– Ну, примерно, а что?
– Примерно мы сами знаем, звонили ей вчера на домашний, пообщались с Линкиной матерью. Но ты вообще-то ее подруга, можно от тебя узнать, что произошло?
Да что это с Дашкой, она явно едва сдерживается, смотрит исподлобья, кусает губы, цедит слова сквозь острые мелкие зубешки. Полноватая, невозмутимая Соня даже тронула ее за руку, призывая успокоиться.
– Вот придет завтра в школу, и спросите ее сами. – Я попыталась как можно спокойнее пожать плечами.
– Ага, придет, как же! Мать дала нам понять, что в школу Лина пока ходить не собирается, возможно, даже будет заканчивать ее экстерном или переведется.
Это был мощный удар, наверно, я даже побелела от такого известия.
– А о тебе она даже говорить не хочет, сразу сменила тему, когда я спросила, переходите ли вы вместе. Вы же всегда были неразлучными, и что, так сильно поссорились? Или ты ей какую-то гадость сделала, и у Ким нервы сдали?
Я мужественно попыталась рассмеяться:
– Ага, из-за меня Лина отказывается ходить в школу, а родители ее в этом всячески поддерживают! В последний год учебы! Вы сами-то себя со стороны слышите?
– Смотря что там между вами произошло, – рассудительно вставила Соня.
В ее выпуклых глазах под тяжелыми веками читалась настороженность, как будто от меня можно было ожидать чего угодно. Хотя, может, она всегда так смотрит, мы ведь раньше и не разговаривали лицом к лицу. Это Кимка со всеми общалась, всем была нужна.
– Так, от меня вы чего хотите?! – Я вскинула голову и с трудом сдерживала бурное дыхание.
– Дан, ты не злись. – Хомчик сменила тон и даже попыталась коснуться извинительно моей руки, но я успела ее отдернуть. – Просто у нас через две недели премьера, а без Линки вообще завал. А на каникулы наш театр на фестиваль должен ехать в Выборг, там ужасно интересная программа. Может, у вас в самом деле что-то вышло, но это же можно как-то решить мирным путем. Мы вот тоже иногда с Сонькой так собачимся…
– Да плевать мне на вас с Сонькой! – заорала я, отступая на пару шагов. – Я лично ни с кем не собачилась! Может, мне вообще из школы уйти, чтобы дорогая Линочка могла в нее спокойно вернуться?
Даша вздрогнула и попятилась, не забыв схватить Соню за рукав и утащить за собой.
– Борская! – услышала я возмущенный голос нашей классной, которая до этого посреди коридора разговаривала с каким-то лысым типом. – Подойди ко мне, пожалуйста!
Я фурией развернулась к Елене Станиславовне, подумывая, не поорать ли на нее уж до кучи. Но нет, сработал защитный механизм, пока шла, даже сумела ослабить мышцы лица и разжать кулаки.
Лысого типа рядом с классной уже не было, да и народу вокруг поуменьшилось, видно, я не услышала звонок на урок.
– Богдана, что происходит? – выразительно глянула на меня классная. – Почему ты орешь на весь коридор, да еще в присутствии взрослых людей?
– Я вас не видела, – отозвалась я угрюмо.
– Это не оправдание, знаешь ли. И я как раз сегодня собиралась поговорить с тобой насчет пропуска уроков. Ты не слишком хорошо начинаешь учебный год, едва ли не самый важный в жизни. Так что не забудь подойти в мой кабинет после окончания уроков, договорились?
– Да, – с трудом выдавила я и направилась в сторону класса, в дверях которого стоял с сочувственным видом Дятлов, ждал.
Нет чтобы появиться раньше и не подпускать ко мне этих двух идиоток! Я промчалась мимо него с ослепшим и оглохшим видом, донеслась до парты, схватила Сашкин рюкзак и через плечо ловко метнула назад, на пустующую парту. Или не очень ловко, не проверяла. Потом забралась на свое место и уставилась в окно.
Урок тянулся бесконечно, и я всеми порами своего организма чувствовала прикованное к себе внимание класса. Все эти оглядывания, сближенные головы, шепотки. Наш класс никто не назвал бы дружным, в основном каждый сам по себе, если дружба, то парочками. В никуда уходят все попытки нашей классной сдружить нас совместными поездками и конкурсами, мы – словно пазлы из разных коробок, никак не соединяемся. Однако и про травлю неугодных, про деления на крутых и лузеров знаем больше из фильмов. Мы все дети обеспеченных родителей, другим нашу гимназию просто не потянуть, но никогда не пытаемся мериться предками, их доходами или тачками – это теперь отстой, затеявший подобное был бы испепелен презрением. Просто мирно сосуществуем в школьных стенах до поры до времени. Именно с непривычки я так болезненно воспринимала эту враждебность, возможно, в разы ее преувеличила. А примерно посреди урока мне на стол шмякнулась прилетевшая откуда-то со среднего ряда записка. Нужно было просто смахнуть ее со стола, но я от растерянности прочитала. Там было написано:
«Ты реально пыталась увести Вилли у Лины?»
Сначала я опешила. Потом даже засмеялась от неожиданности. Вороватым движением сгребла записку в карман жакета, чтобы никому не попалась на глаза. И тут же мои мысли приняли новое направление: а если предположить, что я разговариваю во сне и сказанула что-то про Вилли? Нет, ничего такого, я никогда не думала о Мажейкасе как о парне… хотя он, конечно, дико привлекателен внешне, тут не поспоришь. Но нет, я не могла, мне нравится Сашка, и вообще… Иногда Вил меня жутко раздражал, когда приходилось приглашать его к себе или на прогулку, а я бы предпочла побыть вдвоем с Кимкой, как в довиловские годы нашей дружбы. Иногда их пара казалась мне странной, я недоумевала, как ухитряется порывистая, не слишком сдержанная на язык Кимка общаться с таким правильным и рассудительным типом. Допустим, все это я выболтала во сне, могла бы подруга на меня очень сильно обидеться? Ответ: да, могла, но в тапках убегать из моего дома не стала бы. Скорее, разбудила бы и устроила разбор полетов. Значит, опять мимо.
Настроение упало еще ниже, хотя уже некуда было падать. Голову стиснуло, словно на нее, как на бочку, набили железный обруч, заныло за ушами. Я едва высидела до перемены, первой схватила сумку, хотя Елена Станиславовна еще объясняла домашку, выскочила за дверь. И сразу рванула в раздевалку, желая одного – как можно скорее оказаться дома. Выпить таблетку от головной боли и принять лежачее положение. К классной явлюсь завтра, как говорится, семь бед – один ответ.
Я даже решилась на то, чтобы срезать путь, пойти не привычной дорогой вдоль проспекта, а проскочить между двумя неприятными на вид блочными строениями, соединенными на уровне третьего этажа сплошным балконом-туннелем. Это здание у нас прозывалось мигрантской общагой, и я обычно опасалась там ходить, особенно под балконом, вечно оттуда летел всякий мусор, окурки или раздавались выкрики, которые преследовали долго, – балкон был открыт на обе стороны. Но сейчас мне на все было наплевать.
Головы я не поднимала, но видела краем глаза какие-то мельтешащие фигурки на балконе. А когда прошла под ним, моментально мне на голову что-то посыпалось, вроде сложенных бумажек. С утробным рыком я смахнула их с волос и воротника куртки, перешла почти на бег и из опасного двора выскочила на круглую уютную площадь с фонтаном посередине. Желая отдышаться, рухнула на скамейку и прикрыла на минуту глаза, а когда открыла, то сразу уловила какую-то лишнюю деталь на уровне уха, над правым плечом. Так и есть, в волосах застряла одна из бумажек.
Я даже скорчилась от отвращения, вообразив, что ее могли обслюнявить для лучшего полета, сбила ногтем. Бумажка свалилась на скамейку рядом, и нет, это был не изжеванный комок, а многократно сложенный квадратик светло-желтого цвета. Обычно я не ведусь на такие вещи, но тут почему-то развернула, стараясь касаться только ногтями, и низко наклонила голову, чтобы прочитать, не поднимая. Там детским почерком, печатными буквами и без знаков препинания было накорябано:
БУДЬ ОСТОРОЖНА ОПАСАЙСЯ НОВЫХ ЛЮДЕЙ НИ С КЕМ НЕ РАЗГОВАРИВАЙ КОГО НЕ ЗНАЕШЬ И НЕ ДАВАЙ СИДЕТЬ ИЛИ ИДТИ РЯДОМ С СОБОЙ
Нет, едва ли это ребенок писал: ошибок нет и предложение развернутое. Буквы «В», «Е» и «К» везде развернуты в другую сторону, но это, скорее всего, нарочно. Я хмыкнула и щелчком отправила листок прочь со скамейки, попала четко в мусорку. Ага, там ему и место! Встала и побрела в сторону дома, удивляясь, почему даже короткий путь сегодня оказался таким утомительным.
Мать была дома, в последнее время она часто уходила на работу на полдня, а потом сидела за большим столом в гостиной, обложившись бумагами.
– Дана, ты почему… – начала она, но вдруг запнулась, шагнула ко мне и с ходу прижала ладонь к моему лбу. Потом сместила руки куда-то под уши – я замычала от боли.
– Все ясно. – Мать шумно вздохнула. – Раздевайся и тут же в постель. Похоже, не грипп, так ангина до тебя добралась.
«Я заболела, вот оно что, – дошло до меня с сильным опозданием. – Ну что ж, это хотя бы выход из накопившихся проблем с прогулами и с классом».
Глава девятая
Самый страшный день
Правда, последующие дни трудно было назвать приятными, уж лучше бы я разбиралась с классной и одноклассниками. По ночам меня трясло, и мама протирала мне лицо и шею мокрым полотенцем. Горло обложило так, что я по несколько раз на дню страшно пугалась, что больше никогда не смогу сглотнуть. Через четыре дня стало легче, но я все равно почти все время спала, сил не хватало даже фильм посмотреть.
А потом наступил тот день, который мне никогда уже не забыть. Я проснулась утром и ощутила, что ничего не болит и глаза не слезятся от проникающего сквозь щелку между портьерами утреннего света. Зашевелилась слабо под ставшим слишком тяжелым одеялом, пытаясь принять сидячее положение. Почти сразу – и как услышала? – в комнату заглянула мама. Уже одетая на выход, с подкрашенными глазами и губами, поспешила мне на помощь, подложила под спину несколько резервных подушек. А я вдруг обратила внимание, какой у нее бледный и уставший вид, и спросила испуганно:
– Ма-ам, а ты куда собралась? В больницу? Тебе стало хуже?
Мать округлила глаза:
– Чего вдруг? На работу, там какая-то проверка, нужно хоть на часок показаться. Надеялась, что ты проспишь до полудня, как все эти дни, и даже не заметишь. Но я совсем скоро вернусь. Тебе подать нормальную еду или будешь подчищать запасы?
Она кивнула на приставной столик у изголовья кровати. Там дожидались своей участи несколько йогуртов и термос с клюквенным морсом, ореховая смесь на блюдце – больше я ничего не могла в себя впихнуть все это время. Я прислушалась к своим ощущениям:
– Пока это доем. А в обед можно и что-то другое. Только возвращайся поскорее.
Мать заулыбалась, провела рукой по моим спутанным волосам:
– Ладно, если раньше проголодаешься – суп уже готов, на плите, шарлотка в духовке. А в холодильнике еда разложена по порциям на тарелках, сунешь в микроволновку – и готово. Ну, я побежала.
И чмокнула меня в лоб, обдав запахом своих любимых духов и свежей выпечки. Еще с минуту я слышала звуки из прихожей, потом хлопнула входная дверь – сразу стало пустынно и одиноко. И ужасно тоскливо, так что я поскорее натянула одеяло на голову и снова задремала.
В следующий раз меня разбудил рингтон мобильного телефона. Звонил Сашка, он, как всегда, сразу приступил к делу:
– Слушай, я тут под твоим домом стою. Раз уж ты выжила, то, может, пустишь в квартиру?
– Откуда знаешь, что выжила? – уточнила я.
– Так я с матерью твоей был на связи, пока ты там загибалась. Тебя беспокоить было не велено. А сегодня позвонил, она сказала, что ты дома одна и вполне себе воскресшая из мертвых. Я смылся с уроков и сразу к тебе.
– Ладно, заходи. – И громко вздохнула, чтобы этот тип не догадался, как я рада. – Только погуляй минут пять, а то пока я до прихожей доползу.
– Понято, гуляю, – бодро откликнулся Дятлов.
Меня сильно покачивало от слабости, пока я упорно пробиралась через квартиру в ванную. Первым делом ополоснула лицо и тщательно почистила зубы, разодрала пальцами спутавшиеся волосы и сменила байковый халат на более приличный и новый, тронула блеском губы и щеки. Дождалась сигнала домофона и сразу отперла входную дверь, а потом отправилась в гостиную и устроилась на диване, прикрыв ноги пледом, – не приглашать же гостя в свою комнату, где все пропахло болезнью.
Сашка уже возился в прихожей, запирая дверь и шумно скидывая ботинки, а я с удивлением обнаружила, что сердце у меня так и скачет от волнения. Вот он возник на пороге гостиной, – румяный от холода, с влажными разлохмаченными волосами и вроде как ставший за эту неделю еще шире в плечах.
– Привет! Вовремя заболела, на улице просто мрак что делается, всю неделю ветрюга с дождем.
Да, мой друг во всем умел находить положительные стороны. Направляясь в мою сторону, он прихватил по пути стул и устроился рядом с диваном. Я подавила вздох, потому что надеялась, что он сядет на диван, возьмет меня за руку или положит свою руку мне на плечо. Ага, не на того напала.
– Что в школе? – спросила я довольно уныло.
– Тебе с подробностями? Вот на химии сегодня разбирали интереснейшую тему…
– Ой, молчи, я даже думать не могу об уроках, – выдохнула я. – И я вообще не об этом спрашивала.
– Тогда уточни вводные данные.
– Кимка ходит в школу? – с трудом выдавила я, отводя глаза.
Она ведь так и не позвонила мне ни разу с той ночи, не объявилась в ВКонтакте. Как будто и не было у меня никогда надежной верной подруги.
– Нет, – не очень охотно отозвался Сашка. – Я слышал, она в какой-то клинике в Питере лечит нервишки. Вилли говорит, ничего серьезного, он беседовал с врачом, тот вроде сказал, что у него основная клиентура – это ученики выпускных классов. Не справляемся мы с перегрузками, понимаешь ли…
– А Мажейкас сам ходит в школу?
– Ну, изредка. В основном каждый день таскается в Питер. Учителя закрывают на это глаза, типа против такой любви не попрешь.
Мне стало еще тоскливей, чем было, и я сказала, едва сдерживая слезы:
– Спорим, ты бы ко мне таскаться каждый день не стал в ущерб урокам!
– Огульное обвинение! – запротестовал Дятлов. – Ничем не подтвержденное, кстати, поскольку такой ситуации еще не было. Может, я бы вообще все забросил и жил под дверью больнички?
Конечно, это был обычный треп, но я в своем нервном состоянии нуждалась в четких ответах. Поэтому задала вопрос снова:
– А серьезно, Сань? Смог бы ты ради меня пожертвовать хотя бы учебой?
Дятлов вроде как понял, что я уже не шучу, посмотрел на меня искоса, поднял и резко опустил плечи:
– Ну, если бы я знал, что тебе это точно нужно…
Я разразилась саркастическим смехом, из-за остаточных хрипов в горле больше похожим на карканье:
– Откуда знал-то? Думаешь, я бы стала умолять? Или ты считаешь, что Кимка просила Вилли приезжать к ней каждый день, хотя наверняка безумно этому рада? Эх, Сашка… Вот ты вообще хоть задумывался, для чего живешь?
Тут я загнула, конечно, с последним вопросом. Сашка глянул на меня с неподдельным интересом, глаза округлились, как всегда, когда его что-то всерьез занимало. Он подумал и ответил с обстоятельностью, которой я от него уже не ждала:
– Сложные вопросы задаешь, Дан. С одной стороны, может, и хотелось бы знать, для чего небо коптишь, с другой – страшно. Прикинь, ответит мне глас с небес: отправляйся прямо сейчас на ближайшую помойку, увидишь там пьяную тетку с фингалами, которая роется в мусоре. И знай, что твое предназначение в том, чтобы вернуть ее к нормальной жизни. Не справишься или даже браться не захочешь – все, напрасно прожил жизнь, незачет.
И с таким серьезным и озадаченным видом он все это произнес, что я даже поежилась:
– Фу, перестань! Не может быть такое предназначение, это слишком ужасно!
– Ага, задергалась! – развеселился Дятлов. – Боишься, что и у тебя может оказаться не лучше. Вдруг, например, твое предназначение в том, чтобы сделать счастливым одного обормота?
– Какого еще обормота? Тоже с ближайшей помойки или того, который приперся меня навестить, сидит на моем стуле и несет невероятную чушь?
Сашка расплылся в радостной улыбке:
– Ну, насчет чуши, так это ты начала, но больным прощается. И да, может, того, что на стуле. Только не думай, Борская, что его так легко осчастливить, с помоечным парнем было бы гораздо проще.
– Да уж конечно! Только как-то не хочется. И почему же его так тяжело осчастливить? Неужели я ничем не могу его даже порадовать?
В последней фразе любой бы углядел намек и прекратил лишний треп, но Сашка – это Сашка, ему законы не писаны.
– Порадовать ты его точно чем-то да можешь, но это не то же самое, что осчастливить, – заявил он, но все же порозовел немного.
– Ну, можно же начать с малого, – парировала я. – И что бы конкретно его порадовало?
– Мм, дай подумать, – поднял голову к потолку этот разгильдяй. – Дашь время?
– Только не больше минутки, сам знаешь, я ненавижу ждать.
– В важных вещах торопиться не стоит, – строго глянул на меня Дятлов. – Так что придется потерпеть. И слушай, не возражаешь, если я со стула пересяду на твой диван, сама знаешь, мне на мягком думается лучше.
– Ну, если лучше…
Я чуть сдвинулась к спинке дивана, освобождая Сашке край. Он быстро переместился, сел на уровне моих коленей и словно невзначай взял меня за руку.
– Так тебе тоже думается легче? – спросила я и почувствовала, что от волнения онемели губы.
Кажется, мы двигались в нужном направлении. И тут грянул звук, от которого я чуть не свалилась с дивана.
Через мгновение я сообразила, что это всего-навсего зазвонил наш стационарный телефон. Просто он редко подавал голос, да и слышала я его обычно из своей комнаты или из кухни. Мне звонили только на мобильный, матери, наверно, тоже, а на этот только по всякой ерунде типа профилактики наших окон. Но как не вовремя! Сашка мигом вскочил на ноги, заозирался.
– Это телефон, он на столе под мамиными бумагами, – выдавила я с досадой. – Ответь, ладно, а то так и будет трезвонить.
– Ага, сделаю.
Дятлов мигом отыскал аппарат, который мать, похоже, использовала как подставку для своих рабочих документов, снял трубку:
– Да. Нет. Она болеет. Да, можете со мной.
Я подняла брови вопросительно и отчасти возмущенно, давая понять, что если звонят мне, то мне и стоит передать трубку. Но Сашка повернулся спиной и просто слушал, что ему говорят, не поддакивал, не переспрашивал. Потом очень осторожно вернул трубку на базу, постоял, опираясь о стол пальцами левой руки, и только после этого повернулся и посмотрел на меня. И по его лицу, по широко распахнутым, ставшим совсем черными глазам и побелевшим губам я поняла, что случилось ужасное.
– Что такое? – прошептала я.
Сашка мигом пересек пространство комнаты и вдруг сел на корточки прямо напротив моей головы.
– Дана, это звонили с работы твоей мамы. Они сказали, что ей неожиданно стало плохо, вызвали «скорую», но… Данка, ее не спасли.
– Что? Нет! – заорала я и попыталась вскочить на ноги, но друг оказался проворнее, подлетел с пола и обеими руками прижал меня к дивану и к себе. Я яростно сопротивлялась.
– Отвали, мне надо туда, к ней на работу!
– Нет, Дана, не нужно! – переорал меня Сашка. – Ты слабая после болезни, ты до двери не дойдешь – грохнешься. Там полно народу, они сделают все, что нужно, ты будешь только мешать.
– Но это же моя мама! – простонала я.
– Я понимаю, Данка, я все понимаю! Но тебе нужно остаться дома. Слушай, я должен съездить и отвезти ее паспорт, я пообещал. Я не сообразил сказать, чтобы сами подъехали. Ты примерно представляешь, где его найти?
– Сейчас найду.
Я вскочила на ноги, воспользовавшись тем, что Сашка немного ослабил хватку. Но немедленно в глазах сгустилась тьма, к горлу подступило из желудка что-то отвратительно едкое, а ноги я перестала ощущать. Подоспевший Дятлов успел подхватить меня и оттащить обратно на диван. Посидел так немного, потом совсем робко сказал:
– Давай теперь я, ладно?
– Хорошо, – сдалась я. – Зайди в мамину комнату, открой верхний ящик комода, там папка такая старая, на завязках, красная. Принеси сюда, я найду.
Сашка тут же сорвался с места и исчез за дверью, а появился обратно меньше чем через минуту, с папкой. Этого времени мне хватило, чтобы осознать, каково будет остаться одной после его ухода. Но все равно так лучше, мне нужно время, чтобы осознать, что произошло.
Паспорт я быстро отыскала, он лежал на самом верху, как и мой. Была у мамы и такая странность: она считала, что все ценные бумаги должны храниться в одном месте на случай чего-то непредвиденного. Чтобы сразу схватить и бежать, если что.
Сашка с паспортом в руках покачивался с пятки на носок, и взгляд у него был совсем потерянный.
– Слушай, давай ты кому-то позвонишь, чтобы пока побыли с тобой, чтоб не одна тут… а я быстро обернусь, обещаю.
Он вроде как сделал движение к телефону, но тут же досадливо сморщился. Наверно, думал вызвонить кого-то из семьи Кимов, забыв нынешний расклад.
– Никого не надо. Я держусь. Просто поезжай и возвращайся скорее.
– Не знаю… Ладно, слушай, возьму твой ключ, чтобы тебе не вставать, ладно?
– Да двигай уже! – рявкнула я.
Вся эта подготовка была мучительней даже того, что мне предстояло. Дятлов сперва попятился, потом рванул к выходу. Стукнула входная дверь, и я осталась одна со своим горем. Нет, наверно, настоящего горя пока не было, я просто не могла поверить в случившееся. Ведь мама такая сильная, такой боец. Возможно, случилась ошибка, и она просто в больнице, приходит в себя после обморока, так напугавшего ее сотрудников. Я с надеждой покосилась на телефон. Наверняка он скоро зазвонит, и все прояснится.
Чтобы отвлечься, я снова полезла в папку, но там не было ничего интересного, кроме документов, полисов, старых удостоверений. Наверху лежал блокнот-еженедельник в желтой кожаной обложке, довольно потрепанный. Я перелистала его и убедилась, что мама пользовалась им последние лет пять, но редко, не чаще раза в месяц, заполняла разлинованные листы своим бисерным почерком без наклона. В основном какие-то выписки, например десять способов использовать перекись водорода. Фамилии с адресами. Короткие впечатления от прочитанных и чем-то зацепивших ее книг. Краткие описания тех дней, которые маме, наверно, показались очень счастливыми, например, как мы целый день посвятили рыбам, были сперва в океанариуме, а потом в дельфинарии и закончили программу в рыбном ресторанчике «Песнь моряка» на Итальянской. А я уже и забыла этот день четыре года назад… вот вспомнила, и слезы потекли сплошным потоком.
Я все же долистала блокнот до последних заполненных страниц, держа его подальше от глаз, и увидела последнюю запись, сделанную, видимо, в самый разгар моей болезни. Даже почерк тут был не такой четкий, мама наверняка писала очень усталой и огорченной.
Дана болеет тяжело, врач был повторно и сказал, что течение болезни какое-то нетипичное. Дергаюсь, а не связано ли это как-то с тем, что восемнадцать ей исполнится всего через три месяца? Посоветоваться не с кем, хотя телефоны тех людей сохранились. Какие же мы наивные были тогда! Конечно, все давно сменили номера, как и я. Но очень хотелось бы знать, как у них сложилось. И страшно, вдруг там не получилось? Ерунда, конечно, паранойя, но куда деваться от мыслей. Скорее бы конец года, чтобы все закончилось, и тогда можно будет отдохнуть наконец…
Слезы иссякли, я обмерла с открытым ртом, стараясь осознать только что прочитанное. Что могли значить эти строки? Впервые у меня в голове вдруг разом сложилась версия, вместившая все странности, связанные с матерью и мной. А что, если у меня какое-то врожденное заболевание, которое проявляется до восемнадцати лет? А потом, получается, можно не волноваться, раз мама ждала конца года, то есть первого января, то есть моего дня рождения. А Кныш и Конрад – фамилии ребят, больных тем же, и мама боялась, что я встречусь с ними и они мне что-то расскажут, напугают… мама ведь знает, какая я мнительная. Поэтому даже перестала общаться с родителями тех ребят, хоть и хранила их телефоны.
А вдруг по ночам со мной случаются какие-то приступы, характерные для этого заболевания? Потому мама и удерживала меня дома, хранила от чужих глаз. Хотя странно, если и были какие-то приступы, они никогда на мне не отражались, не помню, чтобы я просыпалась особо разбитой. Но вот Кимка увидела меня в таком состоянии и так испугалась, что теперь даже по телефону общаться не желает.
Меня трясло от возбуждения и страха. Несколько раз я хваталась за телефон, потом вспоминала, что звонить мне некому и посоветоваться не с кем. Лихорадочно листала ежедневник, но ничего в таком роде мне на глаза не попалось, вот только имя, втиснутое внизу одной страницы, – Женя – и телефон рядом с ним. Судя по тому, что мое отчество Евгеньевна, это вполне могли быть координаты моего отца. Я схватила свой мобильник и набрала номер раньше, чем дала себе время подумать.
Сначала долго шел сигнал, потом сильно запыхавшийся веселый голос ответил:
– Да, кто это?
Я молчала, думая о том, что не помню голоса своего отца, мы ведь десять лет не разговаривали. А он мой голос и не узнает, если не представиться.
– Говорите, – напомнил голос, и я решилась:
– Это я, Дана.
– Кто? – переспросили изумленно, но по враз охрипшему голосу я поняла, что угадала.
– Богдана Борская.
– А, привет, привет, очень неожиданно. – Он совсем растерялся, бедный мой папаша. – Слушай, Богдана, давай созвонимся через пару дней, понимаешь, я сейчас не в России, на курорте, тут роуминг просто зверский. Я сам тебе перезвоню по этому номеру, и мы обо всем поговорим…
– Я просто хотела сказать, что мама умерла, – произнесла я на одном дыхании. – Сегодня.
Пауза. Потом залп изумленных вопросов:
– Надя? Почему? Что случилось? Авария?
– Нет, болезнь. У нее нашли опухоль, только начали лечить, но…
– Ясно, – отозвался явно приунывший голос. – А я уж испугался, она ведь вечно гоняла как безумная. Хотя что я за бред несу, все равно ужасно. Нужно это осознать… – Пауза, потом торопливо, испуганно: – Я не смогу приехать прямо сейчас, просто никакой возможности. Со мной тут дети, и вообще… Но потом мы что-то решим с тобой…
Все ясно, он вообразил, что должен забрать меня к себе. Я выдержала мстительную паузу, потом сказала:
– Не нужно со мной ничего решать. Мама снова вышла замуж, так что у меня есть опекун. И незачем тебе приезжать.
Кажется, он просто возликовал, мой отец. Но сказал очень деловито, даже торжественно:
– Но я все равно приеду, как только смогу. Проконтролирую, как соблюдаются твои интересы. Извини, но сколько… сколько тебе лет сейчас?
– Через три месяца будет восемнадцать, – ответила я на автомате. – Не надо контролировать, никто меня не обидит, большая уже. Я просто сообщила, и все.
– Совсем большая. – Он задумался, потом заговорил как-то сбивчиво, глотая звуки, я даже с трудом его понимала. – Слушай, Богдана, думаю, тебе лучше знать, чтобы была какая-то определенность. В общем, я твой отец только по документам, не биологический. Это не снимает с меня ответственности, но все же тебе стоит знать, да… хотя, может, мама и так тебе рассказала…
Вот это была новость, я едва сдержала рвущееся восклицание, заменила его на неопределенное хмыканье. Наверно, он подумал, что я так выражаю недоверие, потому что совсем разгорячился:
– Когда мы только познакомились с Надей, тебе был год или около того. Да, я тебя официально удочерил, и мы договорились, что это будет нашей тайной для всех и для тебя. Но ты уже не ребенок, а жизнь мало ли как сложится… вдруг еще не поздно разузнать о твоей другой родне, и вообще…
Он вконец запутался и смолк.
– Да, наверно, лучше, – пробормотала я. – А ты что-то знаешь о моем настоящем отце?
– Да если бы! – отозвался он с какой-то непонятной горечью, словно эта мысль тяготила его днем и ночью все эти годы. – Я тогда всю голову сломал, чуть не рехнулся из-за этих вечных загадок. И знаешь, если уж совсем начистоту: Надя ведь тоже тебе не родная мать.
– Что?! – заорала я.
Отец – или кто он мне там – вроде как испугался, забормотал:
– Извини, может, не стоило, я просто хотел, чтобы ты поняла. Я любил твою мать, на многое закрывал глаза, но все эти недомолвки, ее нежелание что-то объяснять… именно это нас и развело в конце концов.
– Может, она просто не хотела признаваться, – проговорила я. – А на самом деле все же была моей мамой. Ну, так бывает, я читала.
Но он почему-то не согласился даже с таким вариантом, как будто решил уж точно меня добить:
– Нет, Богдана, это совершенно точно. Неудобно с тобой такое обсуждать, но поверь мне: до встречи со мной никаких детей у Нади быть не могло. Она сказала, что ты ее сестра. Выдала душещипательную историю, что родители погибли в автокатастрофе и она хочет, чтобы ты росла в полноценной семье, а не у сестры с ее мужем. Поэтому ты будешь теперь наша дочь. Но я с самого начала как-то не особо в это поверил. А потом, когда все это меня стало сильно тревожить, посмотрел в паспорте ее прежний адрес и навел справки.
– И что?
– Ну и то. Все как я думал. Родители ее замечательно жили-поживали с сыном, Надиным, выходит, старшим братом, и его семьей. Дочь не разыскивали, видимо, держали с ней связь. Ну или уже махнули рукой. Насчет младшего ребенка и вовсе бред – оба были сильно возрастные.
Я уже совсем ничего не понимала. Этот человек, теперь уже не мой отец, словно поставил целью стереть меня с лица земли, доказать мое неосознанное самозванство.
– Но есть же свидетельство о рождении, – пискнула я.
Человек громко свистнул мне в ухо.
– Липовое. В деньгах твоя восемнадцатилетняя мать не нуждалась, решать вопросы умела уже тогда. По ее версии, это было наследство от все тех же якобы погибших родителей.
– А ты… вы можете мне сказать тот адрес, где они жили? – зачем-то спросила я.
– Кто?
– Ну, мои дедушка и бабушка…
– Богдана! – Голос взлетел почти до визга. – Ты вообще слышишь, о чем я тебе толкую?! Они тебе не дедушка и бабушка, они, скорее всего, и знать не знают о твоем существовании! Когда мы с Надей только познакомились и я начал захаживать к ней в гости, ты даже не разговаривала нормально, только лепетала что-то на не пойми каком языке. Нервная такая была, всего пугалась. Надя каждую ночь спала с тобой, свечки какие-то вонючие жгла, запиралась. Точно было что-то нечисто. Думаю, те люди, которые передали тебя Надежде, и позаботились о свидетельстве, и с деньгами ей помогли.
– Все ясно, – пробормотала я и отключилась, потому что не могла больше говорить и вообще воспринимать информацию. Мой мир полетел вверх тормашками. Теперь я не только осталась одна, но вообще не понимала, кто я такая и откуда взялась.
Примерно через минуту телефон зазвонил вновь, высветился тот же номер. Я не хотела говорить, но все же ответила, чтобы покончить с этим.
– Дана, – совсем другим, вроде как пришибленным голосом сказал тот, кого я считала своим отцом, – прости, что вывалил это на тебя, разволновался, наверно. Я найду адрес и отправлю эсэмэской, думаю, тебе все же стоит связаться с теми людьми. Кто знает, вдруг они знают о тебе, ждут вестей от Нади…
Он что-то еще втолковывал на одной ноте, но я уже не слушала. Слишком много всего разом свалилось. Отведя телефон от уха, я рукой ощупала свое лицо, сама не понимаю зачем. Мне очень хотелось посмотреть на себя в зеркало и убедиться, что я не цыганка, не таджичка, не узбечка, меня не подбросили маме отчаявшиеся люди без жилья и документов. Я даже не заметила, как голос в трубке перестал звучать. Когда в квартиру ворвался Сашка, такой запыхавшийся и красный, будто бежал без остановки все это время, я ничего ему не рассказала. И не взяла в руки телефон, когда он негромко пискнул, доставив сообщение.
Глава десятая
Новичок в классе
Потом были тяжелые дни, похороны, поминки – я на все это как-то слабо реагировала. Уже после поминок в ресторане несколько маминых сотрудниц зачем-то оказались в нашей квартире, повсюду бродили и таращились, как в музее. Я даже услышала краем уха пару фраз.
– На наши зарплаты такие хоромы не заимеешь, – сказала одна.
– Да уж, Борька-то наш не растерялся, – отреагировала другая, но мигом заткнулась, заметив меня.
Кстати сказать, новый мамин муж, так никогда и не виденный мной, на похоронах не появился. Я спросила о нем еще одну тетку, неприкаянно бредущую через гостиную:
– А где Борис Ильич?
Она жалостливо вздохнула, прежде чем начала говорить:
– Боречка наш заболел, надорвался, наверно, пока все готовил, бедный. – А потом спохватилась: – Так разве вы с ним не созванивались?
Я промычала что-то и отошла. Мы несколько раз говорили по телефону по делу, и голос его показался мне каким-то вялым, болезненным. Может, он в самом деле неровно дышал к моей маме и теперь переживал, не знаю. Насчет болезни и что на похороны не придет он меня не предупредил, может, совсем ослаб.
А потом все как-то сразу разошлись, и мы остались вдвоем с Сашкой. Он выглядел растерянным, поглядывал на меня тревожно и виновато. Спросил:
– Может, все же позвонишь кому-нибудь из подружек?
– Кому? – сморщилась я. Подруга у меня была только одна. Раньше была.
– В классе ты со многими общалась…
– Я тебе уже говорила: вообще не хочу, чтобы в школе знали про маму. Не хочу всяких жалобных взглядов, вопросов. И ты не говори никому, слышишь?
– Да понял уже, – дернул головой Дятлов. – Меня больше тревожит, как ты тут останешься одна. Я бы составил тебе компанию, но не могу – домашние проблемы.
В глубине души я была уверена, что в такой ситуации ему бы стоило выбрать меня, а не проблемы, но не говорить же об этом вслух.
– Ничего, мне нужно привыкать быть одной, что теперь поделаешь…
Лицо Сашкино совсем потемнело, но решения своего он не изменил, только спросил:
– Что завтра будешь делать? Я могу прийти прямо с утра.
– Не нужно. Я завтра пойду в школу, не могу тут сидеть. А ты беги, раз надо.
И в темпе выпроводила друга за дверь, чтобы немедленно залиться слезами.
На следующее утро я проспала, но все же решила выбраться в школу. Перед выходом глянула в зеркало: видок еще тот, но ведь, по официальной версии, я все это время проболела, так что вопросов не будет. В школу примчалась только к перемене перед вторым уроком.
Еще из коридора мне бросилось в глаза, что большая часть одноклассников почему-то сгрудилась в районе нашей с Кимкой парты, все они непрерывно перемещались, и на миг мне показалось, что там уже кто-то сидит. Оборвалось сердце: неужели Кимка вернулась? Неужели заняла свое прежнее место рядом со мной? Но тогда, значит… примирение? Хотя мы и не ссорились вроде.
На ватных ногах я вошла класс, пробилась через толпу и едва не задохнулась от разочарования: на месте Кимки сидел совершенно незнакомый парень. Правда, с довольно примечательной внешностью, отметила я в следующий момент, просто назвать его интересным – это еще слабо сказано. Волосы – темно-каштановые, очень густые, зачесаны волной назад. Губы с необычным изгибом, вроде и улыбаются, и сурово сжаты, не поймешь, нос прямой и тонкий. Глаза в тон волосам, карие, но вроде как припорошены пеплом или тронуты инеем, мерцающие какие-то, неуловимые. Брови темные и длинные, в целом вид не особо добрый и уж точно надменный.
– Можно? – Я выразительно указала подбородком на свой стул у окна, поскольку незнакомый парень уж очень вольготно устроился за партой, не обойти и не протиснуться.
