«Слишком старая, – решил он. – У нее самой небось уже дети».
Наблюдая за официанткой, Глэдден не мог не заметить, как она выталкивает горячую пиццу на бумажную тарелку, осторожно действуя пальцами. Потом девица облизала их – все-таки обожглась! – и поставила заказ на прилавок. Глэдден перенес тарелочку на свой столик, но есть не стал. Ему не нравилось, когда другие люди трогали его еду.
В данный момент его интересовало, как долго придется ждать, прежде чем он сможет без опаски вернуться на побережье и забрать машину. Хорошо еще, что он на всякий случай оставил ее на ночной стоянке. Теперь, как бы ни развивались события, копы не доберутся до его авто. Если бы ему не повезло и это случилось, копы первым делом полезли бы в багажник, нашли компьютер, а уж тогда ему ни за что не отвертеться.
Чем больше Глэдден думал о недавнем инциденте, тем сильнее становился его гнев. Карусель была теперь потеряна. Возвращаться туда, во всяком случае в ближайшее время, нельзя ни под каким видом. К тому же необходимо отправить предупреждение другим членам их сети.
И все же он никак не мог взять в толк, как такое могло случиться. Его разум беспокойно перебирал самые различные варианты развития событий; Глэдден даже заподозрил, что утечка информации могла произойти из самой сети, однако в конечном итоге блестящий шарик его воображаемой рулетки остановился на девушке, проверявшей билеты. Должно быть, это она заявила в полицию. За всю неделю никто другой не мог видеть Глэддена изо дня в день. Да, это она, больше некому…
Он закрыл глаза и, откинувшись назад, прислонился затылком к прохладной стене. В своем воображении он вернулся к карусели и теперь приближался к билетерше. В руке у него был зажат нож. Он должен преподать ей урок и навсегда отучить совать нос не в свое дело. Маленькая сучка небось думала, что она…
Глэдден почувствовал, что кто-то стоит рядом. Стоит и смотрит прямо на него.
Он медленно открыл глаза. Полисмены с мола. Мужчина в галстуке, с лицом, блестящим от пота, махнул рукой, приказывая Глэддену встать:
– Идем, гнида…
По пути в участок копы не сообщили Глэддену ничего полезного. Разумеется, они забрали спортивную сумку и обыскали его самого, потом надели наручники и объявили, что он арестован, однако не сказали, за что. Сигареты, бумажник и сумка были в их руках, но Глэдден по-настоящему беспокоился только за свой фотоаппарат. К счастью, сегодня он не взял с собой книги.
Прикрыв веки, Глэдден вспоминал, что же лежало у него в бумажнике. Пожалуй, ничего такого, что могло бы ему повредить. Водительское удостоверение, выданное в штате Алабама, было выписано на имя Гарольда Брисбейна. Поддельный документ он достал через сеть, выменяв корочки на фото. В машине лежало еще одно фальшивое удостоверение личности, поэтому с Гарольдом Брисбейном можно будет навеки распрощаться, как только его отпустят.
Ключи от автомобиля копам не достались; Глэдден довольно предусмотрительно спрятал их на заднем правом колесе. Хорошо все-таки, что он подумал о возможном провале и подготовился. Главное, не подпускать копов к машине. Опыт подсказывал ему никогда не пренебрегать мерами предосторожности и всегда быть готовым к худшему. Именно этому Гораций учил его по ночам в Рейфорде все то время, что они провели вместе.
В полицейском участке Глэддена довольно грубо, но без лишних слов втолкнули в комнату для допросов размером шесть на шесть футов. Там его усадили на серый металлический стул, освободили одну руку и тут же пристегнули наручники к стальному кольцу, которое было привинчено к середине стола. Потом детективы ушли, оставив арестованного одного почти на час.
На стене, лицом к которой он сидел, было зеркальное окно, и Глэдден понял, что находится в комнате для опознания, однако ему никак не удавалось сообразить, кто может стоять с другой стороны. После того как он приехал в Лос-Анджелес, его личность никоим образом нельзя было связать с событиями в Финиксе и Денвере, так что в этом отношении он, пожалуй, мог не волноваться.
Один раз ему показалось, будто он слышит голоса, доносящиеся из смежной комнаты за стеклом. Определенно там кто-то был, какие-то люди рассматривали его и перешептывались.
Глэдден закрыл глаза и уперся подбородком в грудь, чтобы скрыть свое лицо. Потом он неожиданно вскинул голову и, растянув губы в злобном оскале, заорал:
– Ты еще пожалеешь об этом, сука!
Он рассчитывал, что его неожиданный угрожающий выпад создаст психологическое торможение в мозгах свидетеля, кого бы копы сюда ни приволокли.
«Наверняка это та сука-билетерша», – снова подумалось ему.
И Глэдден опять погрузился в грезы о том, как он отомстит ей.
Примерно через полтора часа дверь в комнату наконец-то распахнулась, и в нее вошли двое уже знакомых ему полицейских. Мужчина опустился на стул слева, а женщина села прямо напротив Глэддена и положила на стол его сумку и магнитофон.
«Ничего у них нет, – снова и снова, словно заклинание, твердил про себя Глэдден. – Меня отпустят еще до захода солнца».
– Простите, что заставили вас ждать, – вежливо сказала женщина.
– Ничего страшного, – откликнулся Глэдден. – Могу я получить обратно свои сигареты?
И он кивнул в сторону спортивной сумки. На самом деле курить ему не хотелось, но он рассчитывал узнать, на месте ли фотоаппарат. Копам нельзя доверять – эту истину Глэдден усвоил твердо, еще до того, как начал брать уроки у Горация. Не доверять, никогда и ни за что!
Женщина-детектив проигнорировала его просьбу и включила магнитофон. Потом она назвала свое имя – детектив Констанция Делпи, и представила напарника, которого звали Рон Свитцер. Оба оказались сотрудниками ОЗД – отдела по защите детей от преступных посягательств.
Глэддена удивило, что женщина, судя по всему, была здесь главной, хотя и выглядела лет на пять или даже восемь моложе Свитцера. Ее светлые волосы были подстрижены коротко, так, чтобы их можно было поддерживать в порядке, не тратя слишком много времени. Фигура Делпи не отличалась изяществом – у нее было по меньшей мере фунтов пятнадцать лишнего веса, главным образом на бедрах и на плечах. Глэдден предположил, что она, должно быть, пробивалась к своему теперешнему положению с самого низа. К тому же ему казалось, что Делпи – лесбиянка; он всегда мог определить подобные вещи благодаря какому-то особому чутью.
Свитцера отличали невыразительное лицо, немногословность и сдержанная манера поведения. Он был почти лысым, если не считать узкой полоски редких волос на затылке. В конце концов Глэдден решил сосредоточиться на женщине. Ему казалось, что именно она представляет главную опасность.
Делпи достала из кармана какую-то бумажку и зачитала Глэддену его конституционные права.
– Зачем мне это? – спросил Глэдден, когда она закончила. – Я не совершил ничего противозаконного.
– Вы поняли, что я только что вам прочитала?
– Да. Я только никак в толк не возьму, за что меня привезли сюда.
– Повторяю вопрос: мистер Брисбейн, поняли ли вы, что я вам…
– Да.
– Вот и хорошо. Кстати, ваше водительское удостоверение было выдано в Алабаме. С какой целью вы приехали в наш город?
– Это мое дело. А сейчас я хотел бы связаться с адвокатом. Ни на какие вопросы я пока отвечать не буду. Не зря же вы зачитали мне мои права.
Глэдден понимал, что сейчас полицию в первую очередь интересуют местонахождение его машины и адрес отеля, где он остановился. У них по-прежнему не было ничего серьезного против него, однако уже сам факт его бегства от патрульных мог оказаться вполне достаточным основанием, чтобы выдать ордер на обыск его комнаты и машины. Если только копы узнают, где находится либо то, либо другое. Допустить этого нельзя было ни в коем случае.
– Об адвокате мы поговорим чуть позже, – миролюбиво произнесла Делпи. – Я хочу дать вам возможность объясниться. Не исключено, что ваши доводы убедят нас и вы выйдете отсюда в ближайшие полчаса. В этом случае вам не придется тратить деньги на адвоката.
С этими словами она расстегнула лежащую на столе сумку и достала фотоаппарат и пакетик конфет «Старберст», которые так нравятся детям.
– Что это такое?
– Мне кажется, вы и сами знаете.
Делпи взвесила фотоаппарат на руке и воззрилась на него с таким видом, словно никогда в жизни не встречала ничего подобного.
– Для чего вы это использовали?
– Чтобы фотографировать.
– Детей?
– Я хочу увидеться с адвокатом.
– А конфеты для чего? Что вы с ними делали? Угощали детей?
– Мне нужен адвокат.
– Забодал ты уже со своим адвокатом! – неожиданно вступил в беседу Свитцер. – Не трепыхайся, Брисбейн, мы взяли тебя за задницу. Ты фотографировал детей в душе, маленьких голеньких ребятишек и их матерей. Меня тошнит от таких типов, как ты, Брисбейн!
Глэдден откашлялся и посмотрел на Делпи мертвыми, ничего не выражающими глазами.
– Я ничего об этом не знаю, однако мне хотелось бы уточнить: а в чем здесь преступление? Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Я не утверждаю, что занимался тем, о чем вы говорите, но даже если бы и так, то, скажите, разве противозаконно фотографировать детей на пляже? Лично я такого закона не знаю. – И Глэдден замотал головой, изображая недоумение.
Женщина так и передернулась от отвращения и негодования. Но он гнул свое:
– Уверяю вас, детектив Делпи, существует значительное количество вполне законных случаев, когда общество приемлет наготу и не связывает ее с эротикой или извращениями. В данном случае матери мыли своих маленьких детей на пляже, что же тут такого? И если фотограф, случайно сфотографировавший их, совершает преступление, тогда вам следовало бы задержать и этих женщин тоже – за то, что они сделали это возможным. Впрочем, это вы должны были бы знать и сами. Я уверен, что один из вас потратил как минимум полчаса на консультацию с городским прокурором.
Свитцер наклонился к нему через стол, и Глэдден почувствовал, как у него изо рта пахнет табаком и жареными картофельными чипсами. Должно быть, коп специально наелся их, чтобы во время допроса его дыхание стало труднопереносимым.
– А теперь послушай меня, умник, – сказал Свитцер. – Мы точно знаем, кто ты такой и чем занимался на берегу. Я работал в отделе по расследованию убийств и изнасилований, но ты… такие, как ты, – самая низшая форма жизни на планете. Ты не хочешь с нами говорить? Прекрасно. Все, что нам нужно сделать, это отвезти тебя в тюрьму Бискайлус и хотя бы на одну ночь запереть там в общей камере. Я знаю кое-кого в Бискайлусе, Брисбейн, и собираюсь шепнуть тамошним ребятам пару слов. Ты ведь в курсе, что случается с педофилами в тюрьмах?
Глэдден медленно повернул голову и впервые встретился взглядом со Свитцером.
– Не знаю, как насчет тюрем, детектив, однако даже запах, что исходит из вашего рта, представляется мне слишком жестоким и незаслуженным наказанием. Если я, по чистой случайности, буду осужден за то, что фотографировал на пляже, то я могу подать апелляцию и пожаловаться, что ко мне применяли недозволенные меры воздействия.
Свитцер взмахнул кулаком.
– Рон!
Детектив застыл на месте, потом посмотрел на Делпи и медленно опустил руку. Глэдден даже не поморщился. Пожалуй, он был бы не против, если бы Свитцер его ударил – это могло здорово помочь на суде.
– Умница, – похвалила Делпи. – Я вижу, перед нами опытный камерный юрист, который воображает, будто знает все лазейки. Очень хорошо, Брисбейн. Думаю, после сегодняшней ночи вам придется нацарапать несколько апелляций. Надеюсь, понятно, что я имею в виду?
– Могу я позвонить адвокату? – скучным голосом повторил Глэдден.
Он отлично знал, чего добиваются эти двое. У них не было ни одного доказательства, ни единой зацепки, и они рассчитывали запугать его и вынудить совершить ошибку. Но он не поддастся, он слишком умен, и им его не перехитрить. И видимо, оба детектива в глубине души сознавали это.
– Послушайте, – сказал Глэдден, – ни в какой Бискайлус я не поеду, и мы все прекрасно это понимаем. У вас в руках мой фотоаппарат, но им – я не знаю, проверили вы его или нет, – не было сделано ни одного снимка. Еще у вас есть показания какого-нибудь билетера, спасателя, или уж не знаю кого, кто утверждает, будто я фотографировал. И никаких доказательств – только мое слово против его слова. Даже если ваш свидетель опознал меня, глядя в зеркало, то и это не дает вам никакого преимущества, поскольку я был в комнате один. При таких условиях опознание не может считаться законным.
Глэдден подождал, но детективы молчали.
– И наконец, самое главное заключается в том, что, кто бы ни стоял там, за вашим зеркальным стеклом, он – или она – стал свидетелем деяния, которое не является преступлением, и я не представляю себе, почему это должно привести меня в тюрьму округа хотя бы на одну ночь. Может быть, детектив Свитцер попробует объяснить это? Хотя мне кажется, что для его мозгов подобная задача слишком трудна.
Свитцер вскочил так резко, что его стул опрокинулся и стукнулся о стену. Делпи протянула руку, чувствуя, что, сдерживая напарника, она на сей раз одними словами не обойдется.
– Спокойнее, Рон, – резко приказала она. – Сядь на место! Сядь, тебе говорят!
Свитцер подчинился, и Делпи перевела взгляд на Глэддена.
– Если вы намерены продолжать в том же духе, мне придется позвонить адвокату как можно скорее, – сказал он. – Будьте добры, проводите меня к телефону.
– Ты получишь право на звонок. Сразу после того, как тебя зарегистрируют. А вот о сигаретах можешь забыть: местная тюрьма – государственное учреждение, в котором курить запрещено. Мы заботимся о твоем здоровье.
– Но по какому обвинению меня задерживают? Вы не имеете права.
– По обвинению в загрязнении окружающей среды и вандализме по отношению к муниципальной собственности. Ну и плюс еще неподчинение офицеру полиции.
Брови Глэддена изумленно поползли вверх.
– Ты кое-что забыл, умник, – пояснила Делпи, радушно улыбаясь ему. – Я имею в виду урну с мусором, которую ты бросил в залив.
Она победоносно кивнула и выключила магнитофон.
В камере предварительного заключения местного полицейского участка Глэддену наконец разрешили позвонить. Прижимая трубку к уху, он почувствовал резкий запах дешевого хозяйственного мыла, которое ему дали, чтобы смыть краску с пальцев. Этот запах послужил ему напоминанием, что он должен выбраться отсюда до того, как его отпечатки будут сверены с общенациональной компьютерной картотекой.
Глэдден набрал номер, который заучил наизусть в первый же день после приезда в Санта-Монику. Адвокат Краснер значился в списке абонентов их сети.
Поначалу секретарша упорно не хотела соединять Глэддена с боссом. Стоило, однако, намекнуть, что звонящему рекомендовал Краснера мистер Педерсен, как отношение к нему тотчас изменилось. Упомянутое имя означало, что звонит не простой клиент, а один из своих. Через секунду Глэдден уже разговаривал с адвокатом.
– Артур Краснер слушает. Чем могу быть полезен?
– Здравствуйте, мистер Краснер. Меня зовут Гарольд Брисбейн. Я тут столкнулся кое с какими проблемами.
И Глэдден принялся подробно рассказывать юристу все, что с ним приключилось. Говорить ему приходилось тихо, потому что в камере он был не один. В КПЗ обретались еще двое задержанных, ожидавших отправки в тюрьму округа, тот самый Бискайлус. Один из них – наркоман, судя по некоторым признакам, – спал, растянувшись на полу. Второй сидел у противоположной стены камеры и, уставившись на Глэддена, от нечего делать прислушивался к разговору. Впрочем, он вполне мог быть подсадной уткой – полицейским, которого специально заперли в камере, чтобы подслушать разговор Глэддена с адвокатом.
Объясняя ситуацию, Глэдден не упустил ничего, разве что так и не назвал своего настоящего имени. Когда он закончил, Краснер долго молчал.
– Что там у вас за шум? – спросил он наконец.
– Это храпит парень из местных… завсегдатаев. Он спит на полу.
– Вы не должны находиться среди подобных людей, Гарольд, – заявил Краснер покровительственным тоном, от которого Глэддена перекосило. – Необходимо срочно что-то предпринять.
– Именно за этим я и звоню.
– Мои услуги за два дня – за сегодня и завтра – обойдутся вам в одну тысячу долларов, – объявил адвокат. – Я делаю вам значительную скидку, которой обычно пользуются клиенты, относящиеся, гм… к друзьям мистера Педерсена. Если мое вмешательство потребуется также и послезавтра, то условия мы обсудим дополнительно. Вы сумеете достать деньги?
– Никаких проблем.
– Как насчет залога? Кроме оплаты моего гонорара, вам потребуется еще некоторая сумма. Судя по тому, что вы мне рассказали, добиваться имущественного залога бесполезно. Поручитель обычно получает в качестве вознаграждения десять процентов от суммы залога, назначенного судьей. Эти деньги к вам не вернутся.
– Хорошо, забудьте об имущественном залоге. Кроме оплаты ваших услуг, я, наверное, наскребу еще тысяч пять. Во всяком случае – сразу. Можно было бы достать и больше, но на это потребуется время. Я хотел бы обойтись пятью «косыми» и выйти отсюда как можно скорее.
– Значит, пять тысяч, я правильно понял? – уточнил адвокат.
– Да. Пять тысяч. Чего вы сможете добиться, располагая такой суммой?
Глэдден подумал, что Краснер, наверное, рвет на себе волосы с досады, что запросил так мало.
– С пятью, как вы выразились, «косыми» в кармане можно рассчитывать на залог в пятьдесят тысяч. Думаю, что этого будет вполне достаточно. Вас задержали по уголовной статье, однако обвинения в загрязнении окружающей среды и неподчинении требованиям полиции можно трактовать совершенно по-разному, например как административные правонарушения. Думаю, мне удастся этого добиться. Ваше дело вообще яйца выеденного не стоит, просто копы раздули его до черт знает каких размеров. Необходимо только скорее доставить вас в суд, а там не успеете оглянуться, как выйдете на свободу.
– Понятно.
– Возможно, пятидесяти тысяч залога окажется даже многовато, однако давайте пока не будем рисковать. Кто знает, сумею ли я продать вашего кота в мешке окружному прокурору, от которого зависит, по какой статье вас судить, уголовной или административной. В общем, там будет видно. Кстати, как я понял, вы не собираетесь сообщать им адрес, по которому проживаете?
