– Хорошо, – сказал я. – Тогда я возьму отпуск и слетаю в Чикаго за свой счет.
– После похорон ты уже использовал все, на что имел право по условиям контракта. Кроме того, ты не можешь болтаться по всей стране в качестве корреспондента «Роки-Маунтин ньюс», если у тебя не будет редакционного задания.
– А как насчет неоплачиваемого отпуска? Кто вчера говорил, что если мне необходима еще одна неделя, то это можно устроить?
– Я имел в виду время, чтобы прийти в себя, а не для того, чтобы мчаться через весь континент не пойми зачем. Кроме того, тебе известны правила. Я не смогу долго удерживать для тебя место. Если возьмешь отпуск за свой счет, то по окончании его может оказаться, что твое место криминального обозревателя уже занято кем-то другим.
Я хотел прекратить обсуждение на этой высокой ноте, но у меня не хватило смелости. Кроме того, я знал: для доступа к полицейским, научно-исследовательским, статистическим и прочим материалам необходимо, чтобы за моей спиной стояла газета. Без удостоверения представителя прессы я производил бы впечатление слегка спятившего родственника, на которого можно не обращать внимания.
– Для того чтобы оправдать твою поездку, Джек, мне нужно нечто большее, чем ты способен предъявить мне сейчас, – продолжил Гленн. – Газета не может оплачивать рыбалку на берегу Атлантики, нам нужны факты. Будь у тебя что-нибудь существенное, я, возможно, и разрешил бы тебе прокатиться в Чикаго. Что касается ФБР и этого НИИ, то данные вопросы ты определенно можешь решить по телефону. Если ничего не выйдет, то я попробую договориться со знакомым из вашингтонского пресс-бюро, чтобы он сходил туда вместо тебя.
– Но это мой брат погиб и это должна быть моя статья! Ты не можешь отдать ее никому другому.
Гленн поднял руку, успокаивая меня. Он и сам понимал, что его предложение несколько выходит за рамки журналистской этики.
– Тогда поработай пока с телефонами и приходи ко мне с чем-нибудь существенным.
– Ты соображаешь, что говоришь? Фактически ты сказал, что я никуда не поеду, пока не представлю тебе доказательств. Но ведь именно затем, чтобы добыть их, мне и нужна эта командировка!
Вернувшись на рабочее место, я открыл на компьютере новый файл и принялся заносить туда все, что мне было известно о смерти Терезы Лофтон и Шона. Все мельчайшие подробности из полицейских досье, которые только сумел припомнить. Телефон несколько раз принимался звонить, но я не брал трубку, а продолжал печатать. Если уж начинать, то с создания широкой информационной базы, которая со временем поможет мне оспорить выводы следствия. Гленн в конце концов заключил со мной сделку: если мне удастся убедить копов снова взяться за дело Шона, я поеду в Чикаго. Что касается визита в округ Колумбия, он предложил обсудить это позднее, но я знал: где Чикаго, там и Вашингтон.
Пока я печатал, посмертная фотография брата то и дело вставала перед моим мысленным взором. Это стерильное, лишенное всех признаков жизни лицо. Я поверил в невозможное, я почти предал Шона, и теперь мое ощущение вины стало еще острее. В машине был не манекен, а мой брат-близнец. В машине был я сам.
Глава 9
В конце концов мне удалось накропать четыре страницы отрывочных сведений, после чего я раздумывал над ними около часа. Мои умственные усилия вылились в шесть коротеньких строчек – вопросов, на которые нужно было найти ответы. Попутно я обнаружил одно любопытное обстоятельство: все зависит от точки зрения. Полиция, уверенная, в отличие от меня, в том, что произошло самоубийство, попросту не обратила внимания на некоторые детали. Хорошо зная Шона, копы решили, что дело Терезы Лофтон оказалось для него непосильным грузом. Люди, которые осматривали место происшествия и вели следствие, навидались за свою карьеру всякого, а потому думали, что понимают, почему мой брат решил наложить на себя руки; небось у них и самих мелькали порой подобные мысли. Главная ошибка копов заключалась в том, что они изначально не сомневались в суициде. Но стоило лишь пройтись по обстоятельствам смерти Шона скептическим оком, как мне сразу бросилось в глаза все, что пропустили они.
Итак, я сидел за рабочим столом и в задумчивости изучал свои записи. Вот какие моменты меня заинтересовали.
Пенна: его руки?
Сколько времени прошло потом?
Векслер, Скалари – машина?
Обогреватель?
Замок?
Рили: перчатки Шона?
Рили можно было позвонить прямо сейчас. Я набрал номер и, когда после шести гудков никто не подошел, собирался уже положить трубку на рычаг, но тут она наконец ответила.
– Рили? Это Джек. Как твои дела? Может быть, я выбрал неудачное время?
– А когда оно было удачным? – Голос ее звучал так, как будто она выпила.
– Хочешь, чтобы я заскочил? Могу прямо сейчас.
– Нет, Джек, не надо. Я в порядке. Просто у меня сегодня выдался тяжелый день. Грустный… один из многих. Никак не могу избавиться от тягостных мыслей.
– Я тоже думаю о Шоне, Рилси.
– Тогда почему тебя не было рядом с ним, когда он… Прости, я и сама не знаю, что несу.
Я некоторое время молчал.
– Трудно сказать, Рилси. Незадолго до этого мы вроде как поспорили, и я наговорил брату лишнего. А Шон… он тоже не остался в долгу. После той встречи мы некоторое время избегали друг друга. А потом… потом это произошло. Мы просто не успели восстановить наши отношения.
Мельком я подумал, что вот уже бог знает сколько времени я не называл невестку домашним прозвищем Рилси. Интересно, заметила она или нет?
– А из-за чего вы поспорили? Из-за той убитой девушки? Терезы Лофтон?
– Почему ты так думаешь? Шон тебе что-нибудь говорил?
– Нет, я просто предположила. Шон только о ней и думал, и мне показалось, что ты, возможно, тоже. Вот и все.
– Послушай, Рили, тебе лучше бы… Ты не должна зацикливаться на своем горе. Постарайся думать о чем-нибудь хорошем, отвлечься.
– Это будет нелегко.
Я чуть не раскололся и не сказал ей, что у меня есть нечто, что могло бы облегчить ее боль, но сдержался. Слишком рано.
– Я понимаю, Рили, и, поверь, мне очень жаль… Эх, если бы я только знал, как тебе помочь.
Мы долго молчали. На том конце провода не слышно было вообще никаких звуков. Ни музыки, ни включенного телевизора. Интересно, что Рили делает дома одна?
– Мне сегодня звонила мама. Это ты рассказала ей о том, что я собираюсь сделать?
– Да. Мне показалось, она имеет право знать.
Я замолчал, не находя слов, чтобы поддержать разговор.
– Так что ты хотел, Джек? – спросила наконец Рили, первой прервав затянувшуюся паузу.
– Хотел задать один вопрос. Возможно, он покажется тебе неуместным, но все-таки… Скажи, полицейские показывали тебе перчатки Шона? Или, может, они их не вернули?
– Перчатки?
– Да. Те, что он надел в тот день.
– Нет, я их не видела. Меня никто о них не спрашивал.
– А какие перчатки были у Шона?
– Кожаные. А почему тебя это интересует?
– Просто так. У меня тут возникли кое-какие идеи. Если это к чему-нибудь меня приведет, я расскажу тебе позже. Кстати, какого они были цвета? Черного?
– Да, черной кожи. Насколько я помню, внутри они были на меху.
Ее описание вполне соответствовало перчаткам, которые я видел на фотографиях с места происшествия. Однако это еще ничего не доказывало. Просто один из пунктов, которые следовало проверить. Звено в цепи.
Мы проговорили еще несколько минут, и я спросил, не хочет ли она развеяться и поужинать сегодня вечером, поскольку мне все равно нужно в Боулдер. Рили отказалась, и на этом мы расстались. Я беспокоился за нее и надеялся, что мой звонок – просто беседа с живым человеком – поможет ей немного приободриться и почувствовать себя не такой одинокой. В конце концов я решил, что в любом случае загляну к невестке, как только покончу с остальными делами.
Проезжая по улицам Боулдера, я поглядывал на тяжелые снеговые тучи, которые начинали скапливаться над плоскими вершинами Железной гряды. Мое детство прошло здесь, и я прекрасно знал, как мало времени может потребоваться облакам, чтобы спуститься вниз и засыпать городок снегом. Мне оставалось только надеяться, что в багажнике редакционного «темпо» найдется комплект цепей, хотя особо рассчитывать на это не приходилось.
У Медвежьего озера я сразу увидел Пенну: стоя возле дверей сторожки, он беседовал о чем-то с группой туристов-лыжников, которые, видно, решили покататься в парке. Ожидая, пока он освободится, я выбрался из машины и подошел к озеру. С берега я увидел несколько мест, где снег был расчищен до самого льда. Что-то потянуло меня туда, я сделал несколько осторожных шагов и, приблизившись к одному такому участку, посмотрел сквозь черно-синий лед, пытаясь представить толщу воды под ним. На сердце сразу стало тяжело. Двадцать два года назад моя сестра провалилась здесь под лед и утонула. Совсем недавно мой брат застрелился в своей машине всего в пятидесяти футах от береговой линии. Разглядывая толстый, неподатливый лед, я вспомнил, как где-то слышал, что якобы некоторые озерные рыбы, вмерзшие в лед зимой, по весне оттаивают и выбираются из своего холодного плена.
«Жаль, что люди так не могут, – подумал я. – Хотя не исключено, что это просто байки».
– А-а-а, это снова вы!
Я обернулся и увидел Пенну.
– Да, это я, добрый день. Ужасно неловко, что приходится вас беспокоить, но у меня появилось еще несколько вопросов.
– Ничего страшного. Я очень сожалею, что не смог ничего предпринять тогда. Ну, до того, как все случилось. Заметь я вашего брата раньше – когда он еще только подъехал, – я, наверное, понял бы, что ему нужна помощь. Не знаю… может быть, все и обошлось бы.
Мы медленно пошли к сторожке.
– Не представляю, что тут можно было сделать, – ответил я, чувствуя, что надо сказать хоть что-нибудь.
– Так что там у вас за вопросы?
Я достал из-за пазухи записную книжку.
– Скажите, когда вы подбежали к машине и заглянули внутрь, не обратили ли вы внимания на его руки? В каком они были положении?
Пенна некоторое время шагал молча, и мне показалось, что он пытается вызвать в памяти картину происшедшего.
– Знаете, – произнес он в конце концов, – вроде бы я посмотрел на его руки. Да, точно, потому что когда я увидел в машине лишь одного человека, то сразу подумал о самоубийстве. Именно поэтому я так уверен. Я искал взглядом оружие.
– Шон держал его в руке?
– Нет. Я увидел револьвер рядом на сиденье. Наверное, ваш брат уронил его.
– Вы не помните, он был в перчатках?
– Перчатки… перчатки… – пробормотал Пенна, словно пытаясь вызвать ответ из кладовых памяти. Потом он ненадолго замолчал. – Не знаю, – сказал он наконец. – Никак не могу восстановить всю картину. А что говорит полиция?
– Я хотел удостовериться, насколько вы помните такие детали.
– Извините, но я что-то никак не припомню.
– А если у полиции возникнет тот же вопрос, согласитесь ли вы на допрос под гипнозом? Может быть, хотя бы таким способом им удастся выяснить, как все было на самом деле.
– Под гипнозом? А разве копы проделывают такие штуки?
– Иногда. Когда дело особенно важное.
– Ну, если это так важно, то я, пожалуй, не буду против.
За разговором мы незаметно дошли до дверей сторожки. Я посмотрел на «темпо», припаркованный на том же самом месте, что и в прошлый раз. Там, где стояла машина Шона.
– Еще я хотел спросить вас о времени. В полицейском рапорте я прочел, что вы увидели автомобиль пострадавшего через пять секунд после того, как услышали выстрел. За пять секунд никто не успел бы незамеченным выбраться из машины и добежать до леса. Это верно?
– Совершенно верно. Если бы там кто-то был, я бы его увидел.
– А потом?
– Что – потом?
– Что вы предприняли после того, как подбежали к машине и увидели, что человек внутри мертв? В прошлый раз вы сказали мне, что вернулись на пост и сделали два телефонных звонка. Вы подтверждаете это?
– Да, я сперва набрал девять один один, а затем позвонил своему начальству.
– Следовательно, все это время вы не могли видеть, что происходит на площадке?
– Угу.
– Сколько времени это заняло?
Пенна сообразил, чего я от него добиваюсь.
– Но какое это имеет значение, раз ваш брат был в машине один?
– Я знаю, но попробуйте вспомнить. Сколько?
Сторож пожал плечами, как бы говоря: «Какого черта!», и снова надолго замолчал. Задумчиво шевеля губами, он вошел в хижину и сделал рукой движение, словно берясь за телефонную трубку.
– До Службы спасения я дозвонился сразу. Да и поговорили мы быстро. Там записали только мое имя и должность – вот, собственно, и все. Потом я позвонил в нашу головную контору и спросил Дуга Пакина, это мой непосредственный начальник. Меня моментально соединили, потому что я сказал, что дело срочное. Когда я доложил о происшествии, босс велел мне присматривать за машиной, пока не прибудет полиция. Вот и все. После этого я снова вышел наружу.
Обдумав его слова, я прикинул, что «шевроле» Шона оставался без надзора как минимум секунд тридцать.
– Хочу уточнить насчет машины… В первый раз, когда вы выбежали, услышав выстрел, вы пробовали открыть все дверцы?
