Перейти к содержанию

Завет Петра 15. Великий финал

Автор:

Категория
Попаданцы
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
20.11.2026

Аннотация

Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету. Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый. Вот только сначала нужно не дать себя добить.

Читать «Завет Петра 15. Великий финал» — Денис Старый онлайн

Страница 1 из 3

Денис Старый
Завет Петра 15. Великий финал

Название: Завет Петра 15. Великий финал

Автор(-ы): Денис Старый

Глава 1

Окраины Вены

8 июля 1727 года


— Для удобства можете говорить со мной по-русски, — неожиданно произнёс Савойский. — Я изучаю ваш язык.

Он подошёл к пленному, некоторое время молча смотрел на него, а затем с силой ударил носком сапога под рёбра. Фон Ротенбург согнулся, захрипел и попытался отвернуться, но связанные руки не позволяли даже прикрыть лицо.

— Ваше высокопревосходительство, — немедленно вмешался Стрельцов, делая шаг вперёд. — Я попросил бы вас пока не калечить этого француза. Нам предстоит обстоятельно с ним поговорить. Полагаю, сведения, которыми он располагает, окажутся чрезвычайно важными и для вас лично, и для всей Священной Римской империи. Возможно, даже для династии Габсбургов. И мы не должны тратить время.

Савойский медленно повернул голову. Ему хотелось ответить грубо, приказать русскому отойти и собственноручно расправиться с человеком, покушавшимся на его жизнь. Однако он сдержался. Перед ним стоял офицер, только что спасший его от смерти, причём сделал это с такой слаженностью и мастерством, что старый полководец невольно испытал восхищение.

А следом пришла зависть. Савойский завидовал царю Петру, фельдмаршалу Матюшкину, Борису Саксонскому и другим русским военачальникам, сумевшим создать подобную армию. Он видел её в сражениях, наблюдал за действиями русских частей и теперь убедился, что даже небольшие специальные группы способны решать задачи, непосильные большинству европейских войск. Особенно неприятным было понимание, что превосходство русских заключалось не только в оружии, но и в подготовке людей, их инициативе и дисциплине.

Фельдмаршал с нетерпением ожидал окончания войны. Он уже решил, что приложит все силы для преобразования имперской армии по русскому образцу. Создаст войска, способные действовать столь же быстро и самостоятельно. И если когда-нибудь обстоятельства вынудят Австрию воевать против царя Петра, это должна быть война равных противников, а не неизбежное поражение, которое ожидало бы имперцев сейчас.

— Что вы хотите за спасение моей жизни? — наконец спросил он сухим, почти безжизненным голосом.

— Мне было приказано, ваше высокопревосходительство, и не только мне, следить за возможными покушениями на вас, — ответил Стрельцов. — Мы предполагали, что подобное может случиться. За службу мне платят достаточно, чтобы я ещё осмелился просить у вас вознаграждения. Прошу не оскорблять меня подобным предложением. Я служу своему отечеству и своему государю верой и правдой.

Получилось несколько пафосно, но Стрельцов действительно так считал. Для него спасение союзного фельдмаршала являлось исполнением приказа, а не личной услугой, за которую следовало требовать награду.

— Пока в России есть такие воины, как вы, Россия не будет побеждена, — произнёс Савойский после непродолжительного молчания. — Тогда примите мою благодарность. Если вам когда-нибудь что-либо понадобится, можете обратиться ко мне напрямую. И я исполню вашу просьбу, если это будет в моих силах.

Между тем русские бойцы уже собирали оружие убитых и захваченных наёмников. На мостовую складывали пистолеты, сабли, ружья, пороховницы и патронные сумки. Среди участников нападения оказались не только французы, но и австрийцы, которых фон Ротенбург сумел нанять для совершения преступления. Некоторые прежде служили в армии, а потому представляли значительно большую опасность, чем обычные разбойники.

Стрельцов уже собирался пройти мимо сложенного оружия, когда заметил знакомую форму приклада. Он остановился, нагнулся и поднял одну из винтовок. Несколько секунд рассматривал её, затем проверил затвор и магазин. Выражение его лица постепенно менялось. Это была русская винтовка с магазинным питанием, причём новейшего образца, только-только поступившего на вооружение его собственной группы.

— Где нашли? — резко спросил он.

— У стрелков прикрытия, — ответил один из бойцов. — Там ещё две такие имеются. И патроны к ним.

Стрельцов выругался. Появление новейшего русского оружия у французских наёмников означало, что где-то произошла серьёзная утечка. Винтовки могли быть захвачены, похищены или проданы, но выяснить это следовало обязательно. Он приказал собрать всё оружие отдельно, ничего не разбирать и сохранить каждый патрон. Теперь допрос предстоял ещё более обстоятельный, чем предполагалось первоначально.

Сам Стрельцов разрабатывал операцию не самостоятельно. В Вене уже давно действовала разветвлённая русская агентурная сеть, объединявшая чиновников, торговцев, слуг, офицеров и даже представителей высшего общества. О прибытии тайного французского посланника стало известно буквально на следующий день. Однако выяснить содержание его встречи с первым австрийским министром, графом Филиппом Людвигом Венцелем, агентуре не удалось. За этот провал русские разведчики получили серьёзную выволочку.

Пришлось установить за фон Ротенбургом тщательное наблюдение. Его сопровождали сменявшие друг друга группы, проверяли связи, выясняли, кто посещает снимаемые им помещения. Иногда француза намеренно оставляли без слежки, чтобы не вызвать подозрений. Он был человеком опытным, постоянно менял маршруты и пользовался посредниками, поэтому работа продвигалась медленно. Однако постепенно удалось установить, что готовится покушение на Евгения Савойского.

Вот только собственных боевых сил для предотвращения нападения у венской агентуры оказалось недостаточно. Тогда и последовал срочный запрос на прибытие специальной группы. Стрельцов появился в Вене, когда времени почти не оставалось. К счастью, русским удалось не только установить место будущего нападения, но и внедрить своего человека в группу наёмников. Именно он сообщил расположение стрелков прикрытия и предполагаемое время покушения.

Сам внедрённый агент сейчас лежал среди остальных пленников с изрядной шишкой на голове. Во время схватки его не стали выделять из общей массы, чтобы не раскрыть перед французами. В результате русский получил вполне настоящий удар кистенем, после которого долго не мог прийти в себя. Стрельцов, узнав об этом, только поморщился. Впрочем, человек заранее понимал, на что соглашался.

Между прочим, выбор использовать только резиновые пули и кистени, свето-шумовые гранаты, был продиктован в том числе и желанием не затронуть смертельно своего.

Подготовка кареты заняла считаные часы. Внутри установили стальные щиты и дополнительные защитные пластины, прикрыв наиболее уязвимые места. Бойцам подробно объяснили порядок действий, а сопровождающих снабдили специальной защитой. Главная сложность заключалась в том, чтобы нападавшие до последнего момента верили: в экипаже действительно находится фельдмаршал. Любая преждевременная тревога могла сорвать операцию и заставить фон Ротенбурга исчезнуть.

Теперь же наступала самая неприятная часть работы.

Пленных начали допрашивать прямо на дороге. Стрельцов не желал терять время: необходимо было выяснить, кто обеспечивал заговорщиков оружием, имелись ли у них другие группы и не готовилось ли ещё одно нападение. Захваченных развели в разные стороны, лишив возможности переговариваться. Ответы сравнивали, возвращались к противоречиям, уточняли имена и обстоятельства. Допрос проходил жёстко, с угрозами и применением насилия. Даже Савойский, ещё недавно готовый собственноручно расправиться с организатором покушения, несколько раз поморщился, наблюдая за происходящим.

Особенно неприятной фельдмаршалу показалась холодная деловитость русских. Они не вымещали злость и не наслаждались чужими страданиями. Просто выполняли работу, которую считали необходимой. Впрочем, Стрельцов прекрасно понимал, что полученные таким способом признания необходимо проверять. Один из наёмников, желая прекратить мучения, принялся называть имена людей, которых едва знал. Другой сообщил совершенно неправдоподобную историю о происхождении оружия.

Фон Ротенбурга допрашивали последним. С него сняли одежду, тщательно проверив воротник, швы, пуговицы и все предметы, в которых мог скрываться яд. Подобная предосторожность не была лишней: тайный агент такого уровня вполне мог иметь средство, позволяющее избежать плена. Оставшись обнажённым перед вооружёнными людьми, француз испытывал не только холод, но и унижение. Ещё недавно он распоряжался судьбами других, а теперь сидел на земле со связанными руками, разбитым лицом и совершенно не представлял, что с ним будет дальше.

— Кто приказал убить Евгения Савойского? — спросил Стрельцов по-французски.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — ответил фон Ротенбург, с трудом шевеля распухшими губами.

— Понимаете, — спокойно возразил русский. — И прекрасно знаете, что мы установили вашу личность. Поэтому предлагаю не тратить время на бессмысленное отрицание.

Француз отвернулся. Последовавший допрос оказался для него тяжёлым испытанием. Вопросы следовали один за другим, а всякий раз, когда ответы противоречили уже имевшимся сведениям, Стрельцов возвращался к прежним обстоятельствам. Он не позволял пленному сосредоточиться, требовал немедленных объяснений, и вскоре фон Ротенбург начал путаться даже в собственных показаниях. И БОЛЬ...

— Вы встречались с первым министром Венцелем, — произнёс наконец Стрельцов. — Мы знаем об этом. Он был осведомлён о готовящемся покушении?

Фон Ротенбург поднял голову. На мгновение в его глазах мелькнул настоящий страх. До сих пор он рассчитывал, что русским известно лишь о сегодняшнем нападении, но теперь выяснялось, что их осведомлённость значительно шире.

— Да, — наконец выдавил он усталым, почти безжизненным голосом. — Он знал.

— Знал о самом покушении или участвовал в его подготовке? — немедленно уточнил Стрельцов.

— Я сообщил ему, что Савойский вскоре перестанет мешать нашим планам. Он понял, что это означает, — ответил француз после долгой паузы.

Стрельцов задал ещё несколько вопросов. Из ответов следовало, что часть необходимых сведений поступала через людей, связанных с окружением первого министра. Однако утверждать, будто сам Венцель лично распорядился организовать убийство, было пока невозможно. Это ещё предстояло доказать. Зато сам факт его осведомлённости уже представлял огромную опасность для политического положения империи.

Савойский слушал молча. Лицо его постепенно становилось всё мрачнее. В отличие от русских, он слишком хорошо понимал, какой взрыв может вызвать даже подозрение в причастности первого министра к заговору против главнокомандующего. Особенно сейчас, когда империя находилась в состоянии войны, а её политическое руководство и без того раздирали противоречия.

Стрельцов попытался выяснить происхождение русских винтовок, но здесь фон Ротенбург либо действительно ничего не знал, либо сумел скрыть сведения. Дальнейший разговор следовало продолжать уже в более подходящем месте, где можно будет сопоставить показания с документами и свидетельствами остальных участников заговора.

— Всё, ваше высокопревосходительство. Мы закончили, — произнёс Стрельцов, подойдя к Савойскому. — Теперь он ваш, как и остальные пленники. Но я настоятельно рекомендую сохранить их живыми до окончания следствия. Думаю публичность такого суда может сильно помочь вам.

Фельдмаршал некоторое время молчал, глядя на сидевшего возле колеса француза. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества. Только холодная решимость человека, который уже понял, насколько далеко могут зайти последствия сегодняшней ночи.

— Да, я ещё раз благодарю вас, — наконец ответил Савойский.

Затем он резко повернулся к своему адъютанту. Тот немедленно приблизился, вытянувшись перед начальником.

— Мы возвращаемся во дворец. Всех пленных доставить под надёжной охраной. Никому не позволять разговаривать с ними без моего личного разрешения. Поднимите мои полки по тревоге и немедленно соберите офицеров.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — ответил адъютант, уже поворачиваясь к ожидавшим распоряжений кавалеристам.

Савойский задержал его движением руки. Несколько мгновений старый полководец смотрел на пленного французского агента, затем перевёл взгляд на тёмные силуэты венских домов. Где-то там, за освещёнными окнами дворцов, находились люди, которые могли знать о готовившемся убийстве. Возможно, некоторые из них сейчас спокойно спали, уверенные, что к утру Евгения Савойского уже не будет в живых.

— И ещё, — произнёс фельдмаршал, вновь обращаясь к адъютанту. — Ни один из участников сегодняшнего дела не должен покинуть Вену. Ни француз, ни австриец. Независимо от его положения и связей. Пора наводить в Вене порядок.

Голос его прозвучал негромко, но настолько жёстко, что адъютант поспешил откланяться. Стрельцов же, наблюдая за старым фельдмаршалом, понял: нынешняя ночь для австрийской столицы ещё далеко не закончилась.

***

Финский залив.

10 июля 1727 года.

И всё же я нашёл время, чтобы покататься всей семьёй на новой императорской яхте. Да, было время, когда мы только начинали возрождать флот, который к концу правления Петра Алексеевича изрядно захирел. Тогда у меня не возникало ни желания, ни возможности строить увеселительные суда. Более того, подобное расточительство я считал едва ли не преступлением. И вот теперь мы плывём из Кронштадта в Петергоф на прекрасном корабле, а мне даже кажется, что яхта является совершенно необходимым атрибутом императорской власти. И как мы вообще раньше без неё обходились?

Удивительно, как быстро меняется жизнь. И речь не о самих днях, которые по-прежнему складываются в недели и месяцы, а о том, насколько мы ускорились, научились работать и добиваться результата. Ещё недавно каждая новая военная постройка требовала от государства невероятного напряжения сил, а теперь наши верфи способны создавать не только линейные корабли и фрегаты, но и такие вот произведения корабельного искусства.

Яхта, к слову, получилась действительно великолепной. Строили её по особому проекту, в котором я постарался совместить изящество привычных для этого времени парусных судов с некоторыми достижениями кораблестроения из моей прежней жизни.

Корпус вытянутый, с острым носом и более плавными обводами, чем у большинства современных яхт, благодаря чему корабль уверенно держал ход даже при слабом ветре. Две стройные мачты несли косые паруса, позволявшие идти значительно круче к ветру, чем это удавалось старым придворным судам. Высокую кормовую надстройку, столь любимую прежними кораблестроителями, я приказал убрать, заменив просторной прогулочной палубой с изящными ограждениями.

Внутри разместились удобные каюты, небольшой салон, столовая и даже отдельное помещение для детей. Полированное дерево, светлые панели, большие окна, медные детали — всё выглядело богато, но без той чрезмерной позолоты, которую так любили европейские монархи.

Сейчас яхта легко скользила по водам Финского залива, оставляя за кормой широкую пенную дорожку. Ветер был умеренный, приятный, с характерным солоноватым запахом моря. Слева, за лёгкой голубоватой дымкой, угадывался низкий берег, а впереди уже можно было различить очертания Петергофа. Над водой кружились чайки, временами опускаясь почти к самой поверхности. Солнечные блики разбегались по мелким волнам, заставляя щуриться, и даже Кронштадт, оставшийся позади, выглядел отсюда не суровой военной крепостью, а частью удивительно красивого морского пейзажа.

— Капитан! Покружи неподалеку от Петергофа. Не спеши. Еще три-четыре часа проведем на яхте, – скорее не приказал, а словно бы попросил я капитана.

Вот такое у меня настроение – не имерское, семейное. Раз в полгода имею право.

Семья... тут все близкие, кроме Анны, которая все еще в Стокгольме и собиралась прибыть в Россию в гости в августе.

Елизавета Петровна расположилась под белоснежным зонтиком на изящном кресле французской работы и с подчеркнуто безразличным видом наблюдала за действиями корабельной команды.

Впрочем, я прекрасно видел, что её интересовало отнюдь не управление парусами. Капитан яхты был парень видный: высокий, статный, широкоплечий, с правильными чертами лица и той особенной уверенностью в движениях, которая появляется у человека, привыкшего отдавать приказания и не сомневаться в их исполнении. И, судя по тому, как часто Лиза бросала на него взгляды, молодой моряк произвёл на неё весьма благоприятное впечатление.

Ну пусть любуется. Как там в детской загадке? Висит груша — нельзя скушать. Вся команда, включая офицеров, была строжайше предупреждена о недопустимости каких-либо вольностей в отношении императорских дочерей. И уж тем более никто не смел строить глазки великим княжнам.

Впрочем, касалось это не только дочерей. Я и намёка не потерпел бы на подобное внимание к собственной жене. Хотя Марии Дмитриевне никто ничего объяснять не собирался: все прекрасно знали, кто она и как я к ней отношусь. Что уж поделать, человек я в этом отношении собственник.

Младшая дочь, Наталья Петровна, сидела неподалёку с книгой. Причём, если я правильно разглядел название, читала один из моих экономических трудов.

Вот уж удивительный ребёнок! Иногда мне казалось, что природа решила собрать в ней всё самое лучшее, что только могла предложить. Умная, любознательная, живая, а уж красавица какая растёт! Настолько хороша собой, что я порой в шутку начинал сомневаться, имею ли вообще отношение к её появлению на свет. Глупость, конечно.

Но Наташка действительно становилась удивительно красивой девушкой. Пожалуй, самой красивой из моих детей, хотя Елизавета наверняка скорчила бы обиженную рожицу, услышав подобное заявление. А ее тяга к наукам поражала. Да если бы такая же усидчивость и живой ум были у Петра Алексеевича... Он тоже молодец. Но я же вижу идеал.

Рядом с детской коляской стояла другая Наташа — Алексеевна, моя внучка. Она склонилась над маленьким Мишей и что-то ласково ему рассказывала, а тот отвечал ей на своём младенческом языке, размахивая ручонками и издавая совершенно непонятные звуки.

Девочка воспринимала это как полноценную беседу, отвечала с самым серьёзным видом, а потом вдруг начинала смеяться. Миша, разумеется, немедленно подхватывал веселье. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается то особенное тепло, ради которого, наверное, и стоит жить.

Впрочем, за внучку я немного тревожился. После того как её брат, мой наследник, отправился на войну, девочка заметно изменилась. Она старалась держаться бодро, не жаловалась, занималась обычными делами, но я видел, как часто она задумывается и как быстро исчезает улыбка, стоит кому-нибудь упомянуть армию. Брат был для неё одним из самых близких людей, и теперь она страшно боялась за него. Оставалось надеяться, что война закончится прежде, чем эти переживания окончательно измучают ребёнка.

Я и сам за него переживаю. Но не может быть русский император, не понюхавший пороху. Это пусть к смуте. Время такое нынче. Да и когда военная каста будет знать, что Петр был с ними рядом и воевал, они совсем иначе относится к нему станут. А как ни крути, власть в России, чтобы я не сделал, держится на армии.

Пока. Я изменяю Россию. И она изменяется.

Глава 2

Финский залив.

10 июля 1727 года.

— Что, любовь моя? Самый великий государь? Муж любимый, — раздался за спиной знакомый голос.

Маша подошла незаметно и обняла меня сзади, обхватив мягкими женскими руками. Правда, хватка у неё оказалась такой цепкой, что назвать эту женщину слабой язык бы не повернулся. Я накрыл её ладони своими и улыбнулся, чувствуя, как она прижимается ко мне.

— Да вот, в кои-то веки выбрались всей семьёй немного отдохнуть, — ответил я, не отрывая взгляда от детей.

— Не правда ли, словно от всех дел отреклись в один миг, как только корабль отчалил? — спросила Маша, положив подбородок мне на плечо.

Я даже удивился, насколько точно она описала мои ощущения. Действительно, стоило Кронштадту остаться за кормой, как заботы, донесения, бесконечные бумаги и тревожные известия будто отступили. Не исчезли, конечно, но на несколько часов перестали требовать моего непосредственного участия.

— Да, хоть ненадолго мне удалось меньше думать о делах и больше любоваться вами, — признался я, поворачиваясь к жене.

Маша улыбнулась, и я, не удержавшись, обнял её и поцеловал. Причём вовсе не тем чинным супружеским поцелуем, который полагается демонстрировать на людях, а самым настоящим, страстным. Она сначала удивлённо охнула, потом обняла меня за шею, совершенно забыв, что вокруг находятся матросы, придворные и наши собственные дети.

Идиллия, картина, достойная сюжета какой-нибудь слащавой мыльной оперы из будущего. Но разве это плохо? Наоборот, мне всегда казалось неправильным, когда человек всю жизнь существует лишь в одной ипостаси. Вечно хмурый правитель, вечно суровый полководец, вечно строгий отец. Неужели нельзя быть разным? Любить, смеяться, сердиться, принимать тяжёлые решения и при этом оставаться обычным человеком?

Вот, например, Николай II. Из того, что мне известно, я вовсе не считаю Николая Александровича плохим человеком. Напротив, возможно, он обладал большим сердцем и вполне приличным умом. Однако, как мне кажется, прекрасно справлялся лишь с двумя ролями — мужа и отца. А вот роль государя ему так и не далась.

Мой предшественник, Пётр Великий, которым я сейчас, собственно, и являюсь, — вот такой психологический выверт сознания, — был полной противоположностью. Правитель выдающийся, зато ни хорошим мужем, ни хорошим отцом стать не сумел.

А получается ли у меня совмещать эти, казалось бы, несовместимые вещи? Сейчас, стоя на палубе, обнимая прекрасную жену, которая, между прочим, скорее всего, снова пребывает в тягости, я был почти уверен, что получается. И очень надеялся, что у нас родится девочка. Почему-то именно девочку мне сейчас хотелось больше всего.

— Нет ничего для человека невозможного, если только верить в себя, — неожиданно произнёс я вслух. — Хотя нет, даже важнее не верить, а делать.

— Надо будет обязательно записать это в книжицу твоих мудрых изречений, — деловито заметила Маша, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— А что, разве такая книга существует? — удивился я.

— У меня существует. И, между прочим, должна принадлежать не только мне, — ответила она с совершенно серьёзным видом. — Подобные мысли достойны стать всеобщим достоянием.

— Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет; он бежит себе в волнах на раздутых парусах, — начал я цитировать по памяти Александра Сергеевича Пушкина, глядя на белеющие над нами паруса.

— Вот и это тоже необходимо издать, — неожиданно сказала Маша, но тут же замялась. — Я, собственно, хотела тебе признаться...

— Что такое, звезда моя? — спросил я, заметив её смущение.

— Я уже отдала в печать некоторые стихи, которые ты мне читал. И сказки, что рассказывал нашим детям, — призналась она, потупив глаза, словно совершила нечто предосудительное.

Я лишь улыбнулся. Ну пусть простят меня все авторы, чьи произведения я знал с детства. Стихи, сказки, проза — многое сохранилось в памяти, и порой я не удерживался от того, чтобы прочитать что-нибудь родным. Иногда даже собирал писарей и диктовал им тексты, не имевшие никакого отношения к государственному управлению. Правда, случалось подобное редко. Большую часть времени занимали дела державы, которую я всё настойчивее стремился превратить в величайшую империю современности, а возможно, и всей истории человечества. Хотя для этого предстояло сделать ещё немало.

— Жаль, что скоро Петергоф и наше путешествие закончится, — вздохнула Маша, посмотрев в сторону приближавшегося берега.

— Он уже близко, но я приказал капитану немного покружить. Три часа точно у нас есть. Не будем проводить из праздно.

— Ты предлагаешь? Я пошла в каюту раздеваться, – сказала игриво жена.

— Вот уж моя ненасытная! – усмехнулся, крепче прижимая Машу к себе. – Нужно было выбирать не старика за пятьдесят лет, а молодого.

— Да разве же они с тобой сравняться? Хоть кто. И я... я... ты живи долго, ладно? – сказала Мария и уткнулась мне в грудь.

— Как Богом уготовано, – ответил я.

Тоже невольно помрачнел. И потому, что вопрос такой себе Маша подняла, ну и что с семьей не получится много времени провести.

На вторую половину дня были назначены многочисленные встречи, а в Петергоф уже везли бумаги, которые предстояло изучить и подписать. Главным же вопросом сегодняшнего совещания должно было стать дальнейшее продолжение войны в Европе. Если удастся добиться согласия всех заинтересованных лиц, предстояло решить, каким образом и когда Россия получит первый действительно незамерзающий порт на Балтийском море.

Кёнигсберг. Вот он-то меня и интересовал. Калининграда в этом времени, разумеется, не будет. Союзный староста дедушка Калинин ещё даже не родился и не успел стать человеком, именем которого станут называть города. Да и вообще большевистская гигантомания с переименованием всего подряд мне никогда особенно не нравилась.

То ли дело – Петербург, Екатеринослав, Екатеринбург, Елизаветград... Нет, гигантомания большевиков не по душе. Лучше же царская скромность?

Но неужели нельзя придумать собственное красивое название? Царицын, например. Или что-нибудь древнеславянское. Петроград? Нет, Петербург у нас уже есть, и переименовывать столицу я не собираюсь. Но Кенигсберг станет Петроградом.

А может, поискать подходящее название среди древних славянских топонимов? Ведь жили же славяне в этих землях, причём задолго до нынешних германских властителей. И уж точно имели к Восточной Пруссии не меньше отношения, чем те, кто теперь называл себя её законными хозяевами. Хотя с подобными историческими обоснованиями нужно быть осторожнее. Если начать делить Европу исключительно по тому, кто где проживал тысячу лет назад, войны никогда не закончатся.

— Да что же это такое! — раздался обиженный голос Марии Дмитриевны. — Ты опять думаешь о делах державных?

Я виновато посмотрел на жену. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с таким выражением, что я невольно рассмеялся.

— Всё, больше не буду! — торжественно пообещал я. — Пока в Петергоф не придём, ни одной мысли о государственных делах.

— Смотри у меня, — предупредила Маша, но улыбку скрыть не сумела.

— Эй, малышня! — шутливо окликнул я детей, решив немедленно исполнить обещание.

Все повернулись. Только Елизавета фыркнула и едва заметно повела бровью, словно услышала нечто совершенно неприличное.

— Лизка, тебя это тоже касается! — добавил я.

Она посмотрела на меня взглядом, каким, наверное, должен смотреть обиженный подросток, но никак не взрослая женщина, рядом с которой стояла новомодная детская коляска-трость.

В коляске, разумеется, находился мой внук. Впрочем, материнство нисколько не мешало Елизавете украдкой посматривать на капитана яхты. Тот, кажется, уже заметил интерес великой княжны и теперь старательно избегал её взгляда, то скрываясь за спинами матросов, то находя какие-то совершенно неотложные дела в каюте.

— Батюшка, ты звал нас? — ко мне почти подлетела Наталья Петровна, захлопнув книгу.

Следом более чинно и с заметно задумчивым выражением лица подошла Наталья Алексеевна.

— Может, сыграем в коммерцию? — предложил я.

— Ура! Да, давайте! — младшая Наташка даже подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Какая же егоза! И какая удивительная девушка подрастает. Именно девушка, потому что назвать девочкой юную особу, которую по местным меркам уже через полтора-два года вполне могли бы выдавать замуж, язык не поворачивался. Да и выглядела она заметно старше своих лет.

— Наталья Алексеевна, а ты присоединишься к нам? — спросил я у внучки.

— Если будет угодно вашему величеству, — ответила она, изобразив безукоризненный реверанс.

— Наташка, брось ты эти манерности! — воскликнул я, подхватывая её на руки и прижимая к себе. — Ну когда же моя внучка поймёт, что дед её любит?

Я взъерошил ей волосы, отчего девочка немедленно завозмущалась.

— Дедушка, ты мне причёску испортишь! — сказала она, пытаясь освободиться.

Но я заметил, как на её лице появилась улыбка. Настоящая, искренняя, без всякой придворной учтивости. И мне стало удивительно хорошо. Значит, не всё потеряно. Значит, сумел я сделать хотя бы что-то по-настоящему важное.

Одной из величайших ошибок Петра Алексеевича стало убийство собственного сына. И даже не только оно, но и последующее отношение к его детям, которые оказались фактически преданы родным дедом. Для меня это было не просто политической ошибкой, а настоящим преступлением. Несомненно великий человек, изменивший Россию, в собственной семье сумел натворить такого, чему трудно найти оправдание. Я же исправил эту ошибку. Как и многие другие. Но именно эта была мне особенно близка, потому что сейчас я держал на руках девочку, которая имела полное право любить своего деда и быть любимой им.

— Ну что, я первый бросаю? — спросил я, усаживаясь за приготовленный матросами стол и засыпая игральные кубики в картонный стаканчик.

К нам присоединилась и Лиза. Конечно, она уже взрослая женщина и мать, но настольные игры, которые я начал внедрять в нашем обществе, оказались удивительно заразительным увлечением. Настолько, что порой мне даже приходили в голову сравнения с мобильными телефонами и социальными сетями из прежней жизни.

Когда я однажды застал Петра Ивановича Скорнякова с подчинёнными за игрой в коммерцию прямо в министерстве, то даже не сразу понял, как реагировать. Работа стоит, чиновники заняты покупкой заводов, земель и предприятий, а министр совершенно невозмутимо руководит процессом! Впрочем, ушлый и сообразительный Скорняков немедленно объяснил, что они вовсе не развлекаются, а изучают основы хозяйствования, торговли и капиталовложений. И ведь не придерёшься. Коммерция представляла собой несколько переработанную под нынешние реалии «Монополию», а потому действительно могла служить своеобразным учебным пособием.

Пока мы выпустили всего по два десятка экземпляров нескольких игр. Кроме коммерции, мне удалось по памяти воспроизвести пару стратегий. Правда, пришлось обойтись без ведьм, лесных чудищ, зубастых чудовищ и прочих персонажей, которые могли бы вызвать у современников совершенно ненужные вопросы. Всё-таки негоже императору Всероссийскому увлекаться карточками, на которых изображены какие-нибудь клыкастые уродцы. Зато вполне приличную средневековую стратегию создать удалось. Так что сейчас в нашем распоряжении имелись две наиболее популярные игры: «Коммерция» и «Игра престолов».

Высшее общество познакомилось с ними незадолго до моего отъезда в Царьград, бывший тогда ещё Константинополем. А когда я вернулся, выяснилось, что начальников типографий можно смело ставить на крепостные стены. Настолько мужественно и эффективно они отбивались от желающих заказать новые экземпляры! Денег предлагали немало, однако печатники упорно отказывались принимать заказы без моего разрешения. И совершенно напрасно. Я ведь специально приказал следить за тем, какой интерес вызовут новинки.

Теперь, насколько мне известно, появились уже французские, немецкие и английские варианты. Уровень нашего книгопечатания, конечно, заметно вырос, но я не настолько самоуверен, чтобы считать его недосягаемым для типографий Северной Италии или Англии. Перепечатать наши игры европейцы вполне способны. Другое дело, смогут ли они свободно продавать подобные изделия. Итоги нынешней войны покажут, кому и на каких условиях вообще позволят торговать на европейских рынках.

Пока же с англичанами у нас имелась лишь условная, практически ничтожная договорённость о взаимном уважении прав на изобретения. Причём англичане уже успели её нарушить. Мне было известно, что в Ганновере сформирован отдельный стрелковый полк, вооружённый нарезными ружьями и использующий наши конические пули с расширяющимися юбками. И это ещё один вопрос, которым предстояло заняться в ближайшее время.

— Да не делай ты этого, Лиза! — чуть ли не плакала Маша, хотя я прекрасно видел, что всё это притворство. — Продай мне медеплавильный завод. Как же я без него?

— Где же это видано, Мария Дмитриевна, чтобы подобные предприятия просто так продавали? — деловито возразила Елизавета. — Смею заметить, у вас имеется золотой прииск в Миассе. Можем обменяться.

— Ну уж нет! — мгновенно переменила настроение жена. — Я тебе на дурочку похожа, по-твоему?

Все расхохотались. Наташка хлопала в ладоши, внучка улыбалась, а Лиза с самым серьёзным видом принялась доказывать, что медеплавильный завод куда выгоднее золотого прииска. Маша возражала, я подначивал обеих, и даже маленький Миша, услышав общий смех, начал радостно агукать из коляски. Вот такой и должна быть семья. Без придворных церемоний, без постоянных поклонов, без страха сказать лишнее слово. Просто люди, которым хорошо вместе.

Я смотрел на них и думал, что никакие победы, никакие завоевания и никакое величие державы не смогут заменить мне этих минут. Можно построить флот, разгромить армии, изменить границы государств, но если дома тебя никто не ждёт, всё это в конечном счёте теряет значительную часть смысла. А у меня были они. Маша, дети, внуки. И ради того, чтобы они могли вот так смеяться, пожалуй, стоило терпеть все остальные неприятности царствования.

Тем временем яхта приближалась к Петергофу. Уже отчётливо виднелись береговые постройки, зелень садов и дворцовые здания, поднимавшиеся над деревьями. Матросы готовились убирать паруса, на палубе появились офицеры, а капитан, до того успешно скрывавшийся от взглядов Елизаветы, наконец вышел к штурвалу. Лиза немедленно оживилась, что не укрылось от моего внимания. Впрочем, вмешиваться я не стал. У каждого возраста свои радости и заботы.

Настроение у всех постепенно становилось грустнее. Мы понимали, что путешествие заканчивается и вскоре каждому придётся вернуться к собственным делам. У обеих Наташ предстояли уроки французского и голландского языков, а затем занятия по ведению хозяйства. У Маши были назначены встречи по вопросам благотворительности и помощи армии и флоту. Она как раз собиралась преобразовать существующий фонд в новую организацию, устав которой удивительно напоминал мне общество Красного Креста. Я даже предложил назвать его именно так, хотя жена пока не решила, подходит ли подобное название.

Ну а меня ожидало совещание с руководителями силовых ведомств. Предстояло обсудить продолжение войны, положение наших армий в Европе и ещё десятки вопросов, от которых зависело будущее государства. Но сейчас, пока яхта медленно подходила к пристани, я старался не думать обо всём этом. Обнял Машу за плечи, посмотрел на детей и ещё раз полюбовался Финским заливом, раскинувшимся за кормой.

А потом всё-таки не удержался и мысленно перенёсся в будущее. Интересно, будут ли лет через десять-пятнадцать ездить по Петербургу, Москве и другим городам России кареты с надписями вроде «Спасибо деду за победу»? А может, появится и что-нибудь другое, например с упоминанием русского Берлина? В конце концов, если уж менять историю, то почему бы не сделать так, чтобы потомки вспоминали нас добрым словом?

Хотя нет. Сейчас я хотел, чтобы меня вспоминали не потомки, а вот эти самые люди, сидевшие рядом со мной. И не как великого государя или победоносного полководца, а просто как мужа, отца и деда, с которым однажды они прекрасно провели несколько часов на яхте, плывшей по Финскому заливу.

Но вот уже и Петергоф. И меня встречают военные, тут же Бестужев и канцлер. Продолжим работу.

И кто сказал, что нам, царям легко? Рабочий день у нас ненормированный!

Глава 3

Окрестности Стасбурга

15 июля 1727 года


— Господа, нас ждут великие дела! — такими словами фельдмаршал Борис Августович Саксонский ворвался в большой шатёр, отданный под нужды штаба объединённой русско-австрийской армии.

Он остановился у входа, окинул присутствующих весёлым взглядом и, не дожидаясь, пока офицеры окончательно поднимутся со своих мест, решительно направился к большому столу, на котором были разложены карты Эльзаса с расставленными на них солдатиками и флажками.

Высокий, широкоплечий, с выразительным лицом и живыми глазами, он совершенно не походил сейчас на человека, которому предстояло командовать шестьюдесятью двумя тысячами солдат в одном из важнейших сражений нынешней войны. Скорее уж напоминал хозяина богатого имения, собравшего соседей для весёлой охоты. И, как водится, пьянки после оной.

Даже фельдмаршальский жезл, недавно доставленный ему из Петербурга, он держал с какой-то нарочитой небрежностью, словно это была обычная трость. Хотя не положил в ларец, походный сундук... Всегда в руках.

— Сорок пять лет тому назад французы отторгли от Священной Римской империи сей славный город! — продолжил Саксонский, остановившись перед картой Страсбурга. — Вероломно отторгли, воспользовавшись тем, что истинные христиане, достойнейшие из католиков, в ту пору сражались с османскими полчищами, защищая Вену и всю Европу! Так не настал ли ныне час возвратить похищенное?

Окинул взглядом всех присутствующих, заострив внимание на австрийцах. Прониклись ли те? Пора ли окатить холодной водой?

— Но что же России, которая проливает кровь тут? А нам все трофеи. Вот так, иначе и нельзя. Ну не забирать же, право слово, Страсбруг русскому императору? Или забирать?

Лица австрийцев были такими... смешными. Они выпучили глаза, стали переглядываться друг с другом в недоумении.

— Есть вопросы по трофеям? Тем паче, что я отдал вам, чтобы сплотить ваши разгромленные французским маршалом Вилларом, полки, немало чего: и лошадей и телег и порох и свинец... Штуцеры. Так что вопрос с трофеями закрыт, – Борис Августович ударил по столу ладонью.

Он широко улыбнулся, словно уже видел, как над городскими укреплениями поднимаются имперские знамёна, а многочисленные телеги везут огромное число трофеев.

Несколько австрийских офицеров невольно переглянулись. Для них подобные речи звучали почти невероятно. Ещё совсем недавно французская армия казалась силой, с которой невозможно справиться без огромного напряжения всех возможностей монархии Габсбургов. Теперь же русский фельдмаршал рассуждал о возвращении Страсбурга с такой лёгкостью, будто собирался забрать у нерадивого соседа неправомерно присвоенный участок земли.

Борис Августович вообще был человеком весьма необычным. Временами его поведение производило впечатление почти легкомысленного, а порой и откровенно безрассудного. Он мог шутить в присутствии генералов, разговаривать с простыми солдатами, смеяться над собственными неудачами и внезапно принимать решения, которые казались окружающим совершенно необъяснимыми.

Но стоило делу дойти до настоящего сражения, или к наведению порядка в армии, как весёлость исчезала, уступая место холодному расчёту, железной воле и поразительной способности видеть происходящее на поле боя целиком. Причём Саксонский никогда не стеснялся пользоваться чужими знаниями. Он внимательно слушал офицеров, требовал подробных донесений, сопоставлял сведения разведки и лишь после этого принимал решение.

Французы, потерпевшие поражение при Берг-оп-Зоме, предпочитали объяснять случившееся исключительно техническим превосходством русских. Особенное негодование вызывали новые артиллерийские системы, ракеты и стрелковое оружие, против которого привычные европейские построения оказывались недостаточно эффективными.

Доставалось и маршалу Виллару, на которого теперь пытались возложить едва ли не всю ответственность за разгром. Но люди, имевшие возможность наблюдать русскую армию в походе, прекрасно понимали, насколько ошибочны подобные рассуждения. Дело заключалось не только в оружии. Русские научились быстро передвигаться, организованно снабжать войска, поддерживать связь между частями и, самое главное, действовать согласованно даже в чрезвычайно сложной обстановке.

Саксонский знал это лучше многих. Он видел, как русские войска воевали со шведами и турками, наблюдал их стремительные марши, умел использовать преимущества новой системы управления. Теперь же ему предстояло сделать нечто ещё более сложное: заставить австрийские части, недавно потерпевшие тяжёлое поражение, действовать по тем же правилам. И если это удастся, то нынешняя кампания вполне могла стать началом совершенно новой истории императорской армии.

— Полковник Гауф! — обратился он по-немецки к стоявшему возле карты офицеру. — Все ли мероприятия, предписанные моим штабом, исполнены в назначенный срок?

Фридрих Амадей Гауф немедленно выпрямился. Это был сухощавый мужчина лет сорока, с аккуратно подстриженными усами и внимательными серыми глазами.

Его мундир не отличался особенным богатством, зато сидел безупречно, а сапоги, несмотря на походную грязь, были тщательно вычищены. Гауф происходил из небогатого дворянского семейства, начинал службу младшим офицером и за долгие годы привык добиваться всего собственным трудом. Именно поэтому назначение командующим целым австрийским корпусом стало для него одновременно величайшей честью и тяжёлым испытанием. Ну и он обошел в этом многих австрийских генералов.

— Так точно, господин фельдмаршал! — ответил полковник, положив ладонь на край стола. — Все предписания исполнены. Батальоны сведены в новые походные колонны, артиллерия распределена по дивизиям, обозы приведены в порядок. Последнее учение показало, что войска способны перестраиваться по установленным сигналам.

— А сопротивление со стороны высших чинов встречали? — поинтересовался Саксонский, переводя взгляд на двух австрийских генералов, стоявших неподалёку.

Генерал-фельдмаршал-лейтенант граф Леопольд фон Кёнигсэгг и генерал-майор барон Иоганн фон Траун заметно напряглись. Оба были опытными офицерами, прослужившими императорскому дому многие годы, и оба считали своё нынешнее положение унизительным.

Командовать австрийскими солдатами назначили какого-то полковника, тогда как им, генералам, оставалось присутствовать на совещаниях и наблюдать, как чужеземцы перестраивают привычную армейскую систему. Особенно болезненным это казалось после того, как выяснилось, что решение Саксонского полностью поддерживает принц Евгений Савойский.

Приказ из Вены доставил курьер, загнавший по дороге трёх лошадей. Измученный, покрытый дорожной пылью офицер едва держался в седле, когда прибыл в русский лагерь. Однако привезённая им бумага не оставляла возможности для двусмысленного толкования. Все разрозненные австрийские части на западной границе Священной Римской империи должны были поступить под начало русского командования. Более того, принц Евгений прямо предписывал своим генералам оказывать Саксонскому всяческое содействие и не препятствовать проводимым им преобразованиям.

Борис Августович прекрасно понимал, что одного приказа недостаточно. Австрийские генералы могли подчиниться формально, но при этом сделать всё, чтобы новая система не заработала. Поэтому он действовал решительно.

После получасового разговора, во время которого выяснилось, что оба генерала гораздо больше озабочены вопросами собственного старшинства, нежели состоянием войск, командование корпусом было передано Гауфу. Сам Саксонский предварительно посоветовался с армейским комиссаром и несколькими русскими офицерами, хорошо узнавшими полковника. Все они единодушно подтвердили, что именно этот человек способен привести разрозненные части в порядок.

В Вену немедленно отправили три одинаковых донесения разными дорогами. Саксонский просил принца Евгения и императрицу Марию Терезию произвести Гауфа хотя бы в генерал-майоры, чтобы привести чин офицера в соответствие с занимаемой должностью. Одновременно сообщалось о причинах отстранения прежнего командования и первых результатах проведённой реорганизации. Посыльных направили с интервалом в несколько часов, поскольку дороги оставались небезопасными, а французские разъезды и местные сторонники Людовика XV регулярно перехватывали корреспонденцию.

— Господин командующий, — начал Гауф, заметив недовольные взгляды генералов, — дозволено ли мне сказать несколько слов в защиту моих прежних начальников? Их заслуги перед императорским домом...

Саксонский поднял руку, останавливая полковника.

— Я нисколько не умаляю заслуг австрийского генералитета, — произнёс он, и от прежней весёлости в его голосе не осталось даже следа. — Но если у господ генералов имеются возражения против проведённых мероприятий, я готов их выслушать. Прошу только говорить по существу, приводить доводы и примеры. Истерики людей, уязвлённых в своём самолюбии, меня совершенно не интересуют.

В шатре повисла неприятная тишина. Кёнигсэгг медленно побагровел, а фон Траун отвернулся к карте, делая вид, будто внимательно изучает расположение французских укреплений. Оба прекрасно понимали, что Саксонский прав хотя бы в одном: их войска потерпели поражение, рассыпались на отдельные отряды и лишь благодаря русским вновь превратились в боеспособный корпус. Признать это вслух было трудно, особенно людям, привыкшим считать себя представителями одной из старейших военных держав Европы.

Австрийские части собирали едва ли не по всей западной границе империи. Одни батальоны отходили из Австрийских Нидерландов, другие находились возле Эльзаса, третьи вообще потеряли связь с прежними начальниками. Солдаты были измотаны, обозы перепутаны, офицеры не всегда знали точное число людей в собственных ротах.

Саксонскому пришлось практически вручную восстанавливать управление корпусом. Ему помогали русские генералы, офицеры генерального штаба и несколько австрийских полковников, уже прошедших обучение по новой системе.

Не проходило ни одного бивака, на котором не устраивались бы занятия. Русские разбирали ошибки при движении колонн, показывали способы развёртывания артиллерии, учили пользоваться сигнальными флагами и условными знаками. Даже во время стремительных переходов находили несколько часов, чтобы отработать взаимодействие пехоты с кавалерией. Особенное внимание уделяли командирам рот и батальонов, поскольку именно от них зависело, насколько быстро приказ штаба превратится в действие. Солдаты поначалу ворчали, но постепенно начинали понимать, что новые порядки действительно облегчают службу.

Австрийцам передали и значительное количество трофейных французских винтовок. Французские стрелки уже использовали конусные пули с расширяющимися юбками, созданные по русским образцам, и теперь это оружие досталось противникам Людовика XV. Разумеется, винтовок не хватало на всех, однако лучшие стрелки австрийских батальонов получили возможность существенно увеличить дальность и точность огня. Саксонский рассчитывал, что в предстоящем сражении они сумеют хотя бы частично компенсировать недостаток боевого опыта.

Теперь объединённая армия насчитывала шестьдесят две тысячи штыков, не считая иррегулярной кавалерии — башкир, калмыков и казаков. Это была уже достаточно серьёзная сила, чтобы попытаться вернуть Страсбург. Но командующий прекрасно понимал, что численное превосходство само по себе ничего не гарантирует. Французы имели хорошо подготовленные позиции, мощную крепость за спиной и опытных офицеров, которые после недавнего поражения наверняка сделали соответствующие выводы.

Возвращение Страсбурга не было самоцелью. Сильно ослаблять Францию Россия не намерена. Так, лишь в некоторой степени, чтобы французы имели возможность биться постоянно с австрийцами на земли, но ни одна сторона выигрывать не должна. Страсбург нужен, чтобы окончательно принудить Францию к миру. Именно так и назывались все действия русских, которые хотели идеологически подогнать положение дел в систему.

— Итак, господа, — продолжил Саксонский, подходя к карте. — Французы стянули свои разрозненные части к Страсбургу. Вторая их армия располагается значительно южнее и не успевает подойти, если мы дадим сражение в ближайшие дни. Каковы будут действия неприятеля?

— Полагаю, господин фельдмаршал, они примут бой в поле, опираясь на крепостные укрепления, — первым ответил генерал-лейтенант Вильям Вильямович Фермор. — В самом Страсбурге разместить все войска невозможно без выселения значительной части жителей. Кроме того, французам потребуется пространство для действий кавалерии и артиллерии. Они будут рассчитывать на это. Ну и рассредоточение сил неприятеля можно предполагать, если они учтут опыт битвы под Бер-ап-Зоме.

Саксонский с некоторым удивлением посмотрел на генерала. Ещё недавно Фермора вряд ли пригласили бы на подобное совещание для обсуждения тактики. При всей своей добросовестности тот отличался чрезмерной осторожностью и редко проявлял инициативу. Во время Перекопской кампании и последующей войны со Швецией ему неоднократно поручали второстепенные задачи, поскольку командование не решалось доверить ему самостоятельные действия в сложной обстановке.

Однако двухмесячная переподготовка при генеральном штабе неожиданно раскрыла сильные стороны этого человека. Василий Иванович Суворов, руководивший обучением, быстро заметил, что Фермор обладает редкой способностью работать с огромными объёмами сведений.

Он прекрасно запоминал цифры, умел организовывать снабжение, тщательно проверял отчёты и требовал такого же отношения к делу от подчинённых. В результате все интендантские службы объединённой армии оказались под его руководством. И хотя проблемы сохранялись, особенно из-за растянутых коммуникаций и почти прерванной связи с Россией, армия не голодала. Более того, за три дня до предполагаемого сражения Фермор распорядился увеличить продовольственное довольствие почти в полтора раза, понимая, что солдатам потребуются силы.

— Не могу с вами не согласиться, Вильям Вильямович, — одобрительно произнёс Саксонский. — Более того, благодаря нашим разведчикам мы уже располагаем сведениями о намерениях французского командования. И ваши предположения в основном подтверждаются.

Он сделал небольшую паузу и удовлетворённо кивнул армейскому комиссару, сидевшему у дальнего края стола. Тот едва заметно улыбнулся, поправил очки и вновь склонился над бумагами. Работа разведывательной службы действительно заслуживала похвалы.