– Прости. Не буду.
– Подумай над тем, о чем я тебя просила.
– Хорошо, – сказал я. – Я вам позвоню.
Она повесила трубку, злясь на меня почти так же сильно, как я на нее. То, что мать возражала против статьи о Шоне, раздражало меня: она вела себя так, словно бы продолжала любить его сильнее меня и оберегать. Но Шон умер, а я был еще жив.
Я выпрямился на стуле и заглянул за звукопоглощающие перегородки, окружавшие мой стол. Помещение начинало постепенно наполняться сотрудниками. Гленн вышел из своего кабинета и теперь беседовал с дежурным редактором из отдела городских новостей по поводу первой полосы, где должна была появиться статья, посвященная злосчастному абортмахеру. Я поспешно пригнулся, чтобы меня не заметили и не посадили обрабатывать это сообщение. У нас это называлось «расписывать», и я по мере возможности уклонялся от подобных заданий, хотя технология была довольно простой. На место происшествия или в район катастрофы выпускали целую свору репортеров, каждый из которых потом звонил мне и сообщал, что ему конкретно удалось узнать. А потом я садился за работу и начинал срочно создавать для газеты нечто сенсационное, одновременно ломая голову, чьим именем все это подписать. Строго говоря, я не знаю других примеров, где суть газетного бизнеса – быстрота и натиск – представала бы более отчетливо и ясно, однако сам я на такой работе выгорал буквально дотла. Гораздо больше мне нравилось писать свои собственные обзоры, где я был сам себе хозяин.
Я готов был уже спуститься со своей распечаткой в кафетерий – лишь бы скрыться с глаз начальства, – однако в конце концов решил рискнуть и остался на месте, снова погрузившись в чтение.
Самым интересным оказался материал, который пять месяцев назад опубликовали в «Нью-Йорк таймс». Удивляться тут не приходится: эта газета всегда была для журналистов эталоном и примером для подражания. Я даже, начав читать статью, отложил ее в сторону, приберегая на десерт, словно сладкое. Проглядев все остальные источники, я сходил за еще одной чашечкой кофе и только потом – с удовольствием и не спеша – принялся перечитывать материал из «Нью-Йорк таймс».
Опорной конструкцией, на которой все держалось, были суициды трех лучших нью-йоркских полицейских, произошедшие один за другим в течение полутора месяцев. На первый взгляд могло показаться, что все они абсолютно не связаны между собой. Самоубийцы даже не были знакомы, однако все трое пребывали в угнетенном состоянии, которое в газете было метко названо «полицейской депрессией». Двое застрелились у себя дома, а третий повесился на темной аллее городского парка, причем проделал он это буквально на глазах у шестерых обширявшихся наркош, едва не откинувших со страха копыта.
В статье подробно освещался ход каждого дознания, которое производилось полицией с привлечением возможностей ФБР, в частности отдела по психологическому моделированию поведения, а также Фонда поддержки правопорядка, который уже упоминался прежде в других материалах. Несколько раз я наткнулся на цитаты, приписывавшиеся директору данного НИИ, некоему Натану Форду, и занес это имя в свою записную книжку, прежде чем двигаться дальше. Форд утверждал, что его организация изучила все случаи самоубийств среди полицейских за последние пять лет, пытаясь вычленить то общее, что их объединяет. По его мнению, основной проблемой была невозможность заранее определить, насколько психологически устойчив тот или иной человек, дабы противостоять «полицейской депрессии». К сожалению, это заболевание можно диагностировать только в случае, если сотрудник сам обратится за помощью, и тогда курс психокоррекции наверняка поможет ему вернуться в строй. Форд заявил также, что целью всего проекта является создание обширной статистической и информационной базы и разработка методических указаний и тест-таблиц, с помощью которых руководители на местах смогут выявлять страдающих депрессией полицейских до того, как будет слишком поздно.
Статья в «Таймс» состояла из двух частей, и во второй рассказывалось о случае годичной давности, происшедшем в Чикаго. Тогда офицер полиции сам обратился за помощью, однако спасти его не удалось.
С тяжелым сердцем читал я этот материал: полицейский Джон Брукс, детектив из Чикаго, начал посещать врача-психотерапевта после того, как следствие по делу, которым он занимался, зашло в тупик. Расследовал же он похищение и убийство двенадцатилетнего мальчика по имени Бобби Сматерс, чей изуродованный труп после двух дней поисков был обнаружен на заснеженной лесной поляне неподалеку от зверинца в Линкольн-парке. Мальчик был задушен, а на руках у него не хватало восьми пальцев.
Судебно-медицинская экспертиза установила, что пальцы были отрублены до того, как наступила смерть. Очевидно, именно это обстоятельство, равно как и собственная неспособность установить и обезвредить преступника, слишком сильно подействовали на Брукса.
Детектив Джон Брукс, опытный следователь, воспринял смерть голубоглазого, не по годам развитого мальчугана необычайно тяжело. Когда коллеги и начальство заметили, что состояние Брукса начинает сказываться на качестве его работы, ему было предложено взять месячный отпуск и начать лечение у доктора Рональда Кантора, врача-психоаналитика, которого рекомендовал штатный психолог Управления полиции Чикаго.
Согласно заявлению доктора Кантора, на первых сеансах мистер Брукс открыто говорил о желании покончить с собой и упоминал о преследовавших его кошмарах, когда ему снилось, будто он слышит, как несчастный мальчик кричит от боли и ужаса.
После четырех недель лечения (за это время в общей сложности состоялось двадцать психотерапевтических сеансов) доктор Кантор одобрил возвращение Брукса на работу в отдел по расследованию убийств. По всем признакам психика детектива вполне восстановилась и функционировала нормально: во всяком случае он без труда справился с несколькими новыми делами об убийствах, которые были возбуждены в его отсутствие. В беседах с друзьями Брукс утверждал, что кошмары, преследовавшие его, прекратились. Казалось, все вернулось в норму, и Попрыгунчик Джон – такое прозвище Брукс получил в управлении благодаря своей неуемной энергии – возобновил попытки найти убийцу Бобби Сматерса.
Однако долгой и холодной чикагской зимой в душе полицейского произошел надлом, который проглядели и коллеги, и врачи. Тринадцатого марта – в день, который мог стать тринадцатым днем рождения Бобби, – Брукс сидел дома в своем любимом кресле и сочинял стихи: он не раз говорил, что это хобби помогает ему отвлечься от работы. Как было установлено впоследствии, перед этим он принял две таблетки перкоцета, остававшиеся в его домашней аптечке после лечения ранения, которое детектив получил год назад. Однако в своей тетради Брукс написал только одну строчку; затем он вставил в рот ствол табельного пистолета и нажал на спусковой крючок. Тело детектива обнаружила вернувшаяся с работы жена.
Смерть мистера Брукса отняла его у близких и друзей, но многочисленные вопросы остались. Как это могло произойти? Почему никто не заметил никаких признаков надвигающейся беды? Даже доктор Кантор в ответ только сокрушенно качал головой, не в силах что-либо объяснить.
«Человеческий разум, – сказал врач-психоаналитик, оставшись в тиши своего кабинета наедине с нашим корреспондентом, – это удивительный, непредсказуемый и подчас опасный механизм. Я уверен, что мы вместе с Джоном продвинулись в лечении довольно далеко, однако теперь становится очевидным, что до конца мы так и не добрались».
Психоаналитик прав: гибель Брукса в определенной степени остается для окружающих загадкой. Удивительной была даже его прощальная записка – последняя в его жизни строчка не проливает почти никакого света на причины, которые заставили детектива выстрелить в себя.
«Сквозь бледную дверь, за которой Беда…» – вот каковы были последние написанные им слова, однако мистер Брукс не сам придумал их, но позаимствовал у Эдгара Аллана По. В своем стихотворении «Заколдованный замок», которое впервые появилось в одном из самых известных рассказов По «Падение дома Ашеров», знаменитый американский поэт писал:
И путники видят в том крае туманном,
Сквозь окна, залитые красною мглой,
Огромные формы в движении странном,
Диктуемом дико звучащей струной.
Меж тем как, противные, быстрой рекою,
Сквозь бледную дверь, за которой Беда,
Выносятся тени и шумной толпою,
Забывши улыбку, хохочут всегда[3 - Перевод К. Бальмонта.].
Неизвестно, что означали эти строки для мистера Брукса, однако даже людям, далеким от психиатрии, очевидно, что в них содержится меланхолический императив, возможно подтолкнувший детектива завершить последний акт трагедии выстрелом.
Между тем убийство Бобби Сматерса остается нераскрытым. Коллеги Джона Брукса из отдела по расследованию тяжких преступлений продолжают работу в этом направлении, считая, что отныне их долг добиваться справедливости в отношении уже не одной, а двух жертв.
«Я уверен, что это двойное убийство, – заявил нашему корреспонденту Лоренс Вашингтон, детектив, который вырос вместе с Бруксом и был его напарником по службе. – Кто бы ни прикончил мальчишку, он же разделался и с Попрыгунчиком Джоном. И никто не убедит меня в обратном».
Я выпрямился и огляделся. Никто не обращал на меня внимания. Тогда я еще раз просмотрел вторую часть статьи. Я был потрясен едва ли не больше, чем в тот день, когда Векслер и Сент-Луис приехали за мной в редакцию. Сердце оглушительно стучало, грудь сковало холодом, а желудок словно бы наполнился колотым льдом. Впившись глазами в одну фразу, я снова и снова перечитывал ее: Эдгар Аллан По, рассказ «Падение дома Ашеров»… Я хорошо помнил содержание, поскольку читал его и в школе, и в колледже. Одного из героев этого произведения звали Родерик Ашер.
Я открыл записную книжку и просмотрел немногочисленные заметки, которые сделал в понедельник, после того как расстался с Векслером, ознакомившись с делом Терезы Лофтон. Это имя мне уже определенно встречалось, Шон занес его в хронологические отчеты о следственных мероприятиях. Последняя запись, сделанная его рукой, гласила: «РАШЕР».
Я быстро набрал номер редакционной библиотеки и спросил Лори Прайн.
– Лори, это…
– Да, Джек. Я тебя узнала.
– Слушай, мне необходимо кое-что срочно выяснить. Правда, я даже не знаю, как правильно сформулировать запрос…
– Тогда просто объясни, в чем дело. Что именно тебя интересует?
– Эдгар Аллан По, – выпалил я. – Есть у тебя что-нибудь о нем?
– Конечно. Я уверена, что у нас полно биографических сведений, и я могла бы…
– Нет, меня интересуют его стихи и рассказы. Особенно «Падение дома Ашеров». И прости, что я тебя перебил.
– Ничего страшного, Джек. Гм… Затрудняюсь сказать насчет его произведений. По-моему, все, что у нас есть, это биографический очерк, но я должна посмотреть. Если ничего нет, не расстраивайся. Ты найдешь все необходимое в ближайшем книжном магазине.
– Спасибо. Тогда я сейчас сбегаю в «Рваную обложку».
Я готов был уже положить трубку, когда Лори вдруг сказала:
– У меня только что появилась идея. Если тебе нужна цитата или что-то в этом роде, то у нас в архиве есть справочник на лазерном диске. Я могла бы посмотреть там, это не займет много времени.
– Отлично.
Она положила трубку рядом с аппаратом, и мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я снова услышал ее голос. В ожидании я снова перечитал статью «Таймс». Мысль, пришедшая мне в голову, выглядела довольно смелой, однако не могло же все это быть простыми совпадениями: сходные обстоятельства смерти моего брата и Джона Брукса, а также фамилия «РАШЕР» и имя персонажа известного рассказа – Родерик Ашер.
– В общем, так, Джек. – Лори Прайн вновь взяла трубку. – Я только что проверила картотеку. У нас, к сожалению, нет ни одной книги Эдгара По. Остается только лазерный диск, поэтому давай попробуем обойтись им. Итак, что ты ищешь?
– По написал стихотворение «Заколдованный замок», которое включил в свой рассказ «Падение дома Ашеров». Ты можешь его найти?
Лори не ответила, но я слышал, как она стучит по клавиатуре компьютера.
– Имеется подборка избранных цитат из рассказа и из стихотворения. Но объем довольно большой. Что конкретно тебя интересует?
– Есть там строчка «Вне границ и вне времен»?
– Вне границ? Вне времен?
– Да, только я не уверен насчет знаков препинания.
– Это не важно.
Я снова услышал в трубке потрескивание клавиатуры.
– Нет, Джек. В этой подборке такой строки нет.
– Черт!
Я не знал, почему вдруг сорвался, и это обеспокоило меня.
– Но это строка из другого стихотворения!
– Что? И его тоже написал По?
– Да. Стихотворение называется «Страна снов». Хочешь, прочту? Компьютер выдал целые строфы, в которые входит твоя цитата.
– Читай.
– Хорошо. Правда, я не очень хорошо умею декламировать, но слушай. Сам напросился… Итак:
Дорогой мрачной, одинокой,
Лишь ангелам больным знакомой,
В тот край, где правит ночью черной,
Воссев на троне, Эйдолон,
Явился я, пришелец ранний,
Из мира странной, дикой тайны,
Из отдаленных и великих
Пределов сумрачных и тихих,
Что вне границ и вне времен.
Вот так. Ага, здесь есть еще примечание редактора: Эйдолон – это значит «фантом», «призрак».
Я утратил дар речи.
– Эй, Джек? Ты там, случайно, не умер?
– Прочитай, пожалуйста, еще раз. Только помедленнее.
Я переписал стихотворение в свою записную книжку. Можно было, конечно, попросить Лори распечатать его, а потом прийти и забрать, однако мне не хотелось трогаться с места. Хоть на несколько минут, но мне необходимо было остаться наедине с тем, что мне открылось.
– А в чем дело, Джек? – спросила меня Лори, дочитав строфу до конца. – Мне кажется, это стихотворение тебя очень взволновало.
– Я еще и сам не знаю, в чем дело. Извини, мне нужно бежать. – И я дал отбой.
В следующее мгновение я почувствовал, как меня словно бы обволакивает горячим паром. Окружающее давило, стены смыкались, я почти задыхался, хотя помещение отдела новостей было довольно просторным. Сердце захлебывалось тягучей кровью, а сквозь розовый пузырящийся туман перед глазами пронеслось видение – Шон на залитом кровью переднем сиденье «шевроле».
Гленн снова разговаривал с кем-то из своего кабинета, и я, без церемоний зайдя внутрь, уселся напротив него. Шеф указал мне глазами на дверь и дернул головой, очевидно намекая, чтобы я подождал снаружи, пока он закончит. Но я не двинулся с места. Главный снова кивнул в сторону выхода, и я отрицательно покачал головой.
– Послушай, у меня тут возникло одно срочное дело, – проговорил он в трубку. – Может быть, я перезвоню попозже? Отлично. Ну пока.
Он повесил трубку и повернулся ко мне.
– Что стряслось?
– Мне нужно поехать в Чикаго, – нагло заявил я. – Лучше всего – прямо сегодня. Потом, вероятно, придется слетать в Вашингтон и еще в Куантико, что в штате Виргиния. Я хочу установить контакт с ФБР и запросить у них кое-какую информацию.
На Гленна мой рассказ не произвел никакого впечатления.
– «Вне границ и вне времен»? – переспросил он. – Послушай, Джек, подобные слова вполне могут возникнуть в мозгу у каждого, кто решается на самоубийство. Тот факт, что аналогичная строчка встретилась в стихотворении, написанном каким-то психически больным малым сто пятьдесят лет назад, еще ничего не означает. Как и то, что еще один коп-самоубийца процитировал в последнем письме строки того же поэта, взятые из другого стихотворения. Пойми меня правильно, но это, скорее всего, простое совпадение. В любом случае обнаруженные тобой факты вряд ли указывают на то, что ты вот-вот разоблачишь заговор врагов Отечества.
– А как насчет Рашера и Родерика Ашера? Налицо тройное совпадение, а ты считаешь, что это не стоит даже проверять.
– Я не сказал, что это не стоит проверять, – возразил Гленн, повысив голос, что не сулило ничего хорошего. – Разумеется, ты должен проверить это, и тщательно. Но – по телефону. Я не могу отправить тебя в командировку по всей стране на основании того, что ты тут наплел.
Он раздраженно крутанулся на своем кресле, чтобы проверить, нет ли каких срочных сообщений на экране его персонального компьютера. Но монитор оказался пуст, и Гленн снова повернулся ко мне.
– Что ты скажешь о мотивах?
– В смысле? – растерялся я.
– Кому потребовалось убивать сначала того парня в Чикаго, а потом и твоего брата? Я не вижу в этом смысла. И как вышло, что полиция проглядела улики?
– Этого я не знаю.
– Но ты же провел в полицейском управлении почти целый день, ты изучал досье. Как получилось, что убийца провернул все так, что о его участии в этом деле никто даже не догадался? К тому же мне сдается, что когда ты приходил сюда вчера, ты тоже был убежден, что имеет место суицид. Неужто копы в обоих случаях абсолютно ничего не заподозрили?
– Я пока не могу ответить на эти вопросы. Чтобы во всем разобраться, мне нужно слетать в Чикаго и зайти в ФБР.
– Послушай, Джек, по-моему, ты и так неплохо устроился. Я даже не могу сосчитать, сколько раз репортеры приходили ко мне сюда и заявляли, что хотят занять твое место. Ты…
– Кто?
– О чем ты говоришь?
– Кто именно нацелился на мое место?
– Какая разница? В данный момент речь идет о другом. Давай поставим вопрос так: если ты сумеешь разобраться во всем здесь и выкопаешь что-нибудь убедительное – можешь ехать в любое место, куда тебе понадобится. Ты сам должен понимать, что я не имею права послать тебя в такую командировку, не согласовав ее с руководством в лице Неффа. Кроме того, у меня целый отдел репортеров, которые, глядя на тебя, тоже захотят отправиться в турне за счет фирмы, как только получат новое задание. Лично я, может, и не против, чтобы они иногда путешествовали по стране – это помогает поддерживать в сотрудниках заинтересованность, – однако в данном случае необходимо получить одобрение бухгалтерии, и я не могу санкционировать все командировки, которые кажутся моим подчиненным необходимыми и важными.
Я терпеть не мог подобные проповеди, к тому же мне казалось, что руководству в лице Неффа, то есть нашему генеральному директору, глубоко начхать, кого и куда именно Гленн пошлет в командировку. Главное, чтобы материал в результате получился качественный. Моя статья обещала быть отличной. Гленн нес чушь и сам это прекрасно понимал.
