Читать «Завет Петра 15. Великий финал» — Денис Старый онлайн
Страница 2 из 3
Французских офицеров и курьеров регулярно захватывали русские диверсионные группы, действовавшие далеко за линией фронта. Благодаря этому штаб Саксонского знал не только численность неприятельских частей, но и многие подробности их снабжения, настроения командиров и даже содержание некоторых приказов.
— Наш враг тоже учится, господа, — продолжил фельдмаршал. — Я не знаю, что именно творится сейчас под Прагой, но донесения оттуда заставляют задуматься. Русские войска уже несколько недель перемалывают цвет прусской армии, однако город до сих пор не взят. И это при том, что наши средства поражения превосходят неприятельские. Следовательно, недооценивать французов мы не имеем права. Они должны следить за войной и учиться. Если ворвёмся в Страсбург, они окажутся в положении ещё худшем, нежели пруссаки. Или нет... Но прежде нужно разбить их полевую армию.
Гауф внимательно слушал, время от времени делая пометки на небольшом листке бумаги. Он уже хотел задать вопрос, но наткнулся на откровенно враждебный взгляд фон Трауна и промолчал. Австрийские генералы продолжали считать его выскочкой, хотя все распоряжения из Вены подтверждали полномочия Саксонского. Один из прежних командиров вообще покинул расположение войск и отправился в столицу, демонстративно отказавшись подчиняться русскому фельдмаршалу.
Однако этот поступок не произвёл ожидаемого впечатления. Напротив, принц Евгений распорядился начать разбирательство, а оставшимся генералам вновь напомнили о необходимости беспрекословного исполнения приказов.
— После предыдущего сражения у нас осталось всего триста ракет, — произнёс Саксонский, указывая на французские позиции. — Если ударить ими по одному участку, где неприятель сосредоточит значительные силы, результат будет весьма ощутимым. Но затем придётся рассчитывать на обычную артиллерию, стрелков и пехоту. Поэтому я не желаю слышать рассуждений о том, будто победа уже лежит у нас в кармане.
Совещание продолжалось ещё больше часа. Обсуждали расположение артиллерии, порядок выдвижения пехотных колонн, действия кавалерии на флангах. Саксонский особенно настаивал на том, чтобы австрийцы приняли участие в первой волне атаки. Это решение имело не только военный, но и политический смысл. После недавнего разгрома австрийским солдатам необходимо было вернуть уверенность в собственных силах, а офицерам — доказать, что они способны сражаться наравне с русскими.
Впрочем, долго убеждать Гауфа не пришлось. Полковник сам предложил поставить свои лучшие батальоны на наиболее ответственных направлениях. Его солдаты уже знали, что именно им предстоит первыми вступить в бой, и, вопреки опасениям некоторых генералов, восприняли это известие с воодушевлением. Никому не хотелось оставаться в памяти союзников людьми, которых однажды разбили французы и которых теперь приходится постоянно прикрывать русскими штыками.
Русская армия должна была двигаться во второй волне. Когда неприятель втянется в тяжёлое сражение, а австрийцы свяжут его основные силы, Саксонский намеревался нанести решающий удар. При этом командующий не строил иллюзий относительно неизменности собственного плана. Он слишком хорошо знал, что даже самые тщательно продуманные решения способны рухнуть после первого же неожиданного действия противника.
— Помните, господа, — произнёс он, обводя присутствующих строгим взглядом, — лучший план стоит ровно столько, сколько стоит способность командира изменить его в нужную минуту. Следите за сигналами наблюдательных аэростатов, поддерживайте связь со штабом, не теряйте соседей из виду. И внушите своим офицерам, что самовольное наступление без приказа может погубить не только их батальон, но и всю армию.
Он взял со стола стакан свежевыжатого яблочного сока и сделал несколько глотков. В последнее время Саксонский пристрастился к этому напитку настолько, что даже в походе требовал ежедневно доставлять свежие яблоки. Причины подобной прихоти не понимал никто, включая самого фельдмаршала. Возможно, организм просто требовал чего-то кислого после бесконечных армейских обедов и ужинов. Как бы то ни было, сок неизменно улучшал ему настроение.
Поставив стакан, Борис Августович неожиданно улыбнулся.
— А теперь, господа, открою вам причину моего весёлого расположения духа, с которым я явился на нынешний совет. В моём личном шатре находится посланник короля Людовика Пятнадцатого.
По собравшимся прокатился негромкий гул. Даже австрийские генералы невольно подались вперёд. Французский посланник в русском лагере, да ещё накануне решающего сражения, означал, что неприятель начал всерьёз опасаться дальнейшего развития событий.
— Французы предлагают нам сепаратное соглашение, — продолжил Саксонский, явно наслаждаясь произведённым впечатлением. — Поначалу пытались требовать, но теперь уже просят, чтобы мы оказали влияние на союзников. Их величество Людовик желает, чтобы императрица Мария Терезия признала прежнее положение дел и отказалась от дальнейших притязаний.
— И что же вы ответили? — резко спросил Кёнигсэгг, забыв о необходимости соблюдать военную субординацию.
— Вы не вправе вести подобные переговоры без согласия нашего правительства! — поддержал его фон Траун, нервно поправляя воротник мундира. — Это исключительное право венского двора!
Саксонский несколько секунд смотрел на обоих, затем совершенно спокойно улыбнулся.
— Безусловно, господа. Посему я не стал заключать никаких соглашений. Я лишь выслушал посланника, после чего послал его к чёрту.
Гауф не удержался от короткого смешка, но немедленно замолчал под уничтожающим взглядом старших генералов. Сам же Саксонский, словно не замечая напряжения, продолжил:
— Я также сообщил французскому посланнику, что его король глубоко заблуждается, считая австрийскую армию неспособной к сопротивлению. И что завтра именно австрийские войска, под командованием полковника Гауфа, докажут, насколько ошибочны подобные представления.
— Не смейте так отзываться о нашем отечестве! — почти выкрикнул фон Траун, побагровев от возмущения.
Фельдмаршал медленно повернул голову.
— Генерал, вы отстранены от участия в предстоящем сражении, — произнёс он без малейшего повышения голоса. — Немедленно сдайте полномочия и покиньте штаб.
— Но я... — начал было австриец, не веря услышанному.
— Вы свободны, — повторил Саксонский и сделал короткий знак офицерам личной охраны.
Два рослых гренадера подошли к генералу и вежливо предложили проводить его к выходу. Фон Траун некоторое время стоял неподвижно, затем резко развернулся и покинул шатёр, едва не задев плечом одного из солдат. Кёнигсэгг проводил товарища тяжёлым взглядом, но промолчал. Он уже понял, что русский фельдмаршал не собирается терпеть публичного неповиновения, особенно накануне сражения.
Саксонский некоторое время смотрел вслед удалившемуся генералу, затем вновь повернулся к собравшимся. Его лицо опять озарила прежняя улыбка, словно ничего особенного не произошло.
— Итак, господа, — произнёс он, положив ладони на карту. — Нас ждут великие дела!
От автора:Новая книга: Попаданец. МУР. 1922 год.Он проработал в МУРе 23 года, дослужившись до генерала. После смерти очнулся в теле девятнадцатилетнего парнишки в 1922 году. https://author.today/work/671327
Глава 4
Прага.
15 июля 1727 года.
Корней Чеботарь был сам не свой. Да и как сохранять хладнокровие, даже в общении с таким важным человеком, как этот подросток, если сражение за Прагу уже грозило стать еще более сложным непрекращающимся ни на минуту боем.
Прага и город больший значительно, чем Белград и улочек тут много, река, мосты... Сложно, очень сложно. Но ведь относительно невеликие силы русских, ополчения Праги, один единственный австрийский полк и подоспевшее подкрепление из сербов, которые участвовали в сражении за Белград. Эта горстка в сравнении с мощным большим воинством прусского короля не уступала, постепенно и методично перемалывала войско державы, которая претендовала стать великой и пестовала свою армию.
И если бы поставили задачу – быстро освободить Прагу от пруссаков, то она непременно была бы решена. Большими жертвами. А пока что Чеботарь считал каждого солдата, совершенствовал тактику уличных боев. И то, что этот поручик, стоящий и смотрящий прямо в глаза генералу, не стушевавшегося под его напором, не следует правилам и установленному порядку войны, взбесило Корнея.
— Господин поручик, если вы ещё раз поведёте своих солдат в подобную безрассудную атаку, я немедленно отстраню вас от командования и отправлю обратно в Санкт-Петербург! — Корней Чеботарь стоял перед молодым офицером, широко расставив ноги, и смотрел на него с таким выражением лица, словно едва сдерживался, чтобы не схватить за воротник мундира.
Ему хотелось высечь этого мальчишку розгами. Не просто наказать, а всыпать как следует, чтобы тот на всю оставшуюся жизнь запомнил, чем заканчивается самовольное наступление на укреплённые позиции неприятеля. Но подобное желание следовало держать настолько глубоко внутри себя, чтобы о нём не догадались даже самые близкие люди.
Ибо... перед ним стоял не обычный поручик, а наследник российского престола Пётр Алексеевич Романов. Внук государя, будущий император, мальчишка, от жизни которого в значительной степени зависело спокойствие всей державы.
Впрочем, сейчас Чеботарь меньше всего думал о высоком происхождении своего подчинённого. Перед глазами всё ещё стояла картина недавнего боя: узкая пражская улица, заваленная кирпичами и обломками мебели, плотный прусский огонь из окон домов, солдаты, падающие на мостовую. И впереди всех — молодой поручик, с обнажённой шпагой бросающийся навстречу неприятелю. Ещё несколько минут, и наследника пришлось бы выносить из боя на носилках. Если вообще удалось бы вынести.
Но это одно – пусть и самое ужасное. Но ведь атака на подготовленные позиции пруссаков оказалась кровавой. До четырех десятков бойцов в ней полегло и пришло спешно посылать ограниченные и без того резервы, чтобы немцы, на самом деле приспосабливающиеся и грамотно воюющие, не оценили диспозицию и не пошли на прорыв. Он мог у них получиться.
— И тогда, вы – ваши действия – привели бы к потери целого важного для боя квартала. Мы бы подставлялись на удар по другой улице и вынуждены были бы выравнивать оборону и уходить, – почти кричал Чеботарь.
— Не смейте! — неожиданно вмешался Василий Иванович Суворов, до этого молча наблюдавший за разговором. — Вы говорите с наследником престола Российской империи!
Чеботарь медленно повернулся к генералу. Настолько медленно, что находившийся рядом адъютант невольно сделал шаг назад.
Корней прекрасно уважал Суворова, считая его одним из самых толковых военачальников русской армии. Не боевых, а как военного администратора и снабженца, что порой еще важнее. Не может блистать генерал на поле боя, если не выполнили свою работу вот такие, остававшиеся в тени, но создающие победы, военные специалисты.
Именно Василий Иванович сумел доставить в Прагу новую партию современного оружия, пробившись через дороги, на которых прусские разъезды уже не раз уничтожали русские обозы. Однако сейчас даже это обстоятельство не могло заставить Чеботаря отказаться от собственных слов.
— Василий Иванович, господин Суворов, — произнёс он подчеркнуто вежливо, — я сейчас говорю с поручиком, который повёл роту солдат прямо на прусские штыки. Без надлежащей подготовки, без согласования с соседями и без поддержки артиллерии. Если бы стрелки с соседнего участка не сумели вовремя подавить неприятельские огневые точки, вы бы сейчас не видели перед собой наследника российского престола. И пока на этом молодом человеке офицерские погоны, пока он командует людьми, я намерен спрашивать с него так же, как с любого другого поручика.
Суворов нахмурился, однако отвечать не стал. Он и сам прекрасно понимал, что Чеботарь прав. Более того, именно такое отношение к службе неоднократно требовал государь, отправляя внука в действующую армию. Но одно дело — рассуждать о необходимости воспитания наследника, и совсем другое — наблюдать, как какой-то командир публично распекает будущего императора. Даже если этот командир имеет на то все основания.
Корней же продолжал, постепенно успокаиваясь:
— Вы должны понять, поручик: пруссаки удивительно быстро нашли противоядие против нашей тактики городского боя. Они научились обороняться. Теперь каждая улица достаётся нам с огромным трудом. И чтобы уменьшить собственные потери, каждая атака готовится тщательно, с разведкой, артиллерийской поддержкой и согласованием действий соседних подразделений. Самовольные действия здесь недопустимы, сколь бы благородными побуждениями они ни объяснялись.
Он подошёл к столу, на котором лежала подробная карта Праги, и ткнул пальцем в один из кварталов. Красным карандашом здесь были обозначены русские позиции, синим — прусские. Между ними оставалась узкая полоса улиц, на которых почти ежедневно происходили ожесточённые столкновения. В некоторых местах противников разделяли всего несколько домов, и солдаты могли слышать голоса друг друга через проломы в стенах.
Прага действительно превратилась в адский город. Днём и ночью здесь гремели выстрелы, взрывались пороховые заряды, рушились здания, горели склады и жилые дома. Дым настолько пропитал воздух, что даже в ясную погоду солнце казалось тусклым красноватым пятном. Улицы были завалены кирпичами, разбитыми повозками, мебелью, брошенным оружием и телами погибших. В некоторых кварталах жители давно покинули дома, в других продолжали прятаться в подвалах, надеясь переждать сражение. Но война не собиралась щадить никого.
— Мы не можем оставить город? Такие трудности, – спросил цесаревич, проявляя неподдельный интерес и не заботясь о том, что только что его отчитывали.
— Нет... Мы даем время для австрийцев собрать в кулак свои силы. Мы перемалываем, как жернова зерно, прусскую армию. Король Пруссии мог бы просто... Собраться и обойти город, выйти на венскую дорогу и уже через несколько дней стоять под Веной. Получилось бы ее так защищать? Нет. Не было базы, с которого можно подпитывать оборону. И пока такие базы Савойский создает, мы тут, – сказал Чеботарь и выдохнул.
Суворов посмотрел на своего приятеля... Никогда не думал, что бывший не весть кто, какой-то то ли казак, то ли и вовсе разбойник, что Чеботарь превратится в такого грамотного генерала. Так просто и по полочкам разложил имеющиеся расклады!
И Корней был прав. Пруссаки оказались в тяжёлом положении. Король Фридрих Вильгельм, понимая, что потеря Праги откроет русским дорогу в глубь его владений, перестал считаться с потерями. Сначала он бросал войска в отчаянные контратаки, пытаясь отбить утраченные кварталы. Затем, убедившись в бесплодности подобных действий, приказал организовать оборону по новым правилам. На улицах появились баррикады, в домах пробивали бойницы, перекрёстки простреливались несколькими орудиями одновременно. Особенное внимание уделялось мостам и узким проходам, через которые русские могли перебрасывать подкрепления.
Прусские инженеры быстро научились использовать городскую застройку. Дома соединяли проходами через подвалы, во внутренних дворах устраивали запасные позиции, а на чердаках размещали стрелков. Иногда целый квартал превращался в одну большую крепость, которую приходилось брать последовательно, дом за домом.
Русские диверсанты регулярно проникали в неприятельский тыл, взрывали склады, уничтожали командные пункты и наводили ужас на гарнизоны. Но численное превосходство оставалось за пруссаками, которые могли позволить себе терять людей там, где русские вынуждены были беречь каждого солдата.
Особенно раздражало Чеботаря поведение австрийцев. Это он прилюдно, в таком обществе о них отзывался нейтрально. Но при своих доверенных людях... Знали бы австрийцы, какими отборными матами и проклятиями сыпал Корней на “союзников”.
Их войска сосредоточились на венском тракте, примерно в двадцати пяти — тридцати верстах восточнее города, однако вступать в сражение не спешили. Командование ссылалось на необходимость завершить перегруппировку, подтянуть артиллерию, обеспечить снабжение. В результате русские продолжали вести тяжелейшие городские бои практически самостоятельно, а пруссаки получали возможность перебрасывать против них всё новые части.
— Я принял вашу науку, господин командующий, — наконец произнёс Пётр Алексеевич, поднимая глаза на Чеботаря.
В голосе молодого поручика прозвучало столько сдержанной ненависти, что Корней невольно насторожился. Наследник стоял прямо, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. На его лице ещё сохранялись следы недавнего боя: ссадина на скуле, запёкшаяся кровь возле виска, пыль на воротнике мундира. Ему было всего двенадцать лет, но он отчаянно старался выглядеть взрослым. И именно это стремление нередко толкало его на поступки, которые опытные офицеры считали откровенно безрассудными.
— Ваше императорское высочество, — уже значительно мягче произнёс Чеботарь, — пока вы носите этот мундир, вы обязаны ему соответствовать. Я отвечаю здесь за жизнь каждого солдата и офицера. За вашу жизнь — тоже. И не позволю вам рисковать ею ради того, чтобы доказать собственную храбрость.
— Похвально ваше рвение, — сквозь зубы ответил подросток, заставив себя слегка склонить голову.
Внутри него между тем бушевала настоящая буря. Он ненавидел Чеботаря за публичный выговор, ненавидел собственную слабость, ненавидел необходимость стоять и выслушивать наставления человека, который по происхождению был несравненно ниже его. Но сильнее всего Пётр злился на самого себя. Потому что прекрасно понимал: командующий прав. Он действительно повёл людей в атаку, не дождавшись приказа. И если бы не вмешательство соседнего подразделения, его солдаты могли погибнуть практически все.
Гнев... Слово неожиданно всплыло в сознании.
Не о нём ли рассказывал дедушка? Не о том ли гневе, который всю жизнь мучил его самого и который он лишь к старости научился сдерживать?
Пётр вспомнил государя. Огромного, властного человека, способного одним взглядом заставить замолчать целый зал. И одновременно — доброго дедушку, который иногда усаживал внука рядом с собой, рассказывал о войнах, кораблях, дальних странах и терпеливо объяснял, почему государь не имеет права руководствоваться одними чувствами. На жестокого правителя, убийцу отца Петра Алексеевича, но и доброго дедушку...
В минуты, когда Пётр общался со своим великим дедом, он видел перед собой совершенно другого человека, не похожего на грозного императора, которого боялась половина Европы.
Теперь же он вдруг испугался, что унаследовал именно ту черту характера, с которой деду пришлось бороться всю жизнь.
Пальцы продолжали дрожать, но наследник заставил себя разжать кулаки. Медленно вдохнул, затем выдохнул, стараясь успокоиться. Он не знал, радоваться ли тому, что способен испытывать такую ярость, или бояться её. Но сейчас сумел справиться. И это стало для него маленькой, почти незаметной победой над самим собой.
Чеботарь некоторое время смотрел на подростка, затем коротко кивнул.
— Возвращайтесь к своей роте, поручик. Проверьте людей, оружие и боеприпасы. И впредь без моего приказа не предпринимайте ничего, что могло бы поставить под угрозу жизнь ваших солдат.
— Слушаюсь, господин командующий, — ответил Пётр Алексеевич, вытянувшись по стойке смирно.
Он развернулся и направился к выходу. Уже возле двери на мгновение остановился, словно хотел что-то добавить, но передумал. Затем вышел, оставив Чеботаря и Суворова вдвоём. Некоторое время оба молчали, прислушиваясь к далёкому грохоту артиллерии.
— Вы слишком суровы с ним, Корней, — наконец произнёс Суворов, устало опускаясь на стул. — Всё же он ещё ребёнок.
— Вот именно, Василий Иванович, — ответил Чеботарь, подходя к окну. — Ребёнок. А вокруг него война, в которой гибнут взрослые мужчины. И если мы сейчас не научим его отвечать за собственные решения, потом будет поздно.
Суворов тяжело вздохнул, но спорить не стал.
***
Вильгельм будто бы сошёл с ума.
Король Пруссии Фридрих Вильгельм Первый, которого ещё при жизни прозвали Королём-солдатом, в последние недели изменился до неузнаваемости. Человек, прежде славившийся железной дисциплиной, бережливостью и почти болезненной любовью к армейскому порядку, теперь мог часами бродить по своему особняку в пригороде Праги, напевая какие-то старые солдатские песенки.
Иногда он внезапно требовал, чтобы сын сыграл ему на флейте, а когда Фридрих отказывался, воспринимая подобную просьбу как очередное унижение, король впадал в ярость. В ход шли оскорбления, пощёчины и затрещины, которыми монарх не стеснялся награждать собственного наследника даже в присутствии придворных.
Сын терпел, рыдал конечно, ибо не мог сдерживать слезы, но молчал. Принимал, как данность такое воспитание.
Фридриху было пятнадцать лет. Худощавый, бледный, с тонкими чертами лица и большими внимательными глазами, он совершенно не походил на того наследника, которого мечтал воспитать отец. Король желал видеть в сыне крепкого солдата, любящего строевую подготовку, охоту и армейские упражнения.
Сам же Фридрих предпочитал музыку, книги, философские беседы и французскую литературу. Он прекрасно играл на флейте, писал стихи, интересовался историей и с детства проявлял удивительные способности к языкам. Всё это вызывало у отца почти физическое раздражение.
Однако война неожиданно раскрыла в молодом наследнике качества, которых никто прежде не замечал. Фридрих обладал редким умением анализировать происходящее, быстро сопоставлять сведения и находить решения там, где опытные генералы видели лишь непреодолимые препятствия.
Именно он одним из первых понял, что русская тактика городского боя требует совершенно иного подхода к обороне и атаке. Молодой принц предложил разделить гарнизон на небольшие самостоятельные отряды, укрепить перекрёстки, создать запасные позиции внутри кварталов и использовать дома как взаимосвязанные опорные пункты.
Поначалу его предложения вызывали насмешки. Армия училась сражаться в поле. И все это – возня городская, была чужда прусскому военному духу.
Но когда несколько опытных офицеров попробовали применить предложения принца на практике, выяснилось, что русские атаки действительно стали захлёбываться. Тогда Фридрих лично подготовил подробные чертежи новых заграждений, указал численность гарнизонов отдельных домов, распределение стрелков и артиллерии.
В результате пруссакам удалось остановить русское наступление почти в центре города. И всё же отец продолжал относиться к нему с прежним презрением, словно не желая замечать очевидного.
В тот день король собрал военный совет в большом зале загородного особняка, превращённого в главную ставку прусской армии. На стенах висели старинные портреты бранденбургских курфюрстов, возле окон стояли тяжёлые кресла, а длинный стол был завален картами, донесениями и списками потерь. Воздух пах табаком, воском и свежими чернилами. Офицеры сидели молча, стараясь не привлекать к себе внимания, поскольку настроение монарха не предвещало ничего хорошего.
Более того, они и сами уже предпочли бы деятельного, не по годам разумного, может и гениального сына нынешнего короля. С Фридрихом все более часто, да так, чтобы не знал король, встречались генералы, которые, на самом деле, хотели разобраться и научиться.
Но такие Военные Советы, как собрал утром король, не нравились никому. Слишком много эмоции, пользы мало. Вот только на лицах генералов было невозможно считать их мысли и эмоции. Каждый – как изваяние, строгий, сосредоточенный и почти не шевелящийся.
— Если вы, господа генералы, не способны взять эту проклятую крепость, то на что вообще годитесь? — громыхал Фридрих Вильгельм, нервно постукивая каблуком по полу. — Я двадцать лет создавал армию, какой не было ни у одного германского государя! Кормил вас, одевал, вооружал, учил! А теперь какие-то русские держат вас за горло посреди Праги!
Он ударил ладонью по столу так сильно, что подпрыгнула чернильница. Несколько генералов невольно вздрогнули. Король тяжело дышал, лицо его побагровело, а глаза метали молнии. В такие минуты он совершенно не желал слышать доводы о численном превосходстве, потерях или сложности городских боёв. Ему требовалась победа, причём немедленно.
— Почему мы не выйдем из города и не обойдём его? — продолжал монарх, ткнув пальцем в карту. — Если вы не способны выбить русских из Праги, отчего не совершите стремительный марш на Вену? Австрийцы трусы, они не умеют воевать! Разобьём их, а русские сами побегут из города!
— Ваше величество, — осторожно произнёс Фридрих, сидевший неподалёку от отца, — австрийцы значительно усилили свои фланги. Пока русские удерживают Прагу, к ним подходят новые подкрепления. Если мы выведем из города значительные силы, неприятель немедленно воспользуется этим и ударит нам в тыл. Кроме того, на венском направлении уже созданы многочисленные укрепления. Нам придётся распылить войска, не добившись решающего преимущества ни на одном участке.
Король резко повернулся к сыну.
— Опять трусишь? — выкрикнул он, презрительно скривив губы. — Вечно ты находишь причины, почему нельзя наступать! Где же твоя прусская кровь? Где мужество Гогенцоллернов? Где предложения?
Фридрих побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда. Может впервые он так стойко вел себя, показывая генералам, что не только плакать умеет, но и оставаться мужественным. Даже перед лицом самого главного своего страха и слабости своей – перед отцом.
Он давно привык к отцовским оскорблениям, однако сейчас, в присутствии генералов, унижение оказалось особенно болезненным. Молодой наследник стиснул зубы, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Слишком много накопилось обид, слишком часто отец превращал его в посмешище перед людьми, чьё уважение Фридрих отчаянно стремился заслужить.
— Я говорю не о страхе, ваше величество, — ответил он, стараясь сохранить ровный голос. — Я говорю о военной необходимости. Если мы потеряем Прагу, то лишимся возможности удерживать всю эту область. И тогда русские действительно смогут двинуться дальше, угрожая уже нашим собственным владениям.
— Довольно! — рявкнул король, вскакивая с места. — Не смей поучать меня военному делу! Я командовал армиями, когда тебя ещё и на свете не было!
Он сделал шаг к сыну, и тот невольно отпрянул. В зале повисла тяжёлая тишина. Генералы старательно отводили глаза, делая вид, будто ничего не замечают. Никому не хотелось становиться свидетелем очередного семейного скандала, особенно в столь опасной обстановке.
— Ваше величество, — неожиданно вмешался генерал-лейтенант Курт Кристоф фон Шверин, один из наиболее опытных офицеров прусской армии. — Дозвольте доложить сведения, которые, полагаю, могут изменить положение дел.
Король остановился. Некоторое время он тяжело дышал, затем медленно повернулся к генералу.
— Говорите, Шверин, — произнёс он, с трудом подавляя раздражение. — Надеюсь, у вас найдётся нечто более полезное, нежели рассуждения моего сына.
Генерал поднялся. Это был высокий, сухощавый мужчина с суровым лицом и седыми волосами, тщательно убранными под парик. Он служил уже много лет, прекрасно знал европейские армии и пользовался заслуженным уважением среди офицеров. В отличие от многих придворных генералов, Шверин не боялся говорить неприятную правду, хотя сейчас явно подбирал слова с особенной осторожностью.
— Ваше величество, — начал он, положив на стол небольшой лист бумаги, — наши разведчики доставили сведения, которые до сих пор не были известны штабу. В Праге, среди русских войск, находится наследник престола Российской империи. Великий князь Пётр Алексеевич Романов.
В зале воцарилась гробовая тишина.
Даже король на несколько мгновений перестал дышать. Он медленно опустился в кресло, затем вновь посмотрел на генерала, словно не вполне поверил услышанному. Фридрих тоже поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся напряжённым интересом. Молодой наследник прекрасно понимал, насколько опасным может оказаться подобное обстоятельство для русских.
— Вы уверены? — спросил Фридрих Вильгельм неожиданно тихо.
— Совершенно, ваше величество, — ответил Шверин. — Наши люди установили, что великий князь служит в одном из русских пехотных подразделений под видом обычного поручика. Более того, он непосредственно участвует в боях. Несколько дней назад его видели во время атаки на наши позиции.
Король медленно провёл ладонью по лицу. Затем на его губах появилась странная улыбка.
— Наследник... — повторил он задумчиво. — Внук русского императора. Здесь, в Праге. И воюет как простой офицер... Может так и нужно воспитывать своих детей? А, Фридрих? Пойдешь нужники копать для солдат?
Юноша промолчал.
Король и не ждал ответа. Он поднялся, подошёл к карте и некоторое время молча разглядывал обозначенные на ней русские позиции. Все присутствующие понимали, о чём сейчас размышляет монарх. Захват наследника мог оказаться куда более важным, чем победа в одном сражении. Пётр Алексеевич являлся будущим государем огромной державы, и его жизнь представляла собой ценность, которую трудно было измерить обычными политическими категориями.
— Лучше, разумеется, взять его живым, — наконец произнёс король, поворачиваясь к генералам. — Пленить мальчишку, доставить сюда и содержать с подобающим его положению уважением. А затем предложить русскому императору обмен. Его внук — в обмен на выход России из войны. Без русских Австрия не продержится и нескольких месяцев.
Фридрих резко поднял голову.
— Отец, — произнёс он, забыв о привычной осторожности, — подобная попытка может закончиться гибелью наследника. Если русские поймут, что мы охотимся именно за ним, они наверняка перебросят туда лучшие части. И тогда потери будут огромными. Более того, разве же это решит исход дела? У русского императора сейчас есть наследники и другие. Только обозлит. Нам же нужно и воевать и думать о мире. Что целесообразнеею.
Король посмотрел на сына с откровенным раздражением.
— Вот потому ты и не командуешь армией. Вот почему я буду рыдать умирая, понимая, что оставляю Пруссию слабаку и конформисту. Война должна заканчиваться миром только на наших условиях и неизменно с приростом новых земель, — бросил он презрительно. — Ты видишь лишь опасности, тогда как настоящий полководец должен видеть возможности. Шверин, поручаю вам подготовить операцию. Возьмите лучших офицеров, отберите надёжные батальоны. Не жалейте людей, если потребуется. Мне нужен русский наследник, живой или мёртвый. Хотя живой, разумеется, предпочтительнее.
Генерал слегка поклонился, но по его лицу было заметно, что приказ не доставил ему удовольствия. Он прекрасно понимал, насколько сложной окажется подобная задача. Русские уже научились оборонять захваченные кварталы, их стрелки обладали превосходным оружием, а артиллерия могла превратить любую атакующую колонну в кровавое месиво. Но приказ короля не обсуждался.
Фридрих молчал. Он смотрел на отца и чувствовал странное, почти болезненное недоумение. Впервые за долгое время перед ним открывалась возможность нанести противнику удар, способный изменить ход всей войны. И одновременно молодой наследник понимал, что речь идёт о мальчике, почти его ровеснике. О человеке, которого собственный дед отправил на войну, чтобы научить военному делу. Теперь же отец Фридриха собирался превратить этого мальчика в средство политического торга.
“А если бы на его месте оказался я?” – мысль возникла неожиданно и заставила принца похолодеть. – “Русские же обязательно попробуют сделать такой ответ. Спасали бы меня?”
Он посмотрел на короля, который уже оживлённо обсуждал со Швериным возможные направления атаки, и вдруг понял, что не знает ответа на собственный вопрос. Стал бы отец спасать его любой ценой? Или предпочёл бы пожертвовать сыном ради интересов Пруссии? Фридрих вспомнил многочисленные унижения, побои, презрительные слова, которые слышал с детства, и почувствовал, как внутри поднимается знакомая горечь.
Но сейчас он промолчал.
Потому что впервые за всё время войны ему стало по-настоящему страшно.
- Схватите мне этого принца русского! Не получится? Так убейте. Хоть какая-то плата за жизни моих возлюбленных солдат! - прокричал король.
Глава 5
Прага
16 июля 1727 год
— Что-то, ваше императорское высочество, слишком тихо сегодня ночью, — сказал капитан, подойдя к поручику Романову. – Неужели пруссаки устали. Может и уйти собираются?
Пётр Алексеевич до того наблюдал из-за баррикады за одной из улиц Праги, ведущей к Карлову мосту. Сейчас отвлекся, но даже не повернул голову. Он узнал голос. Не сказать, что испытал при этом положительные эмоции. Этот капитан откровенно раздражал.
А ночь действительно выдалась душной, но не только из-за того, что мог вот-вот начаться дождь, еще и было жарко от многих пожарищ, дымящихся до сих пор. Пахло гарью, а над крышами домов висела сизая дымка.
И все же наследник российского престола повернул голову и недовольно посмотрел на офицера.
— Я же просил вас, капитан, и на сей счёт имеется предписание, не называть меня по титулу, — строго ответил он. — Здесь я поручик Романов. И подчиняюсь вам.
— Прошу простить, ваше благородие, — капитан слегка склонил голову. — Но должен сказать, что для меня честь служить рядом с вами и видеть, что будущее России находится в надёжных руках. Вы можете рассчитывать на меня в любом деле, какое только сочтёте нужным. В любом...
Поручик окончательно повернулся к собеседнику, несколько секунд разглядывал его лицо, а затем неожиданно улыбнулся. В глазах мелькнуло самое настоящее мальчишеское озорство.
— Прямо-таки в любом? — спросил Пётр Алексеевич, чуть приподняв бровь.
— Прошу простить, кроме только заговора против вашего августейшего деда, — тут же поправился капитан, словно заранее приготовил этот ответ. – Но если вы...
Взгляд подростка мгновенно изменился. Улыбка исчезла, лицо сделалось суровым, а глаза приобрели то особенное выражение, которое придворные уже успели прозвать дедовским. Не потому, что наследник смотрел как старик, а потому, что примерно таким же тяжёлым взглядом обладал сам Пётр Великий.
— Я сейчас скажу вам не по уставу, капитан, — произнёс наследник, делая шаг ближе. — Но ведь это вы первым завели разговор, к службе отношения не имеющий. Если вы вообще могли подумать, будто я замышляю какую-либо крамолу против своего деда, то вы либо глупец, либо негодяй. Пошёл вон отсюда, капитан! Нынче дежурство моей роты!
Офицер побледнел, вытянулся и, щёлкнув каблуками, поспешил удалиться. Пётр Алексеевич ещё несколько секунд смотрел ему вслед, после чего раздражённо отвернулся к баррикаде. Он не заметил, как неприметный мужчина, стоявший чуть в стороне и слышавший весь разговор, удовлетворённо хмыкнул.
***
Капитан подошёл именно к нему, к незнакомцу. Имя не знал ни капитан, ни кто иной из людей, что были на версту от поста. Этот человек умудрялся даже здесь, среди русских мундиров, оставаться совершенно незаметным. Одетый в простое мещанское платье, среднего роста, с самым обыкновенным лицом, он ничем не привлекал внимания. Казалось, взгляду просто не за что было зацепиться.
— Ну что, теперь вы довольны? — зло спросил капитан, останавливаясь перед ним. — Достаточно я выставил себя дураком? И еще... Этот...
— Осторожнее капитан. Уже за “этот” я передумаю и сгною вас на каторге.
— Прошу простить. Все это мое недомогание... мне бы из города уйти. Не могу тут дышать.
— Наследник может, а ты... Скажем так, Василий Петрович, на первое время вполне достаточно этой службы, что вы сослужили, — ответил мужчина с едва заметной усмешкой. — Разумеется, ваши прежние преступления вам не прощаются. Но пока я сделаю вид, будто не располагаю сведениями о хищениях в особом отряде генерала Чеботаря. Будем считать, что вашей грязной руки там не было. И не будет боле. Но если вы мне понадобитесь, отказ не принимается.
Капитан хотел возразить, но собеседник поднял палец, не позволяя ему заговорить.
— Отныне вы будете под пристальным наблюдением. И потому малейшая оплошность, лишний медяк в вашем кармане — и последует неминуемое разжалование с отправкой в Америку. Надеюсь, Василий Петрович, мы поняли друг друга?
Капитан молча кивнул. Он был красен от злости, но прекрасно понимал, что спорить с представителем Тайной канцелярии не следует. Мужчина в мещанском платье больше ничего не сказал. Спокойно повернулся и, словно растворившись в тени ближайших зданий, отправился прочь. Теперь ему предстояло доложить начальству, что проверка наследника завершилась успешно.
***
Между тем Пётр Алексеевич оставался на посту, внимательно всматриваясь в дальний конец улицы. Её освещали факелы, укреплённые на специальных держателях. Они не позволяли неприятелю даже ночью приблизиться незамеченным. По установленному регламенту, если хотя бы один факел внезапно гас, следовало немедленно поднимать тревогу по роте и выяснять причину.
Пётр Алексеевич прежде даже не представлял, что армия может быть устроена подобным образом. Учили его многому, но отнюдь не всему, что он увидел здесь. И наследник был даже благодарен судьбе за то, что оказался в Праге, где русские люди ежедневно проявляли такое мужество, что иной раз он невольно испытывал неловкость за собственные прежние представления о воинской славе.
Душно было не только оттого, что парило перед дождём. Над городом стелился дым многочисленных пожаров, смешиваясь с запахом пороха, обгоревшего дерева и сырой штукатурки. Прага не выгорела полностью, но отдельные кварталы пострадали страшно. Иногда солдатам приходилось бросать работу на укреплениях и тушить дома, в которые попадали неприятельские снаряды.
Где-то далеко грохнула пушка, отчего Пётр Алексеевич невольно усмехнулся. Тишина, установившаяся минут на десять, была настолько непривычной для города, что уже начинала казаться подозрительной. Теперь же, когда вновь раздался взрыв, всё словно вернулось на круги своя.
— Чего стоим, рты разинули? — строго спросил прапорщик Романов, оборачиваясь к солдатам. — А ну, за работу! Передохнули — и довольно!
Егеря нехотя поднимались с каменной мостовой. Кто-то успел задремать, прислонившись к стене, кто-то устроился прямо на мешках с землёй. Люди устали не только от боёв, но и от постоянных строительных работ. Приходилось укреплять баррикады, перетаскивать камни, восстанавливать разрушенные позиции, а затем вновь браться за оружие.
Пётр Алексеевич прекрасно понимал, что в его роте находятся не только обычные егеря. По меньшей мере два десятка человек были хорошо обученными телохранителями, которым приказали ничем не выдавать себя, но постоянно следить за безопасностью наследника. Сам он делал вид, что ничего не замечает. Впрочем, даже подобная охрана не могла гарантировать безопасность в условиях тяжёлых городских боёв.
— Разведка, что видно? — окликнул наследник наблюдателей, расположившихся на крышах.
— Пока ничего, ваше благородие! — донеслось сверху. — На неприятельской стороне тихо!
— Смотреть внимательно, — приказал Романов. — Особенно за перекрёстком.
Передышка была не только у солдат, измученных боевой работой. Казалось, весь город на некоторое время затаил дыхание. Пушки гремели всё реже, перестрелка почти прекратилась, и даже пожары уже не так ярко освещали ночное небо. Словно что-то особенное замышлялось по ту сторону фронта.
***
— А ну стой! — резко рявкнул Корней Чеботарь.
Он схватил за ворот того самого неприметного человека, который совсем недавно беседовал с капитаном. Однако незнакомец оказался не столь прост. Удивительно ловко вывернувшись из захвата, мужчина попытался убежать, но Корней резко вскинул ногу и ударил его в спину. Тот споткнулся, и уже через мгновение генерал навалился на него, заломив руки так, что незнакомец оказался на коленях, прижимаясь щекой к мостовой.
— Кто такой? Что здесь делаешь? — потребовал Чеботарь, усиливая захват. — Почему крутишься возле наследника российского престола? Кто тебя туда допустил?
— Особое поручение! Тайная канцелярия! — прохрипел мужчина, пытаясь повернуть голову.
— Какая ты, к лешему, Тайная канцелярия? — зло переспросил генерал. — Думаешь, назвался — и я тебя отпущу?
— Винтовальный нарез! — тут же выпалил агент.
Корней замер. Несколько секунд он продолжал удерживать незнакомца, затем с явным разочарованием начал разжимать захват. Условные слова были ему известны. Они подтверждали, что человек действительно действовал по распоряжению Тайной канцелярии, и даже Чеботарь, личный друг Петра Великого, не мог без особой причины препятствовать исполнению подобных поручений.
— Дела свои сделал? — спросил генерал, позволяя мужчине подняться.
— Так точно, ваше превосходительство. Разрешите идти?
Корней только махнул рукой. Агент поправил ворот, стряхнул грязь с рукава и поспешил удалиться. Генерал некоторое время смотрел ему вслед, после чего повернулся к улице, где несла службу рота наследника.
Чеботарь и сам нередко наблюдал за Петром Алексеевичем. Причём никто особенно не требовал от него подобного усердия. Разве что государь в одном из писем просил немного приглядывать за внуком. Но Корней воспринял просьбу серьёзно, поскольку и сам желал понять, достоин ли молодой человек своего великого предка, ныне живущего и создающего величие России.
После стольких лет службы Петру Великому Чеботарь прекрасно понимал, что служить кому попало уже не сможет. Он слишком хорошо знал, какой ценой создаётся сильное государство, сколько крови и труда стоит каждый шаг вперёд. И потому внимательно присматривался к будущему правителю.
Пока мальчишка ему нравился. Службу нёс исправно, солдатами интересовался, трудностей не избегал. В бой, правда, стремился при каждом удобном случае, но тут Корней только усмехался. Молодость, горячая кровь. Да и от деда, пожалуй, досталась эта неусидчивость.
***
Наладив работу, Пётр Алексеевич зашёл в соседний дом, частично разрушенный неприятельским огнём. Здесь устроили нечто вроде дежурного помещения: на втором этаже отдыхали офицеры, на первом — солдаты. Когда-то дом принадлежал богатому пражскому купцу, о чём до сих пор свидетельствовали просторные комнаты, лепнина и дорогая мебель. Теперь окна были выбиты, стены местами изрешечены пулями, а на лестнице лежала осыпавшаяся штукатурка.
На столе стояла открытая банка тушёнки, которую он так и не доел в обед. Однако аппетита совершенно не было. Перед глазами продолжала возникать сцена, когда генерал Чеботарь отчитал его перед другими офицерами. Унизительная сцена, но её следовало как-то осознать и принять.
Правильно ли всё было сказано?
Пётр Алексеевич опустился на мягкий стул и посмотрел в окно, от которого остался только проём без стекла. Мебель здесь была настолько хороша, что вполне могла бы стоять даже в Зимнем дворце. И солдатам достались прекрасные кушетки, хотя теперь на них сушили шинели и складывали снаряжение.
Наследник вновь взглянул на улицу. Внизу виднелись обломки телеги, разбитые бочки, камни и остатки баррикады. Когда неприятель в последний раз пытался прорваться, пришлось подрывать фугасы. Взрывы остановили пруссаков, но ближайшие дома теперь можно было считать почти непригодными для жизни.
— Отстроим, — пробормотал Пётр Алексеевич, с силой сжимая кулаки. — За их деньги и отстроим. Главное, чтобы поняли: город выстоял благодаря русскому духу и русскому оружию.
Чуть дальше, за перекрёстком, начиналась небольшая серая зона — по сути, ничейная территория. А ещё примерно через двести метров находились дома, временно занятые пруссаками. Там изредка мелькали огни, слышались голоса, но сегодня неприятель вёл себя необычайно тихо.
Именно тишина и пугала.
Слова командующего продолжали звучать в ушах наследника. Он никак не мог успокоиться и даже малодушно поглядывал на шкаф, где хранились несколько бутылок вина. Нет, офицеры не злоупотребляли спиртным, но иногда оно требовалось, чтобы успокоить солдата после тяжёлого боя или обработать рану, если под рукой не оказывалось другого средства.
Вот опять же медицинская служба...
Пётр Алексеевич прекрасно знал, что подобной организации помощи раненым нет ни в одной неприятельской армии. Относительно небольшие, по сравнению с противником, потери объяснялись в том числе и установленным регламентом: не позднее сорока минут после ранения боец должен был попасть к медицинскому работнику. Первую же помощь оказывали прямо на месте. Для этого в каждой роте имелось не менее четырёх человек, прошедших специальное обучение.
— Я, конечно, допустил ошибку, но со мной так разговаривать нельзя, — зло прошипел Пётр Алексеевич, чувствуя, как вновь поднимается гнев.
Он готов был рвать и метать. Если бы сейчас рядом оказался Чеботарь, мальчишка, пусть и старавшийся уже быть мужчиной, наверняка высказал бы генералу всё, что о нём думает. А то и отвесил пощёчину. Правда, наследник прекрасно понимал, что подобного делать нельзя. И не только потому, что Корней был старше и заслуженнее. Просто генерал был прав, а признать это оказалось куда труднее, чем хотелось.
Вдох, выдох...
Дедушка объяснял, что именно следует делать, когда гнев начинает брать верх над разумом. Пётр Алексеевич повторил упражнение несколько раз, затем поднялся и подошёл к оконному проёму.
Внизу находились его бойцы.
Вот Игнат, парень из-под Новгорода, смышлёный, ловкий и удивительно находчивый. Пётр Алексеевич много слышал от деда о его юных годах, о проказах и приключениях Александра Меншикова. И теперь ему казалось, что Игнат чем-то похож на молодого Меншикова. Такой же неугомонный, вечно готовый что-нибудь придумать, а потом выкручиваться из последствий собственной затеи.
А вот пожилой унтер-офицер. По меркам особой егерской роты Преображенского полка, по тем показателям выучки и физической формы, он был почти стариком и уже не обладал нужной подготовкой, которая требовалась от остальных. Зато опыта и житейской мудрости у него хватило бы на троих. Для молодых новобранцев он стал чем-то вроде отца.