровями. С таким лицом находят в отчете чужую ошибку и боятся сказать о ней вслух. Марина подумала, что и у него, наверное, там лежит что-нибудь вроде ее договора. Подумала без злорадства и даже без особого интереса.
Письмо пришло две недели назад, на адрес ее матери. Конверт был плотный, белый, с напечатанным адресом и без марки. Его, видимо, опустили в ящик рукой. Внутри лежал лист на бланке адвокатской конторы, фамилия была незнакомая, подпись размашистая. Адвокат сообщал, что представляет интересы Виктора Бурова, находящегося за границей. Его доверитель желает передать денежную сумму на имя сына, Артема Викторовича Бурова. Сумма в письме не называлась. Для оформления требовалась личная встреча, свидетельство о рождении сына и, по возможности, конфиденциальность.
Над словом «конфиденциальность» Марина просидела у матери на кухне целый вечер. Слово было адвокатское, гладкое, но за ним она слышала Виктора. Он никогда ничего не объяснял и никогда никому не доверял до конца. Значит, и ей предлагал сделать то же самое: никому ничего не говорить. А сказать было кому. Гена ревновал к Виктору так, как ревнуют к покойнику, молча и без надежды на победу. Узнай он про письмо, начались бы разговоры о том, кто будет распоряжаться деньгами. А потом о том, зачем Виктору понадобилось через столько лет вспомнить о сыне.
Деньги нужны были Артему, а не Гене и не ей самой. Через два года он заканчивал школу. Учился сын неровно: по алгебре тройки, по истории пятерки, которые никак не помогали с алгеброй. Ел одни макароны с кетчупом и мог съесть кастрюлю за вечер. Недавно за ужином он ни с того ни с сего спросил, оставил ли ему отец хоть что-нибудь, кроме фамилии. Марина ответила, что не знает, и это была правда.
Поэтому она взяла свидетельство о рождении и сказала Гене, что едет к матери. Матери она сказала, что едет по делам, и мать не стала расспрашивать. Мать вообще перестала расспрашивать ее о чем-либо с девяносто седьмого года. В поезде Марина не спала, смотрела в темное окно и пыталась представить, каким стал Виктор за границей. Представлялся почему-то только тот, прежний, у форточки, с сигаретой. Адвокат ждал ее в холле гостиницы, молодой, вежливый, в хорошем пальто. Он предложил подняться в номер и посмотреть бумаги. Она пошла, потому что бумаги в холле не смотрят. Дальше она помнила только, как за спиной закрылась дверь. Потом чья-то ладонь легла ей на лицо, мокрая и холодная.
Лампочка под потолком мигнула, и Марина подняла голову. Тамара Павловна сидела на своих нарах с папкой на коленях и что-то прикидывала, загибая пальцы. Судья лежала на спине, сложив руки на груди, с открытыми глазами. Гена дремал сидя, привалившись плечом к стойке нар, и папка сползала у него с колен. Над дверью, в сером ящике громкоговорителя, щелкнуло, и все, кроме Гены, разом подняли глаза.
— Граждане осужденные, отбой, — сказал хриплый голос, далекий и прерывистый, как по междугородней связи. — Свет выключается. Подъем в семь ноль-ноль. До подъема из бараков не выходить, на территории темно, а проволока под ногами. Кто выйдет, пусть пеняет на... себя.