Стивен Холмс "Свет, обманувший надежды"

grade 3,7 - Рейтинг книги по мнению 10+ читателей Рунета

Эпоха великих перемен, которая, как считалось, наступила после краха коммунизма и «конца истории», стала временем не реальной трансформации государств по западной модели, а имитации, часто – весьма поверхностной. Но притворство рано или поздно приводит к обратной реакции. Через три десятилетия игры по западным правилам многим «ученикам» надоело терпеть моральное превосходство «учителей» – тем более что сами страны Запада оказались далеки от идеала, что показали многочисленные случаи коррупции, военных преступлений, пренебрежения правами человека и ограничения свободы слова. Иван Крастев и Стивен Холмс анализируют политику стран Восточной Европы, а также России, США и Китая. Россия, по мнению авторов, со временем перешла от имитации западного общественно-политического устройства к пародии на американский внешнеполитический авантюризм. В США Трамп активно разрушает представление об американской исключительности и миссионерской внешней политике, так как считает, что такая идеология сдерживает экономическое развитие страны. Китай же вообще предлагает общество без идеологии и моральных ориентиров – и многим странам такая модель оказывается близка. Крастев и Холмс не дают рецепта новой идеологической платформы для всего мира, но объясняют, в чем причина роста национализма и авторитаризма во многих странах.

date_range Год издания :

foundation Издательство :Альпина Диджитал

person Автор :

workspaces ISBN :978-5-9614-3790-4

child_care Возрастное ограничение : 16

update Дата обновления : 14.06.2023

Свет, обманувший надежды
Стивен Холмс

Иван Крастев

Эпоха великих перемен, которая, как считалось, наступила после краха коммунизма и «конца истории», стала временем не реальной трансформации государств по западной модели, а имитации, часто – весьма поверхностной. Но притворство рано или поздно приводит к обратной реакции. Через три десятилетия игры по западным правилам многим «ученикам» надоело терпеть моральное превосходство «учителей» – тем более что сами страны Запада оказались далеки от идеала, что показали многочисленные случаи коррупции, военных преступлений, пренебрежения правами человека и ограничения свободы слова.

Иван Крастев и Стивен Холмс анализируют политику стран Восточной Европы, а также России, США и Китая. Россия, по мнению авторов, со временем перешла от имитации западного общественно-политического устройства к пародии на американский внешнеполитический авантюризм. В США Трамп активно разрушает представление об американской исключительности и миссионерской внешней политике, так как считает, что такая идеология сдерживает экономическое развитие страны. Китай же вообще предлагает общество без идеологии и моральных ориентиров – и многим странам такая модель оказывается близка.

Крастев и Холмс не дают рецепта новой идеологической платформы для всего мира, но объясняют, в чем причина роста национализма и авторитаризма во многих странах.




Иван Крастев, Стивен Холмс

Свет, обманувший надежды

Почему Запад проигрывает борьбу за демократию

Переводчик Александр Соловьев, заместитель главного редактора журнала «Россия в глобальной политике»

Редактор Ольга Бараш

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректоры А. Кондратова, О. Улантикова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Арт-директор Ю. Буга

© Ivan Krastev and Stephen Holmes, 2019

International Rights Management: Susanna Lea Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

?

Предисловие к русскому изданию

Шрек навсегда, или Бесконечная история

Авторы книг, которые в наше богатое сюрпризами время отваживаются на анализ и особенно прогноз социально-политических событий, изрядно рискуют. Процесс написания и издания занимает, как правило, не меньше года, и доставленный из типографии том имеет шанс попасть пальцем прямиком в небо. Примеров тому немало, особенно если авторами руководит не желание понять, что происходит, а стремление доказать некую идеологическую правоту, сагитировать читателя. Тем ценнее, когда события, имевшие место уже после выхода книги, подтверждают точность анализа, а сама она становится объяснением, «что это было».

«Свет, обманувший надежды» Ивана Крастева и Стивена Холмса вышел на английском языке в конце 2019 г., к тридцатилетию событий, обозначивших переломный момент в мировой политике. Падение Берлинской стены как символ краха коммунистической идеологии, а затем и ее главного носителя – СССР – воспринималось как начало «нашей эры». То есть период, когда человечество перевернуло сумрачные страницы ХХ столетия и вышло на торную дорогу в направлении «конца истории». Авторы – два сомневающихся интеллектуала из Европы и США – задались целью понять, почему ослепительный фейерверк энтузиазма и оптимизма относительно будущего, расцветивший политический небосклон на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого века, превратился три десятилетия спустя в кучку тускло догорающих петард. И как получилось, что великая либеральная трансформация, начатая тогда, обернулась масштабной имитацией «лучших практик». Почему она стала в большинстве случаев поверхностным подражанием, которое не только не привело к успеху эпигонов, но и толкнуло на опасный путь сами образцы.

«Сразу после 1989 г. распространение демократии по всему миру мыслилось как версия сказки о Спящей красавице, в которой прекрасному Принцу свободы оставалось только убить Дракона тирании и поцеловать принцессу, чтобы пробудить спящее либеральное большинство», – иронизируют авторы, называя поцелуй горьким, а пробудившуюся красавицу мало похожей на воображаемый идеал. Развивая метафору, можно заметить, что история на деле воспроизвела не оригинальный сюжет Шарля Перро, а популярные в начале века фильмы о сказочном персонаже по имени Шрек. Принцессу вместо прекрасного Принца спас и очаровал малоэстетичный завсегдатай болота, а сама она оказалась в итоге не изящной девушкой, а великаншей-людоедкой, хоть и обаятельной.

Чары окончательно рассеялись через несколько месяцев после выхода книги. Пандемия COVID-19, в считаные недели охватившая весь мир весной 2020 г., будет иметь разные последствия, но главное – в одночасье осыпалась мишура имитации, генезис которой описывали авторы. Универсализм, тот самый, что, по логике либеральной глобализации, должен был преобразить человечество к лучшему, растворился в момент, когда под угрозой (неважно – реальной или воспринимаемой как реальная) оказались безопасность и жизнь граждан конкретных стран. Тут же выяснилось, что жители любого государства могут полагаться только на него, а всякое правительство – только на себя и на собственное население. Космополитизм как образ мысли и действий, пренебрегающий границами, уперся в непреодолимые барьеры отнюдь не политической природы. А эффективность ответа на распространение инфекции не связана с социально-политической формацией, зато напрямую зависит от культуры и традиций каждого общества. Иными словами, создалась ситуация, ответ на которую невозможно сымитировать. Его нужно давать, исходя из реальности, существующей сейчас и здесь.

Забегая вперед, процитирую следующую книжку Ивана Крастева, написанную в период всеобщих карантинов и ставшую развитием этой: «Призыв “оставаться дома” подталкивает людей к тому, чтобы определять свой дом не только в прагматическом смысле – как лучшее место для жизни и работы, но и в метафизическом. Дом – это место, где мы больше всего хотим находиться в период опасности…»

Основная мысль Крастева и Холмса следующая: предполагалось, что после краха коммунизма и «конца истории» мир за пределами классического Запада будет перенимать принципы успешно действующей там либеральной демократии, так что «всесильная, потому что верная» модель скоро завоюет планету. Заодно и решая наиболее острые проблемы. На деле, однако, происходила мимикрия, которая не столько преображала переходные общества, сколько заставляла притворяться послушными учениками. Ну а притворство рано или поздно приводит к обратной реакции, что и наблюдается в Восточной Европе, причем в наибольшей степени у таких флагманов реформ, как Польша или Венгрия. «Имитационный либерализм, неизбежно ущербный и искаженный, заставил многих ранних энтузиастов демократизации ощущать себя культурными самозванцами, притворщиками. Этот психологический кризис, в свою очередь, стимулировал легко политизируемую тягу к утраченной “подлинности”».

Россия, которой в книге посвящен отдельный раздел, случай, по версии авторов, более сложный. На раннем этапе после распада СССР руководство страны и новые элиты стремились влиться в восточноевропейский тренд. Но быстро выяснилось, что в эту матрицу Россия не вписывается. Краткий период имитации по-восточноевропейски закончился острым разочарованием, породившим другое качество подражания: Россия «перешла от имитации внутреннего западного общественно-политического устройства к пародии на американский внешнеполитический авантюризм».

«Отзеркаливание предусматривает ироничную и агрессивную имитацию целей и поведения соперника, – полагают авторы. – Задача его в том, чтобы сорвать либеральную маску с Запада и показать, что Соединенные Штаты тоже, вопреки тщательно выработанному имиджу, играют на международной арене по “закону джунглей”… После 2012 г. российские лидеры пришли к выводу, что главной слабостью политики их страны после окончания холодной войны было то, что они имитировали не реальный Запад… Так что теперь они стали одержимы идеей имитации реального западного лицемерия. Если раньше Россия больше всего беспокоилась относительно собственной уязвимости, то сейчас она обнаружила уязвимость Запада и мобилизовала все свои ресурсы, чтобы обнажить ее перед всем миром».

Оставим читателям судить, насколько они согласны с авторами, которые, кажется, уверены, что российское политическое поведение а) подчиняется надежному управлению, б) целенаправленно, продуманно и даже интеллектуально изящно, в) полностью зациклено на психологически запутанных отношениях с Западом. Живущие в России и хотя бы немного представляющие, как на практике функционируют здесь государство и общество, сочтут первые два пункта незаслуженным комплиментом. Третье предположение, впрочем, достойно рассмотрения.

Крастев и Холмс преувеличивают одержимость Кремля и его злонамеренность, списывая, как сейчас принято в США и ЕС, на Москву гораздо больше западных неприятностей, чем она в состоянии доставить (даже во время пандемии продолжают звучать обвинения в том, как именно Россия старается разрушить Запад). Справедливо, однако, что с момента распада СССР ее внешнеполитическое поведение в огромной степени определялось тем, что делали на международной арене другие ведущие игроки. А также реакцией на собственной положение, в котором Россия оказалась после внезапного коллапса советской сверхдержавы.

Крастев и Холмс отмечают важнейшее обстоятельство, которое обычно игнорируют западные комментаторы: «Падение Берлинской стены показало, что обрушение экономических систем и ожиданий убивает людей так же неумолимо, как и “горячая” война. Социально-экономические показатели России последнего десятилетия ХХ века напоминают показатели страны, только что проигравшей войну». Это к вопросу о том, почему было странно ожидать от русских их собственной арии в хоре ликования по поводу крушения тоталитаризма. «Русские отказались признать историю 1989–1991 гг., служившую в их глазах своекорыстному самовозвеличиванию Запада, совместной победой, в которой не было проигравших… По их мнению, Запад просил их праздновать чудесное “освобождение” России от цепей советской власти как раз тогда, когда вокруг них рушилась их страна. Эта либеральная пантомима продолжалась в течение нескольких лет на полном серьезе».

Хотя значительная часть книги так или иначе посвящена переходным странам, ее главный герой – сообщество развитых либерально-демократических государств с рыночной экономикой, которое одержало сокрушительную и, казалось, необратимую победу в холодной войне. Крастев и Холмс фактически пишут о высокомерном ослеплении, которое заставило поверить в собственную политико-экономическую непогрешимость, погрузиться в самолюбование. Запад обратился к миру с идеей «нормальности», то есть набора критериев, которому должны соответствовать государства, если не хотят оказаться с «неправильной» стороны истории в категории «изгоев» (реальная политическая терминология конца ХХ – начала XXI века).

Месть этой самой «истории» оказалась коварной, поскольку бумеранг прилетел назад не от тех, кого не слишком успешно пытались обратить в истинную либеральную веру, а из недр самих западных обществ. Рубиконом стал 2016 г., когда избиратели Великобритании и Соединенных Штатов, двух образцово либеральных держав, проголосовали за противников безграничного космополитизма. «Перемены, которые вызвал Трамп, будет трудно обратить вспять, потому что они коренятся не в низкопробном и попирающем закон поведении одиночки, а в глобальном восстании против того, что широко воспринимается как либеральный имитационный императив». Кстати, в этом контексте авторы предлагают воспринимать и президента России, превратившегося в жупел на Западе: «Действия Путина… гораздо проще понять, признав их частью общемирового сопротивления безудержному, открытому для бизнеса, но недостаточно управляемому процессу глобализации, разворачивающемуся в XXI веке…»

Завершающий раздел посвящен Китаю. «Подъем Китая знаменует конец эпохи имитаций. В отличие от Запада, Китай расширяет свое глобальное влияние, не стремясь трансформировать общества, над которыми он пытается господствовать. Китай не интересует структура других правительств и даже то, какая фракция их контролирует. Его интересует только готовность таких правительств подстраиваться под китайские интересы и вести дела с Китаем на выгодных условиях». Финал книги звучит совсем пророчески на фоне американо-китайской конфронтации, резко обостряющейся с момента начала пандемии и явно переходящей на новый уровень. «Этот конфликт может оказаться взрывоопасно эмоциональным, а не холодно-рациональным с обеих сторон. Но он не будет идеологическим. Вместо этого будет вестись ожесточенная борьба за торговые преференции, инвестиции, курсы валют и технологии, а также за международный престиж и влияние».

Замечание точное. Оно заставляет вспомнить не о холодной войне, весьма упорядоченной в том числе и благодаря ее ярко выраженной идеологической составляющей, а о кануне Первой мировой, убедительно описанном Лениным в «Империализме как высшей стадии капитализма». Тогда тоже сражались не за идеи, но борьба за рынки в сочетании со всплеском шовинизма привели в бездну. Холодная война с ее вечным балансированием на грани, которую категорически нельзя перейти, была на самом деле ответом на катастрофы первой половины ХХ века. Она оставила в наследство систему институтов, которые в лучшие свои годы помогали поддерживать мир и обуздывать наиболее хищнические инстинкты, да и до сих пор еще из последних сил выполняют эту функцию.

«Эпоха имитаций была естественным продолжением холодной войны. Она сохраняла свойственный эпохе Просвещения пиетет перед человечностью, общей для всех», – пишут Иван Крастев и Стивен Холмс. Дальнейшее покрыто туманом. «Мы можем бесконечно оплакивать ушедшее глобальное доминирование либерального миропорядка – или можем отпраздновать возвращение в мир политических альтернатив, понимая, что “пристыженный” либерализм, оправившись от стремления к глобальной гегемонии, остается самой подходящей для XXI века политической идеей».

Последний (до сего времени) из фильмов про Шрека повествует как раз о том, как некогда устрашающему монстру-огру, раздобревшему от мирной, благополучной, но монотонной жизни в семье, захотелось альтернатив. Вспомнилось лихое и развеселое время, когда все от него шарахались, а он делал что хотел и не забивал себе голову условностями. Подвернувшийся злой маг-неудачник отправляет его в параллельное измерение, где Шрек припадает к истокам. Но, насладившись сперва свободой, он обнаруживает, что оказался в мире тиранического беспредела, где в чести только хитрость, обман и грубая сила. Герой понимает, что потерял, и ценой невероятного напряжения чудом вырывается обратно в ставшую вдруг такой родной «скуку».

В сказках, особенно голливудских, чаще всего счастливый финал. В истории бывает по-разному.

    Федор Лукьянов,
    главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Предисловие

Имитация и ресентимент[1 - Ресентимент (фр. ressentiment) – термин, введенный в философский обиход Ф. Ницше и означающий чувство враждебности к тому, что субъект считает причиной своих неудач («врагу»), бессильную зависть. – Прим. ред.]

Мы все рождаемся оригиналами, почему же многие умирают копиями?

    ЭДВАРД ЮНГ

Еще вчера будущее казалось светлее. Мы уже привыкли верить, что 1989 г. отделил «прошлое от будущего почти так же отчетливо, как Берлинская стена – Восток от Запада»[2 - Robert Cooper, ‘The Meaning of 1989’, The Prospect (20 December 1999).]. Нам было «трудно представить себе мир, который радикально лучше нашего собственного, или будущее, не являющееся по сути демократическим и капиталистическим»[3 - Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. – М.: АСТ, 2015, с. 90–91.]. Но сегодня мы мыслим по-другому. Большинству из нас сейчас трудно представить себе будущее, которое остается стабильно демократическим и либеральным – даже на Западе.

После окончания холодной войны надежды на глобальное распространение либеральной капиталистической демократии были огромны[4 - Larry Diamond and Marc F. Plattner (eds.), The Global Resurgence of Democracy (John Hopkins University Press, 1996); Timothy Garton Ash, Free World: America, Europe, and the Surprising Future of the West (Random House, 2004).]. Казалось, на геополитической сцене вот-вот разыграется спектакль наподобие «Пигмалиона» Бернарда Шоу – оптимистической нравоучительной пьесы о том, как профессор фонетики за короткий срок научил бедную цветочницу говорить как королева и непринужденно вести себя в приличном обществе.

Преждевременно отпраздновав интеграцию Востока в Запад, увлеченные зрители в конце концов осознали, что разыгрывающийся перед ними спектакль идет не по сценарию[5 - Larry Diamond and Marc F. Plattner (eds.), Democracy in Decline? (John Hopkins University Press, 2015); Larry Diamond, Marc F. Plattner and Christopher Walker (eds.), Authoritarianism Goes Global: The Challenge to Democracy (John Hopkins University Press, 2016).]. Вместо «Пигмалиона» мир увидел инсценировку «Франкенштейна» Мэри Шелли – тоже поучительного, но мрачного романа об ученом, решившем поиграть в Бога и создавшем гуманоидное существо из кусков мертвых тел. Ущербный монстр чувствовал себя обреченным на одиночество, неприятие и отторжение. Завидуя недостижимому счастью своего создателя, чудовище в ярости обрушилось на его друзей и семью и уничтожило весь его мир. Результатом неудачного эксперимента по искусственному воспроизводству человека стали лишь муки совести и разочарование.

Эта книга расскажет о том, как либерализм оказался жертвой собственной триумфально провозглашенной победы в холодной войне. На первый взгляд, фатальной стала череда дестабилизирующих политических событий: атака на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г., вторая война в Ираке, финансовый кризис 2008 г., аннексия Крыма Россией и ее вторжение на восток Украины, полное бессилие Запада остановить сползание Сирии в гуманитарную катастрофу, миграционный кризис в Европе в 2015 г., Брекзит и избрание Дональда Трампа президентом США. Последние отблески торжества либеральной демократии после холодной войны померкли на фоне китайского экономического чуда, организованного политическим руководством, которое ни в коем случае не было ни либеральным, ни демократическим. Попытки спасти доброе имя либеральной демократии, выпятив ее достоинства в сравнении с незападными автократиями, были перечеркнуты безответственными нарушениями либеральных норм на самом Западе – таких, например, как пытки заключенных и очевидные сбои в работе демократических институтов. Недаром сегодня либеральных исследователей больше всего занимает вопрос, как происходит атрофия и угасание демократий[6 - David Runciman, How Democracy Ends (Basic Books, 2018); Steven Levitsky and Daniel Ziblatt, How Democracies Die (Crown, 2018).].

Да и сам идеал «открытого общества» как-то потускнел[7 - Michael Ignatieff (ed.), Rethinking Open Society: New Adversaries and New Opportunities (Central European University Press, 2018).]. Для многих разочарованных граждан открытость сегодня вызывает скорее тревогу, чем надежду. Когда рухнула Берлинская стена, в мире оставалось всего 16 подобных сооружений. Сегодня построены или строятся 65 укрепленных пограничных периметров. В исследовании «Границы, заборы и стены» (Borders, Fences and Walls. State of Insecurity?) эксперт из Квебекского университета Элизабет Валле отмечает, что почти треть государств воздвигает вдоль своих границ заграждения[8 - Elisabeth Vallet, Borders, Fences and Walls (Routledge, 2018).]. Три десятилетия после 1989 г. прошли «от стены до стены»: краткий период утопических фантазий о мире без границ, начавшийся с эпохального разрушения Берлинской стены, завершился приступом глобального помешательства на увитых колючей проволокой бетонных надолбах, воплощающих экзистенциальные (правда, зачастую воображаемые) страхи.

Большинство европейцев и американцев теперь считает, что их детям суждено прожить менее полноценную и благополучную жизнь, чем та, что выпала им самим[9 - David Leonhardt, ‘The American Dream, Quantified at Last’, The New York Times (8 December 2016).]. Общество почти разуверилось в демократии, старые политические партии распадаются или вытесняются аморфными движениями и популистскими вождями, что ставит под вопрос готовность организованных политических сил бороться за выживание демократии в кризисный период[10 - Yascha Mounk, The People vs. Democracy: Why Our Freedom Is in Danger and How to Save It (Harvard University Press, 2018).]. Избирателей в Европе и Америке, напуганных призраком масштабной миграции, все сильнее привлекают ксенофобская риторика, авторитарные лидеры и надежно защищенные границы. Они уже не верят, что историю XXI века украсят либеральные идеи, исходящие от Запада: они боятся, что ей навредят миллионы людей, стремящихся на Запад[11 - Stephen Smith, The Scramble for Europe: Young Africa on its Way to the Old Continent (Polity, 2019); Крастев И. После Европы. – М.: Дело, 2018. Ссылка оригинала – Ivan Krastev, After Europe (University of Pennsylvania Press, 2017).]. Права человека, некогда превозносимые как заслон против тирании, ныне все чаще видятся помехой в борьбе демократий с терроризмом. Либерализм настолько разуверился в себе самом, что стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе пришествие», написанное в 1919 г., после одного из самых кровопролитных конфликтов в истории человечества, в 2016 г. стало у политических обозревателей практически обязательным рефреном[12 - Michiko Kakutani, The Death of Truth: Notes on Falsehood in the Age of Trump (Tim Duggan Books, 2018), p. 26.]. Век спустя строки Йейтса: «Всё рушится, основа расшаталась, // Мир захлестнули волны беззаконья»[13 - Перевод Г. Кружкова. – Прим. пер.] – отражают самые дурные предчувствия защитников либеральной демократии по всему миру.

Бен Родс, помощник и близкий друг Барака Обамы, в мемуарах «Мир как он есть» (The World as It Is: A Memoir of the Obama White House) отмечал, что покидающего Белый дом президента больше всего волновал вопрос: «Что, если мы ошиблись?»[14 - Ben Rhodes, The World as It Is: A Memoir of the Obama White House (Random House, 2018).] Он не спрашивал себя «Что пошло не так?» или «Кто действовал неверно?». Не был для него актуален вопрос Хиллари Клинтон: «Что случилось?»[15 - Название книги Хиллари Клинтон (What Happened?), вышедшей в 2017 г. – Прим. пер.] Обаму тревожило другое: «Что, если мы ошиблись?» Что, если либералы неверно интерпретировали суть периода, наступившего после холодной войны? «Что, если мы ошиблись?» – верный вопрос, и наша книга попытается дать на него ответ.

Для нас обоих это еще и глубоко личный вопрос. Старший из нас, американец, родился через год после начала холодной войны и, будучи старшеклассником, узнал, что только что построенная Берлинская стена является воплощением нетерпимости и тирании. Второй, болгарин, родился по другую сторону границы между Востоком и Западом через четыре года после появления стены и рос в убеждении, что путь к политической и личной свободе лежит через разрушение стен.

Мы происходим из разных миров, но годами жили в тени Берлинской стены. Ее эффектное разрушение, попавшее во все телепрограммы, стало определяющим моментом наших политических и интеллектуальных биографий. Наше политическое мышление сформировали сначала стена, а потом – ее отсутствие. И мы тоже верили, что окончание холодной войны станет началом эпохи либерализма и демократии.

Эта книга – наша попытка понять не только то, почему мы с такой готовностью в свое время принимали эту веру, но и то, как осмысливать мир, который вновь захлестнули волны антилиберального и антидемократического «беззакония».

Ощущение конца

Тридцать лет назад, в 1989 г., сотрудник Госдепартамента США Фрэнсис Фукуяма точно уловил атмосферу того времени. За несколько месяцев до того, как немцы начали отплясывать на развалинах Берлинской стены под аккомпанемент разрушавших ее кувалд, он провозгласил, что холодная война, по сути, закончилась. Неоспоримую победу либерализма над коммунизмом закрепило десятилетие экономических и политических реформ, инициированных Дэн Сяопином в Китае и Михаилом Горбачевым в Советском Союзе. Уничтожение марксистско-ленинской альтернативы либеральной демократии, как утверждал Фукуяма, говорило о полном исчезновении жизнеспособных системных альтернатив западному либерализму. Коммунизм, который марксисты считали кульминацией мировой «Истории» в гегелевском смысле, неожиданно девальвировался в «такую вот историю», незначительную и преходящую, в нечто, оставшееся в прошлом и достойное лишь забвения. В этих условиях «завершением идеологической эволюции человечества» становилась «западная либеральная демократия». Теперь, когда «фашизма и коммунизма не существует», остался лишь один режим, доживший до конца ХХ века неизменным, – либеральная демократия. Поскольку «теоретическая истинность самих идеалов и принципов» либерально-демократического государства «абсолютна и улучшить их нельзя», перед либеральными реформаторами стояла только одна задача – «распространить эти принципы пространственно», «поднимая провинцию до уровня форпостов цивилизации». Фукуяма утверждал, что либерализм в конечном итоге одержит победу во всем мире. Но главная его идея заключалась в том, что теперь невозможно появление идеологии, «провозглашающей себя более передовой, чем либерализм»[16 - Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 134–135, 144, 138–139, 136, 145; Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. – М.: АСТ, 2007. С. 89.].

Как признание капиталистической демократии завершающим этапом политического развития человечества должно было воплощаться на практике? Фукуяма отвечал уклончиво. Но его выкладки однозначно предполагали, что западная либеральная демократия – единственный жизнеспособный идеал, к которому должны стремиться все приверженцы преобразований. Утверждая, что последний «маяк нелиберальных сил» погасили китайские и советские реформаторы, он имел в виду, что отныне путь человечества в будущее освещает только либеральный маяк Америки[17 - Francis Fukuyama, ‘The End of History?’, National Interest (Summer 1989), p. 12 (абзац отсутствует в русском переводе статьи. – Прим. пер.).].

Уверенное декларирование того, что никакой привлекательной альтернативы западной модели не существует, объясняет, почему тезис Фукуямы тогда настолько пришелся ко двору в себялюбивой Америке и показался настолько самоочевидным диссидентам и реформаторам по ту сторону «железного занавеса»[18 - Положение о том, что либерализм американского типа является завершающим этапом истории, не было откровением для большинства американцев, но таковым его восприняли не только диссиденты, но и обычные люди, выросшие за «железным занавесом». Это было связано с тем, что Фукуяма объяснял поражение ленинизма и коммунистических режимов языком гегелевско-марксистской диалектики. Многие бывшие коммунисты, выросшие и воспитанные на идее о том, что история имеет предопределенное направление и счастливый конец, при виде надписей на руинах Берлинской стены концептуально и эмоционально были готовы принять фукуямовское истолкование происходящего.]. За год до этого, в 1988-м, несколько самых яростных сторонников демократического плюрализма в СССР издали сборник статей под заголовком «Иного не дано»[19 - Иного не дано / Ред. Ю. Афанасьев. – М.: Прогресс, 1988.]. Настольная книга советских прогрессистов тоже утверждала, что внятной альтернативы западной капиталистической демократии не существует.

Мы бы сказали, что 1989 г. ознаменовал начало тридцатилетней эпохи имитаций. При однополярном миропорядке, в котором доминировал Запад, либерализм казался незыблемой величиной в сфере нравственных идеалов. Это идейное превосходство, в свою очередь, придало западным институциональным формам такую нормативную легитимность, что их копирование представлялось обязательным для всех, кто был на это способен. Однако после того, как первоначальные надежды на успешный экспорт западной политэкономической модели начали рушиться, мир постепенно начал испытывать отвращение к политике имитации. Откат к антилиберализму стал, похоже, неизбежным ответом мироустройству, не предусматривавшему политических и идеологических альтернатив. Именно их исчезновение, а не тяга к авторитарному прошлому или историческая враждебность к либерализму, лучше всего объясняет нынешние антизападные настроения в посткоммунистических обществах[20 - «Объяснять» текущие региональные политические тенденции тем, что они, дескать, напоминают политические модели прошлого, как делают многие исследователи посткоммунистического антилиберализма, означает подменять причинную обусловленность аналогией.]. Убежденность в том, что «иного не дано», сама по себе подняла в Центральной и Восточной Европе волну популистской ксенофобии и реакционного почвенничества, захлестнувшую сегодня и большую часть мира. Отсутствие адекватных альтернатив либеральной демократии стало стимулом для резкого недовольства, потому что – на самом базовом уровне – «людям нужен выбор или хотя бы его иллюзия»[21 - «В 2008 г. специалист по поведенческой экономике из Массачусетского технологического института Дэн Ариели провел эксперимент: участники играли в компьютерную игру, в которой на экране появлялись три двери и каждая из них при клике на нее выдавала некоторую сумму денег. Разумной стратегией было бы определить дверь, за которой “хранилась” самая большая сумма, и кликать только на нее до самого конца игры, но как только двери, которыми участники игры пренебрегали, начинали уменьшаться в размерах, – а в конечном счете исчезать, – те принимались лихорадочно кликать по ним, впустую тратя свои попытки на то, чтобы сохранить доступ и к менее выгодным вариантам. Это глупо, но мы ничего не можем с этим поделать. Людям нужен выбор – или хотя бы его иллюзия. Джордж Элиот (псевдоним английской писательницы XIX века Мэри Энн Эванс. – Прим. пер.) как-то сказала, что выбор – это “сильнейший принцип роста”. Как же нам расти, если мы не можем выбирать?» – Yo Zushi, ‘Exploring Memory in the Graphic Novel’, New Statesman (6 February 2019).].

Популисты выступают не против конкретного (либерального) политического устройства, а против замены коммунистического догматизма либеральным. Посыл левых и правых протестных движений фактически состоит в том, что бескомпромиссность тут неуместна. Они требуют признавать различия и уважать самобытные особенности.

Разумеется, свести причины одновременного появления в 2010-е гг. авторитарных антилиберальных течений в разных странах к действию одного-единственного фактора нельзя. Однако решающую роль, как мы полагаем, сыграло недовольство «канонизацией» либеральной демократии и политикой имитации в целом – и не только в Центральной Европе, но и в России, и в Соединенных Штатах. Для начала обратимся к свидетельствам двух самых ярких критиков либерализма в Центральной Европе. Польского философа, консерватора, члена Европарламента Рышарда Легутко раздражает «безальтернативность либеральной демократии», ставшей «единственным признанным путем и методом организации коллективной жизни», и то, что «либералы и либеральные демократы заставили замолчать и маргинализировали практически любые альтернативы и все нелиберальные концепции политического устройства»[22 - Ryszard Legutko, The Demon in Democracy: Totalitarian Temptations in Free Societies (Encounter Books, 2018), pp. 63, 20, 80.]. Ему вторит известный венгерский историк Мария Шмидт, главный идеолог-интеллектуал Виктора Орбана: «Мы не хотим копировать то, что делают немцы или французы. Мы хотим жить своей жизнью»[23 - Цит. по: Philip Oltermann, ‘Can Europe’s New Xenophobes Reshape the Continent?’, The Guardian (3 February 2018).]. Оба заявления демонстрируют, что упрямое нежелание принимать «полное исчезновение жизнеспособных системных альтернатив западному либерализму» помогло превратить породившую подражания мягкую силу Запада в слабость и уязвимость, лишив ее мощи и авторитета.

Отказ преклоняться перед либеральным Западом стал основой антилиберальной контрреволюции в посткоммунистическом мире и за его пределами. Такую реакцию нельзя просто игнорировать, прикрываясь банальностями о том, что «валить все на Запад» – дешевый трюк незападных лидеров, пытающихся уйти от ответственности за собственную провальную политику. История гораздо сложнее и глубже. Помимо всего прочего, это история того, как ради гегемонии либерализм отказался от плюрализма.

Слова и необходимость

Определяющим политическим противостоянием холодной войны был раскол между коммунистами и демократами. Мир делился на тоталитарный Восток и свободный Запад, а общества, находившиеся на периферии основного конфликта, имели право выбирать ту или иную сторону – или хотя бы верить в то, что такой выбор у них есть. После падения Берлинской стены расклад изменился. С этого момента определяющей стала граница на геополитическом пространстве между имитируемыми и имитаторами, между устоявшимися демократиями и странами, переживающими процесс перехода к демократии. Отношения Востока и Запада из противостояния двух враждебных систем в годы холодной войны превратились в вымученное взаимодействие между образцами и подражателями в рамках единой однополярной системы.

Попытки бывших коммунистических стран походить на Запад после 1989 г. называли по-разному – «американизация», «европеизация», «демократизация», «либерализация», «расширение», «интеграция», «гармонизация», «глобализация» и так далее, но речь в любом случае шла о модернизации через имитацию и интеграции через ассимиляцию. По мнению популистов из Центральной Европы, после краха коммунистических режимов либеральная демократия стала новой непреложной догмой. Они постоянно жалуются, что подражание ценностям, подходам, институтам и практикам Запада превратилось в императив. Упомянутый выше польский философ так высмеивал образ мыслей своих соотечественников после 1989 г.: «В копировании и имитации [оказалась заключена] глубочайшая мудрость. Чем больше мы копировали и имитировали, тем больше были довольны собой. Институты, образование, нравы, право, СМИ, язык – практически все вдруг оказалось несовершенной копией оригиналов, которые опережали нас на пути к прогрессу»[24 - Legutko, The Demon in Democracy, p. 41.].

После 1989 г. сложная асимметрия между морально передовыми и морально отстающими – то есть между имитируемыми и имитирующими – стала определяющим и болезненным аспектом отношений Востока и Запада.

После падения Берлинской стены всестороннее подражание Западу повсеместно считалось наиболее эффективным способом перехода от недемократического общества к демократическому. Эта посылка сегодня стала предметом яростной критики со стороны популистов – во многом в силу заложенной в ней моральной асимметрии.

Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом