– Последние несколько месяцев я почти не бывал в Англии. Вашей милости не следует думать, будто я здесь как-то замешан.
– Мне лучше известно, что мне следует думать. Так больше вам сказать нечего? Кроме того, что вы не способны приглядеть за собственными детьми?
Сэр Томас усмехается и разводит руками, намереваясь отпустить замечание про нынешнюю молодежь, но кардинал не дает ему открыть рот. Кардинал подозревает – и высказывает свои подозрения вслух, – что юной особе не по душе скудная обстановка Килкенни и не по нраву редкие увеселения, доступные в тех краях, если раз в сезон отправиться по ужасной дороге в Дублин.
– Кто это? – спрашивает Болейн. – Там, в углу?
Кардинал отмахивается:
– Один из моих стряпчих.
– Пусть уйдет.
Кардинал вздыхает.
– Он записывает наш разговор?
– Томас, вы записываете? – спрашивает кардинал. – Если да, то перестаньте, пожалуйста.
Половину мужчин в Англии зовут Томасами. Позже Болейн не сумеет вспомнить наверняка, действительно ли это был он.
– Послушайте, милорд… – Дипломат использует весь богатейший диапазон своего голоса, сейчас регистр – прямодушие, улыбка словно говорит: ну же, Вулси, мы оба с вами люди взрослые, светские, нам ни к чему друг перед другом притворяться. – Они молоды. – Движение руки, долженствующее подчеркнуть искренность. – Молодому человеку она приглянулась. Ничего удивительного. Мне пришлось с ней поговорить. Она все поняла. Она знает свое место.
– Вот и хорошо, – говорит кардинал, – потому что ее место внизу. Я о родовитости, а не о том, что бывает теплой ночью на сеновале.
– Молодой человек не принял отказа. Его хотят женить на Мэри Тэлбот, но… – Болейн сопровождает свои слова беспечным смешком, – молодой человек не хочет. Молодой человек считает, что вправе сам выбрать себе жену…
– Выбрать жену! – взрывается кардинал. – В жизни не слышал ничего подобного! Он что, пастух или землепашец? Ему предстоит оборонять наш север. Либо он осознает свою ответственность, либо простится с наследством. Дочь Шрусбери – самая подходящая для него партия, я сам ее выбрал, а король одобрил предстоящий союз. И уверяю вас, граф Шрусбери не станет смотреть сквозь пальцы на шутовские выходки дочкиного жениха.
– Затруднение в том… – Болейн выдерживает дипломатическую паузу, – что Гарри Перси и моя дочь, кажется, зашли слишком далеко.
– Что? – восклицает кардинал. – Вы хотите сказать, мы все-таки говорим о сеновале в теплую ночь?
Он наблюдает из темного угла и думает: Болейн феноменально хладнокровен.
– Насколько я понял с их слов, они обручились перед свидетелями. И как это теперь отменить?
Кардинал грохает кулаком по столу:
– Я вам объясню как! Я вызову его отца с границы, и, если блудный сын не послушается родителя, не видать ему наследства, как своих блудных ушей. У графа есть другие сыновья, получше. А вы, если не хотите, чтобы Батлер отказался от вашей дочки и она осталась у вас на шее старой девой, забудьте и думать про всякие обручения и свидетелей. Знаю я этих свидетелей: когда я за ними пошлю, они все попрячутся. Так что я больше не желаю об этом слышать. Обручение. Свидетели. Контракты. Силы небесные!
Болейн по-прежнему улыбается. Чтобы сохранять улыбку на лице, требуется усилие каждой мышцы крепкого, жилистого тела.
– Я не спрашиваю, – безжалостно продолжает кардинал, – советовались ли вы по этому поводу со своими родичами Говардами. Мне не хочется думать, что вы затеяли вашу авантюру с их одобрения. Меня бы очень огорчило, если бы выяснилось, что герцог Норфолк ее одобрил. Очень, очень огорчило. Так что не рассказывайте мне, ладно? Идите к родичам и попросите дать вам на сей раз добрый совет. Отправьте дочь в Ирландию, пока Батлеры не прослышали, что она – порченый товар. Я не стал бы такого говорить, но придворным сплетникам не укажешь.
На лице у сэра Томаса горят алые пятна.
– Вы закончили, милорд кардинал?
– Да. Ступайте.
Болейн поворачивается в вихре темного шелка. Глаза блестят – неужели в них слезы гнева? В комнате темно, но он, Томас Кромвель, очень зорок.
– Ах да, минуточку, сэр Томас. – Слова кардинала настигают и, как аркан, разворачивают жертву. – Так вот, сэр Томас, не забывайте свою родословную. Семейство Перси – одно из знатнейших в стране. Вам, конечно, очень повезло взять жену из Говардов, но ведь Болейны, если не ошибаюсь, раньше занимались торговлей? Ваш предок был лорд-мэром Лондона, не так ли? Или я спутал ваш род с более именитыми Болейнами?
Красные пятна исчезли с лица сэра Томаса; сейчас оно бледно, словно дипломат от гнева вот-вот лишится чувств. Покидая комнату, сэр Томас шепчет: «Сын мясника», а проходя мимо стряпчего – который сидит, сложив тяжелые руки на столе, – бросает: «Пес мясника».
Дверь хлопает.
Кардинал говорит:
– Выходи, пес.
Его милость смеется, подперев голову руками:
– Смотрите и учитесь, Томас. Вам не исправить свою родословную – а, видит Бог, она еще постыднее моей. Трюк в том, чтобы напоминать им об их же собственных мерках. Придумали правила – не обижайтесь, когда я строже других требую эти правила соблюдать. Перси выше Болейнов. И пусть не воображает о себе лишнего!
– Разумно ли злить людей?
– Конечно нет. Однако я устаю от трудов, и мне надо иногда позабавиться. – Кардинал смотрит на него ласково, и это наводит на подозрение, что следующая забава сегодняшнего вечера (после того, как Болейн изорван в клочья и брошен на землю, словно апельсиновая кожура) – наставительная беседа с Томасом Кромвелем. – К кому следует проявлять почтение? К Перси, Стаффордам, Говардам, Тэлботам, да. Если уж дразнить их, то берите палку подлиннее. А Болейн… в фаворе у короля, да и вообще способный малый. Вот почему я вскрываю все письма сэра Томаса вот уже много лет.
– В таком случае милорду известно… о нет, простите, вам такое слушать негоже.
– Что? – спрашивает кардинал.
– Всего лишь сплетни. Я бы не хотел вводить вашу милость в заблуждение.
– Нельзя говорить и не говорить. Выкладывайте.
– Да просто женщины болтают. Мастерицы. Жены суконщиков. – Он ждет, улыбаясь. – Я уверен, вашей милости не до бабских пересудов.
Кардинал со смехом встает из кресла, тень прыгает по стене. Рука стремительно тянется вперед, вседосягающая, словно десница Божья.
Однако, когда Бог сжимает пальцы в кулак, они хватают воздух. Человек, только что стоявший напротив, теперь на другом конце комнаты, у стены.
Тень колышется и замирает. Кардинал неподвижен. Стена ловит ритм его дыхания. Кардинал склоняет голову (волосы в свете камина окружены нимбом), смотрит в пустую горсть. Растопыривает исполинскую, в отблесках пламени пятерню. Упирается ею в стол, и она исчезает, сливается с камчатной скатертью. Лицо кардинала в тени.
Он – Томас, а также Томос, Томмазо и Томаэс Кромвель – вбирает все свои былые образы в нынешнее тело и осторожно возвращается на прежнее место. Его единственная тень скользит по стене – гость, неуверенный, что ему рады. Который из Томасов увидел нацеленный в грудь удар? В такие мгновения тело действует по памяти. Ты отпрыгиваешь, пригибаешься, бежишь; или прошлое выбрасывает твой кулак без посредства воли. А если бы у тебя в руке был нож? Так и происходят убийства.
Он что-то говорит, кардинал что-то говорит. Оба умолкают. Кардинал опускается в кресло. Он мгновение медлит, потом тоже садится. Его милость произносит:
– Я и впрямь хотел узнать лондонские сплетни, но не собирался их из вас выбивать.
Кардинал некоторое время изучает бумаги на столе, давая неловкости пройти, а когда заговаривает, то уже совсем другим тоном – беспечным, словно рассказывает после ужина забавный анекдот:
– У моего отца был знакомый… точнее, покупатель… с очень красным лицом. Вот таким. – Трогает для иллюстрации рукав. – Ревелл его звали, Майлс Ревелл. – Рука снова ложится на темную камчатную скатерть. – Добропорядочный горожанин, любитель пропустить стаканчик рейнского. Только я почему-то вообразил, будто он пьет кровь… может, нянька мне сказала, может, кто-то из детей. Когда отцовские подмастерья узнали… по моей глупости, конечно, потому что я плакал от страха… они завели обыкновение кричать: «Ревелл идет, сейчас будет пить кровь, беги, Томас Вулси, спасайся!» Я убегал, будто за мной черт гонится, на другой конец рынка. Странно, что не угодил под телегу. – Кардинал берет со стола восковую печать, вертит, кладет на место. – Даже и теперь, когда я вижу краснолицего человека – например, герцога Суффолка, – мне хочется плакать. – Пауза. – Итак, Томас… неужто клирик не может встать без того, чтобы его сочли кровопийцей? – Снова берет печать, вертит в руках, отводит взгляд, продолжает, явно забавляясь. – Пугаетесь ли вы епископов? А приходских священников? Дрожите ли при виде настоятеля?
Он говорит:
– Как это называется? Я не знаю английского слова. Эсток…
Может быть, и нет английского слова для узкого клинка, который вгоняют под ребра. Кардинал спрашивает:
– И это было?…
Это было двадцать лет назад. Урок усвоен накрепко. Ночь, лед, застывшее сердце Европы; лес, озеро, серебристое под зимними звездами; комната, свет камина, скользнувшая по стене тень. Он не видел убийцу, только движение тени.
– И все равно, – продолжает кардинал. – Я не встречался с мастером Ревеллом сорок лет. Он небось давно в могиле. А тот человек?… Тоже давно мертв?
Деликатнейший из всех мыслимых способов полюбопытствовать у собеседника, есть ли за ним убийство.
– Да, милорд. Горит в аду, если вашей милости угодно.
Вулси улыбается – не из-за упоминания ада, а из-за учтивого признания широты своей власти:
– Значит, всякий, поднявший руку на юного Кромвеля, повинен геенне огненной?
– Вы бы его видели, милорд. Он был так грязен, что в чистилище его бы не пустили. Кровь Агнца, как нас учат, спасает грешников, но даже она не отмыла бы того малого дочиста.
– Я за то, чтобы в мире было как можно меньше грязи. – Вулси смотрит печально. – Вы ведь исповедались?
– Это было давно.
– Вы, конечно, исповедались?
– Милорд кардинал, я был солдатом.
– Солдаты чают Царствия Небесного.
Он смотрит Вулси в лицо. Поди пойми, во что кардинал верит.
– Мы все его чаем.
Как там в считалочке? Солдат, моряк, король, босяк.
– Итак, вы в юности были не сахар, – говорит кардинал. – ?a ne fait rien[17 - Не важно (фр.).]. A тот грязный малый, который на вас напал… он ведь не был духовным лицом?
Улыбка.
– Я не спрашивал.
– Да, странные шутки выкидывает с нами память. Томас, я постараюсь в вашем присутствии не совершать резких движений, и все у нас будет хорошо.
И все же Вулси продолжает его разглядывать: удивление еще не улеглось. Они знакомы совсем недавно, и кардинал только-только – быть может, как раз сегодня вечером – взялся придумывать ему характер. В грядущие годы Вулси будет говорить: «Я часто сомневаюсь, так ли хорош монашеский идеал, особенно для молодых. Взять хотя бы моего слугу Кромвеля – он всю юность провел в тиши, почти исключительно за молитвой, постом и чтением Отцов Церкви. Потому-то теперь он такой буйный».
А когда собеседники, смутно припоминая человека исключительной сдержанности, удивятся: «Ваш слуга Кромвель? Неужто?» – кардинал будет отвечать, качая головой: «Разумеется, я пытаюсь загладить его выходки. Когда он бьет окна, я приглашаю стекольщика. А что до девушек, попавших в беду… я плачу бедняжкам из своего кармана».
Однако сейчас кардинал занят другим. Большие руки сцеплены, будто пытаются задержать уходящий вечер.
– Итак, Томас, вы собирались пересказать мне сплетни.
– Из того, сколько шелка заказывает король у торговцев тканями, женщины делают выводы, что у его величества новая… – Он не заканчивает фразу. – Милорд, как вы называете шлюху, если она – дочь рыцаря?
– Ммм… – задумчиво тянет кардинал, вникая в проблему. – В лицо – «миледи». За глаза… а как ее имя? Что за рыцарь?
Он кивает на то место, где десять минут назад стоял Болейн.
Кардинал подается вперед:
– Почему вы не сказали сразу?
– Как я мог?
Кардинал кивает, соглашаясь, что вклиниться с такой щекотливой темой в разговор было бы непросто.
– Но это не та Болейн, которая с Гарри Перси. Ее сестра.
– Ясно. – Кардинал снова откидывается в кресле. – Конечно.
Мария Болейн – миниатюрная блондиночка, по слухам переспавшая со всем французским двором. Теперь она при английском дворе: всем улыбается, со всеми мила, не то что вечно хмурая младшая сестрица, ходящая за ней как тень.
– Конечно, я наблюдал, на ком его величество задерживает взгляд, – говорит кардинал. Кивает самому себе. – Так, значит, теперь они близки? Знает ли королева? Или вы не в курсе?
Он утвердительно склоняет голову.
– Екатерина – святая, – со вздохом произносит кардинал. – Впрочем, будь я королевой и святой, я бы, наверное, не тревожился из-за Марии Болейн. Подарки, значит? Не слишком роскошные, говорите? В таком случае мне ее жаль. Ей надо спешить извлечь из расположения монарха хоть какие-то выгоды, пока он не остыл. Не то чтобы у короля сейчас было так много интрижек, но говорят… говорят, когда его величество был молод и еще не король, именно супруга Болейна сделала его из девственника мужчиной.
– Элизабет Болейн? – Он удивлен, что случается не так часто. – Мать нынешней?
– Она самая. Возможно, король не стремится к разнообразию. Впрочем, я никогда не верил этому слуху… Будь мы по ту сторону… – кардинал указывает в направлении Дувра, – мы бы и не пытались считать женщин короля. Рассказывают, мой друг Франциск однажды подошел к даме, с которой перед тем провел ночь, поцеловал ей ручку, спросил, как ее зовут, и выразил надежду, что они познакомятся поближе. – Его милость встряхивает головой, довольный, что история произвела впечатление. – Впрочем, из-за Марии Болейн неприятностей не будет. Она покладистая. Король мог выбрать и похуже.
– Однако семейство захочет что-нибудь за это получить. Что доставалось прежним?
– Возможность услужить государю. – Кардинал умолкает и что-то записывает – видимо, заметку для памяти: «Узнать, чего может добиться Болейн, если вежливо попросит». Поднимает голову. – Так мне в беседе с Томасом Болейном следовало быть… как бы это сказать?… немного помягче?
– Не думаю, что милорд мог вести себя еще ласковее. Я видел, с каким лицом сэр Томас отсюда вышел. Воплощение блаженного довольства.
– Томас, впредь, если услышите любые лондонские слухи… – кардинал трогает камчатную скатерть, – сразу сообщайте мне, от кого бы они ни исходили. Не тревожьтесь, достойны ли они моих ушей, – тревожиться буду я. А я обещаю никогда на вас не нападать. Честное слово.
– Я уже забыл.
– Сомневаюсь, учитывая, что вы помнили урок все эти годы. – Кардинал откидывается в кресле, произносит задумчиво: – По крайней мере, она замужем. – (Имеется в виду Мария Болейн.) – Так что, если она понесет, король может признать ребенка или не признать, как захочет. У него уже сын от дочери Джона Блаунта, а лишние бастарды его величеству ни к чему.
Многочисленные побочные дети – помеха монарху, как учит история и пример соседних народов. Матери соперничают за влияние, интригуют, чтобы сделать своих детей законными наследниками. Сын, которого Генрих признал, зовется Генри Фицрой. Это красивый белокурый мальчуган, точная копия родителя. Отец сделал его герцогом Сомерсетским и герцогом Ричмондским; мальчик, не достигший и десяти лет, уже сейчас знатнее всех дворян Англии.
Королева Екатерина, у которой все сыновья умерли, переносит это стоически; другими словами, она страдает.
