Он рассуждает дальше, и Эмбер не может не согласиться. Действительно, нет никакого смысла в том, чтобы привозить в эту видавшую виды бывшую гостиницу столько разных людей и сразу же сбрасывать со счетов всех пеших только потому, что мотоциклы быстрее. Исключительно скорость – это, пожалуй, относится только к бегу на короткие дистанции, но чуть только дистанция становится длиннее, как одной скорости оказывается мало. Нужно знать свои силы и уметь разложить себя по дистанции, нужно знать силы соперников и уметь с ними справляться, и это – только начало.
Эмбер не застала ни одних Олимпийских игр, например, но она точно знает: до Апокалипсиса спорту уделялось чертовски много внимания. И уж точно не потому, что там всё было просто. В простоте есть своё очарование, кто бы спорил, но тут совсем другой случай и совсем другая история. Пусть никто прежде за всю историю человечества не выходил на трассу, чтобы обставить не только себя самого и своих противников, но и живых мертвецов, главного это не меняет: здесь нужно думать, здесь нужно быть ловкой, здесь нужно быть смелой, здесь понадобится много везения и много удачи, и крепкие руки, цепко держащиеся за руль самоката, и высокие колёса, способные не покачнуться на выбоинах и трещинах, и отличное чувство равновесия, и много чего ещё.
Эмбер отправляет в рот последний кусочек жаркого и вытирает тарелку остатком лепёшки (это самое вкусное). Калани поднимается из-за стола одновременно с ней, и она думает, что Лилит, скорее всего, не особенно ошибалась, когда говорила, что он – самый милый на свете. Дженни и Джонни тоже довольно забавные, и этот парень в коляске с его заразительным смехом, и сама старая гостиница, в которой после долгого затишья собралось столько людей…
И Лилит, например. Лилит, которая догоняет её и говорит:
– Я хотела тебе кое-что показать.
Она приветливо кивает Калани и не делает ничего, что могло бы намекнуть, будто бы он тут лишний и ему ничего показывать не собираются, но он всё равно поднимает руки, обращая обе ладони к Лилит.
– Тогда я самоустраняюсь.
Ладони у него широкие, мозолистые, самую малость светлее остальной кожи (и намного светлее ладоней Эмбер, к примеру), а вот линии на них – тёмные. От въевшегося масла, наверное.
– Заберу Давида у Кристофера и спрячусь с ним в гараже, – смеётся Калани.
– Кристофер – это наш голос, – поясняет Лилит.
«Кристофер, – думает Эмбер, – это парень с худыми запястьями и заразительным смехом. А Калани, похоже, личная нянька Давида».
– Он очень мне помогает, – в унисон её мыслям говорит Лилит, когда они выходят из столовой. – Давид его обожает, Калани умеет находить к детям подход. Дома у него осталась маленькая сестрёнка, Калеи.
На мгновение Эмбер задумывается: каково это – иметь старшего брата, который будет чинить тебе игрушки и не даст тебя в обиду никому никогда, который всё детство будет читать тебе сказки на ночь и одалживать тебе футболки потом, когда вы станете старше, ведь теперь по ночам он станет пропадать у друзей, а тебе будет всё ещё страшно ночевать без него. Звучит идеально, но Эмбер не уверена, что в реальности старшие братья ведут себя именно так, что они не ломают твои игрушки и не обижают тебя, не рвут твои книжки и не смеются над тобой вместе с друзьями.
К тому же она не любит, когда ей читают.
– Ясно, – отвечает Эмбер, чтобы что-то сказать.
Миновав несколько поворотов, они оказываются в холле. Здесь темно, просторно и пусто, сквозь незанавешенные окна видно пустынную улицу. Тусклые вспышки фонарей похожи на огромные звёзды. Или маленькие солнца, с какой стороны посмотреть.
– Как Вик? – спрашивает Лилит, открывая входную дверь. Её вопрос, конечно, может быть продиктован исключительно беспокойством за гонки, но Эмбер слышит в нём искренний интерес. – Насколько я понимаю, ваши с ним отношения нельзя назвать идеальными…
«Наши с ним отношения, – думает Эмбер, – вообще нельзя назвать отношениями».
Она пожимает плечами.
– Всё в порядке. – И добавляет, неизвестно почему: – Я могу за себя постоять.
Лилит щурится на фонари.
– Я не сомневаюсь.
Спустившись с крыльца, они обходят гостиницу по широкой аллее, заросшей одичавшими кустами. Судя по тому, какими ровными они кажутся кое-где, недавно их пытались подстричь. Судя по тому, какими неровными они остались во всех остальных местах, попытка провалилась. Неведомый мастер, правда, не отказал себе в удовольствии прикоснуться своей божественной рукой практически к каждому кусту.
В неровном свете фонарей всё это выглядит почти жутковато.
– Мы немного пройдёмся, ты же не против? – спрашивает Лилит, но, конечно, её слова звучат как утверждение, а не как вопрос.
– Не против, – отвечает Эмбер, хотя про себя думает, что Лилит могла бы и предупредить. В конце концов, вечером на улице довольно прохладно, особенно для джинсовых шорт.
Замёрзнуть она, впрочем, не успевает. Лилит шагает быстро, размашисто, и, пытаясь успеть за ней, Эмбер ощущает, как кровь начинает бежать быстрее, и уже через пару минут ей становится практически жарко. А ещё через пару минут они добираются до пункта своего назначения.
– Это стадион. – Лилит взмахивает рукой, указывая на внушительное здание, возвышающееся на другой стороне площади. – Там будут проходить гонки.
Эмбер непроизвольно задерживает дыхание.
– Ого, – наконец, говорит она. – Просто… Ого. – Подразумевается, что в этих трёх буквах удачно сочетаются удивление, потрясение, немного восторга, немного сомнения и самая капелька страха. – А этот ваш стадион не рухнет нам на головы?
Лилит издаёт странный звук, и Эмбер не сразу соображает, что это смешок.
– Не должен. Не переживай, его специально проверяли и реставрировали. Трибуны вмещают до пятнадцати тысяч человек, внутри – огромное поле, которое мы разделили на четыре дорожки.
– Четыре дорожки? – спрашивает Эмбер. Она подбирается, чувствуя, как в крови просыпается адреналин. – Пятнадцать тысяч человек?
– Знаю, звучит жутковато. – Лилит пожимает плечами.
– Нет. Не жутковато, а… странно. Неправдоподобно. Пятнадцать тысяч… Я не могу даже представить столько людей в одном месте.
Она не кривит душой, она действительно не может представить. В школьном классе их числилось восемнадцать, на уроки в реальности приходило от десяти до пятнадцати. В магазин Хавьера даже после привоза не набивалось больше двадцати покупателей.
Лилит берёт её под руку, чтобы пересечь площадь, и Эмбер почему-то думает, что давным-давно люди, наверное, держались за руки, чтобы не потеряться. На этой самой площади, где сейчас только они и редкие вспышки тусклых фонарей, когда-то гуляли парами, компаниями, может быть, даже толпами. Здесь было полным-полно народу, здесь кипела жизнь и гомонили голоса, здесь…
– Пятнадцать тысяч, – Лилит прерывает её размышления, – это просто число. Мы не ждём такого наплыва, во всяком случае, на первые гонки.
Да и на вторые тоже, думает Эмбер. И на пятые, и на десятые, и, скорее всего, на сто пятидесятые тоже. Ей вообще, честно говоря, кажется, что во всём мире не наберётся этих несчастных пятнадцати тысяч, хотя, на самом деле, наверное, наберётся, и даже не раз. По телевизору говорят, на Земле их осталось несколько миллионов.
На мгновение Эмбер становится страшно. Знакомый ей мир неожиданно оказывается таким маленьким, почти крошечным, пылинка на руках у ребёнка, в то время как на самом деле таких пылинок сотни, если не тысячи. Но страх быстро проходит, уступая место восторженному ожиданию: ей не терпится встретиться с этими сотнями новых пылинок. Ей действительно хочется их увидеть, услышать, узнать.
– А почему четыре дорожки? – спрашивает она.
– Вас шестнадцать. Мы планируем четыре заезда по четыре человека, отсюда и четыре дорожки. Точнее, если говорить откровенно, то сначала, исходя из возможностей поля, появились четыре дорожки, а потом уже было принято решение о количестве человек и заездов.
– Значит, на каждой дорожке будет по одному участнику. – Эмбер пытается представить, как будут выглядеть эти дорожки, но боится спросить напрямую. Догадки Калани всё ещё звучат у неё в голове, но она не знает, может ли Лилит рассказать ей об этом.
Если уж на то пошло, Эмбер не знает, имеет ли Лилит вообще право ей хоть о чём-то рассказывать.
– Да.
– А почему не все сразу? Одна большая трасса и все шестнадцать участников…
Они останавливаются перед одним из входов. Широкие двери выглядят новыми, крепкими, как будто их только что закончили устанавливать. Кто знает, может быть, так и есть: на них не видно ни царапин, ни выбоин, никаких следов времени и разрушения.
Внутрь Лилит не заходит.
– Не пойми меня неправильно, – она едва заметно хмурится, – но это слишком опасно. Я не хочу сказать, что все люди такие, но всё же… Если совместить все дорожки в одну и выпустить туда сразу всех участников гонки, неминуемо начнутся беспорядки. Никого конкретно не имею в виду, но где гарантия, что люди не начнут мешать друг другу на трассе, чтобы добраться до финиша первыми? И где гарантия, что в таком случае обойдётся без жертв? – Эмбер молчит, так что Лилит отвечает сама: – Гарантии нет.
«Когда дело доходит до живых мертвецов, то никаких гарантий не может быть в принципе», – хочет сказать Эмбер. Она впервые (не то чтобы у неё было на это достаточно времени) задумывается о том, что без жертв может не обойтись, даже если организаторы гонок прыгнут выше головы и сделают всё возможное для того, чтобы обеспечить участникам безопасность.
Гонки – это спорт, а в спорте не бывает без травм. Да, она не застала его времена, но она листала спортивную энциклопедию в школьной библиотеке (их школа – одна из немногих, где сохранилась хорошая библиотека, почти везде их разграбили, и Эмбер чувствует некоторое душевное родство с грабителями, которым из всех вещей на свете больше всего понадобились журналы и книги). Она знает, что на поле и на катке, на лыжной трассе и в бассейне, на гимнастическом снаряде и в открытой воде всегда были те, для кого спортивная карьера заканчивалась летальным исходом. Или, по крайней мере, серьёзными повреждениями. Растяжения, сотрясения, переломы, ушибы и трещины…
Готова ли она получать их?
Может быть, это по-детски, но она не хочет думать об этом.
Лилит примерно понимает ход её мыслей.
– Тебе страшно?
Первый порыв Эмбер – мотнуть головой и ответить твёрдое «нет», – проходит раньше, чем она успевает поймать внимательный взгляд. Лилит смотрит на неё с симпатией и интересом, и Эмбер понимает, что ей тоже, в общем-то, нравится эта женщина, королева зомби-апокалипсиса, устроительница гонок от живых мертвецов. В ней чувствуются свобода и сила, и при этом она, кажется, не из тех, кто не обращает внимания на чужие проблемы.
Возможно, окажись Лилит на общей трассе, она стала бы помогать отстающим, и потому упустила бы победу из рук. Поэтому и хочет подстраховаться.
– Это не страх. – В конце концов Эмбер удаётся определиться с тем, что она чувствует. – Мне не всё равно, что будет со мной и остальными, но я не испытываю паники. Панику, наверное, испытывали те, при ком это всё началось… – Она широким жестом обводит всю площадь, но имеет в виду, конечно, весь мир. Мир, который принял на себя удар страшного вируса, но выстоял несмотря ни на что. – А я… Я просто волнуюсь.
Лилит кивает. Судя по заблестевшим глазам, ответ Эмбер приходится ей по душе.
– Волнуешься, как спортсмен, выходящий на старт? – Она прикасается ладонью к стене.
– Похоже на то.
Не то чтобы Эмбер имела представление о том, что испытывали эти ребята, но если включить фантазию, получается что-то вроде того.
– Гонки, – неожиданно меняет тему Лилит, – будут очень похожи на то, как происходили спортивные соревнования раньше. До конца света, – говорит она, опираясь на стену спиной, – это была целая индустрия, ты, наверное, в курсе. Лыжные гонки, биатлон, фигурное катание, всё проходило примерно по одной и той же схеме.
Засунув руки в задние карманы, Эмбер спрашивает у Лилит:
– По какой?
– Поэтапной. Спортсмены соревновались сначала в одном городе, потом, через некоторое время, в другом, потом в четвёртом и пятом. Программа их соревнований оставалась примерно одинаковой, менялось только место проведения и победители. На первом этапе побеждали одни люди, на втором – иногда те же самые, иногда абсолютно другие. В некоторых видах спорта за победу, да и вообще за каждое занятое место присуждались очки, и те, кто по итогам сезона набирал больше всего очков, награждались призами. В некоторых видах спорта те, кто побеждал наибольшее количество раз, мерялись силами между собой, в финале соревнований…
– Как будет у нас?
Возможно, думает Эмбер, этот вопрос должен был стать первым из всех, что она когда-либо задавала Лилит. Возможно, прежде чем бросить всё и уехать в Столицу, она должна была разузнать всё до мельчайших подробностей.
– У нас не такой большой выбор городов, готовых принять наши гонки, – криво усмехается Лилит. – Точнее, выбора нет совсем, только Столица. Так что все наши этапы мы будем проводить здесь, на одном месте. Четыре заезда в день, на четырёх трассах, четыре человека в заезде, несколько дней подряд. Те, кто оказываются в лидерах чаще всего, выходят в финал и соревнуются между собой. Победителю – приз.
– Понятно.
Ей действительно всё понятно, и она не знает, что ещё тут можно ответить. Нескольких секунд хватает, чтобы понять: условия, озвученные Лилит, вполне разумны и даже вполне справедливы, в них нет ничего нереального. Вот так, отстранённо, рассуждая о заездах, этапах и количестве участников, у Эмбер получается даже не думать о том, что в гонках будут фигурировать зомби.
Она молчит, и на этот раз Лилит трактует её молчание по-своему.
– Людям хочется зрелищ, – с нажимом говорит она. – С самого сотворения мира, с самого начала цивилизации людям хочется зрелищ. И, раз уж мы оказались в такой ситуации, – точно так же, как Эмбер, она широким жестом обводит площадь, но имеет в виду, очевидно, весь мир, – почему бы ею не воспользоваться?
Эмбер смотрит ей в глаза.
– Я не возражаю.
Она не любительница вести длинные разговоры, а ещё перед ней никто никогда не оправдывался, в то время как в словах Лилит сквозит что-то, очень похожее на попытку себя оправдать, и если бы это была не Лилит, то, скорее всего, Эмбер стало бы немного не по себе. Но королевы не могут оправдываться, это факт, поэтому обратно к бывшей гостинице они возвращаются молча.
Эмбер заговаривает только тогда, когда перед ними снова возникает тёмный силуэт бывшей гостиницы.
– В Столице, похоже, безопасно. Так много людей в одном месте, как удаётся их всех держать под контролем?
Лилит бросает на неё быстрый взгляд и чуть улыбается.
– Это не моих рук дело, – отвечает она. – Я не контролирую всё на свете.
Эмбер позволяет себе улыбнуться в ответ.
– Я понимаю. – Она действительно понимает. Но Лилит на своём верном пикапе объездила, надо думать, весь материк, в то время как для Эмбер самой длинной дорогой остаётся путь от Городка до Столицы. – Мне просто любопытно. Столицу охраняет какое-то ополчение?
Лилит качает головой.
– Нет. Но даже без ополчения… Сложно найти человека, который не хранил бы под подушкой оружие, так что если хочешь подебоширить на улице, будь готов к тому, что тебя расстреляют из окон.
Эмбер хмыкает.
– После таких слов даже простое «пройтись до магазина» звучит жутковато.
– Не бойся. – Лилит успокаивающе касается её плеча. – Никому не хочется жить в постоянной опасности. Жители Столицы сами блюдут свой порядок. Любой грабитель, вор, насильник или убийца представляет опасность для всех. Сегодня от него пострадал незнакомый человек, а завтра ты сам. Такого закона, как «своя рубашка ближе к телу», для общества больше не существует – каждый хочет спокойствия и потому следит за спокойствием остальных. Здесь ничто не остаётся незамеченным. Разве у вас было не так?
– Нет. У нас просто все друг друга знали, а незнакомые обычно не совались дальше пивнушки.
Со смехом Лилит открывает дверь, и они возвращаются внутрь.
В гостинице всё уже затихает: после ужина большинство расходится по своим комнатам, люди забиваются туда, словно в норы, и остаются там до утра. Может быть, в Столице и безопасно, но почти все участники будущих гонок привезены бог весть откуда, а значит, прятаться с наступлением темноты – это рефлекс, который у них в крови. Эмбер всю жизнь жила именно так, но почему-то сейчас ей вовсе не хочется забиваться к себе: прогулка по ночным улицам будоражит её, и единственное, чего ей по-настоящему хочется, это повторить тот же путь, но только в одиночестве и на самокате.
– Гонки начнутся через три дня, – говорит Лилит ей на прощание, и невысказанное «Можно?» замирает у Эмбер на губах.
«Нельзя, – сама себе отвечает она. – Ты приехала сюда не для того, чтобы наслаждаться свободой».
– 5-
Три дня спустя голос Кристофера, разносящийся по громкой связи, заставляет её открыть глаза, но совсем не помогает проснуться.
Несколько минут она просто изучает потолок, тяжёлый и сыроватый, а потом поворачивается навстречу пробивающимся через шторы лучам пока ещё неяркого солнца и жмурится, наслаждаясь теплом. Со сна или почему-то ещё всё происходящее кажется ей ирреальным, происходящим не здесь, не сейчас и не с ней.
Эмбер перебирает воспоминания, как покупатели в магазине Хавьера перебирают товар: вот Лилит, строго оглядывающая зал в одну секунду и радостно улыбающаяся Давиду в следующую (и королева – в любую секунду), вот Дженни и Джонни в одинаково мятых рубашках, вот Стефан – мальчишка из Столицы, совсем молодой, с пушистой светлой чёлкой и угольно-чёрными ресницами, вот широкоплечая Кэт с восточными глазами и стрижкой, короче которой просто не существует. Вот Лисса, выверенным жестом откидывающая волосы. Вот Вик, то отводящий от Эмбер глаза, то вызывающе толкающий её плечом в коридоре. Вот Калани, вытирающий испачканные машинным маслом руки прямо о белую майку.
Вот Эмбер, которой давным-давно пора было подняться с кровати и спуститься на завтрак, и которая теперь, резко вскочив, торопливо носится по комнате, хватаясь то за ботинки, то за джинсы, то за ручку двери в полутёмную ванную. Лампочка там перегорела позавчера, и Эмбер приходится оставить дверь открытой, чтобы хоть что-то увидеть. Она быстро плещет в лицо холодной водой и кривится от слишком мятного привкуса пасты.
Кое-как стянув волосы в пучок на самой макушке (они слишком короткие, и бóльшая часть, выпав из резинки, всё равно спадает на шею), Эмбер даже не смотрится в зеркало перед тем, как броситься вниз. Она помнит, как выглядит, и сомневается, что за ночь что-нибудь изменилось в её тёмной коже, или в россыпи ещё более тёмных веснушек на широком, чуть вздёрнутом кверху носу с болтающейся крупной серёжкой, или в обветренных пухлых губах, или в карих глазах с золотистыми крапинками (Хавьер говорил, что когда она злится, эти крапинки превращаются в искры и грозятся всё на хрен поджечь).
Когда Эмбер кажется, будто она теряет себя, она смотрит на своё отражение так долго, что глаза начинают болеть. Но сейчас у неё нет на это времени. Сейчас она опаздывает на завтрак.
Когда она спускается, в столовой уже нет ни Калани, ни Дженни и Джонни, и ей приходится в полном одиночестве усесться за «их» столик – теперь бесконечно пустой. Но он пустует недолго. Не успевает Эмбер сделать первый глоток крепкого чая, как к ней подсаживается та, кого она меньше всего ожидает увидеть.
Звезда. Такая же холодная, красивая и недосягаемая. Лисса.
Какое-то время они обе молчат. Эмбер старается не думать о том, как всё это странно. Ей просто нужно поесть, чтобы не свалиться без сил прямо посреди трассы – на радость живым мертвецам. Или зрителям.
– Тебе их не жалко? – неожиданно спрашивает Лисса. Она ковыряет маленькой ложечкой овсяную кашу, смешанную с морщинистым тёмным изюмом, рядом с ней – наполовину пустая кружка с кофе.
Или наполовину полная, это как посмотреть.
– Кого? – Эмбер пытается сообразить, почему ей должно быть жалко тех, кто приходит посмотреть на их гонки.
Лисса кривится.
– Зомби, конечно. – Она облизывает ложку и, подмигнув Эмбер, с невинным видом пожимает плечами. – Когда-то они были такими, как мы.
Улыбка у Лиссы сладкая, словно неразмешанный сахар, оставшийся на дне кружки. Она такая сладкая, что от неё сводит скулы, и Эмбер чувствует навязшую тяжесть в зубах. Самое паршивое в этой улыбке – глаза. Потрясающе красивые глаза Лиссы, опушённые тёмными ресницами и широко распахнутые, абсолютно холодные и абсолютно равнодушные, абсолютно пустые глаза.
– Я не думала об этом, – отвечает Эмбер.
Она действительно никогда раньше об этом не думала, но думает теперь – практически до самого старта. Точнее, до того момента, как они все отправляются к стадиону: жребий делит их на четыре группы по четыре человека, и пообщаться всем вместе теперь удастся только после того, как всё закончится. Участники первого заезда после своей гонки окажутся в изоляции, потом к ним присоединятся участники второго и третьего, и ни один из тех, кто уже прошёл по трассе, не сможет перекинуться ни единым словом ни с одним из тех, кто туда ещё не выходил.
«Необходимые меры», – говорит Кристофер, пожимая плечами. «Таковы правила», – подчёркивает Антонио, ещё один организатор, сдвигая на затылок широкополую шляпу.
Все только молча кивают.
«Всё просто», – прокручивает Эмбер в голове слова Лилит. Или Калани. Или, может быть, Дженни и Джонни – близнецы говорят быстро, сбивчиво, почти хором, так, что в конце концов их голоса становятся совершенно неразличимыми.
«Всё просто, – повторяет она, – всё очень просто». Ничего неожиданного, ничего такого, к чему она не была бы готова (кроме того, что ей нужно выйти на трассу и от начала до конца проехать эту трассу на своём самокате, не отвлекаясь на зомби). Живых мертвецов на каждую дорожку выпускают одинаковое количество – Эмбер старается не думать ни о том, где их берут, ни о том, какие конкретно цифры скрываются за безликим «их будет поровну», – но где и как ты столкнёшься с ними в действительности, можно только гадать. Вариантов бесконечное множество: зомби могут сгруппироваться в самом начале, а могут растянуться по всей трассе или, например, устроить засаду на финише…
Нет, конечно, они не настолько умны, чтобы устроить засаду.
Эмбер оглядывается по сторонам и видит побелевшие лица других участников. Она узнаёт того парня, о котором ей рассказывал Калани, и неожиданно понимает, что не знает его имени, вообще ничего о нём не знает, и даже не помнит – кроме той красной футболки, в которой он был, когда она его впервые увидела. Сейчас он в другой, в тёмно-синей.
Все остальные кажутся просто разноцветными пятнами, вовсе без лиц.
В самом центре стадиона Эмбер замечает площадку, на которой собраны все средства передвижения. Она видит оранжевый пляжный внедорожник без верха (остатки потрёпанного тента полощутся на ветру), и два потрёпанных квадроцикла, и несколько блестящих хромированных мотоциклов, на ручке одного из которых болтается кислотно-розовый шлем, и несколько мотоциклов попроще, и огромного железного зверя с люлькой, выкрашенной в глубокий фиолетовый цвет. Свой самокат она замечает не сразу: он выглядит здесь маленьким, совсем игрушечным, как будто ребёнок, случайно оказавшийся в толпе сосредоточенных взрослых.
Привычное волнение в пальцах – как обычно перед тем, как коснуться руля, – приводит её в себя. Эмбер дышит глубже, пытается сосредоточиться.
Несмотря ни на что, понемногу у неё получается. Она больше не оглядывается по сторонам, не пытается распознать соперников и, самое главное, даже не думает смотреть на трибуны. Боковое зрение подсказывает: там слишком много людей, и этой информации Эмбер достаточно. Ей незачем разглядывать их, незачем их узнавать, незачем изучать их реакцию. Улыбки, аплодисменты, восторг, страх, бешеная погоня за адреналином, извечная жажда пощекотать нервы…
Хлеба и зрелищ, как сказала Лилит.
Лилит мимолётно улыбается ей, в руках у неё – ящик для жребия. Каждый гонщик должен будет вытащить номер трассы, по которой поедет. Кот в мешке, грандиозный сюрприз, и очень может быть, что твой пляжный джип, Роджер, никак не поможет тебе на заставленной мусорными баками и каменными пирамидами, извилистой и узкой дорожке. Впрочем, Роджера здесь нет, он выступает в третьем заезде, вместе с Джонни и Дженни, и на такой вот дорожке их огромный мотоцикл тоже может застрять.
Эмбер закусывает губу.
Стадион замирает в напряжённом ожидании, когда за своим жребием тянется первый участник. Это Лисса, и Эмбер удивляется – надо же, Лисса. На самом деле, сложно не заметить её огненно-рыжие волосы, даже когда они стянуты в круглый пучок, сложно не обратить внимание на её высоченные каблуки и кожаные сапоги выше колена, на её куртку, застёгнутую так, чтобы в вырезе паслись сразу все камеры сразу всех журналистов.
Эмбер плотнее запахивает старый жилет цвета хаки, проверяет ремень. Её выцветшая футболка заправлена в джинсы, самые плотные, чтобы уберечь ноги от укусов, царапин, ударов и всего, что с ними может случиться, а джинсы, в свою очередь, заправлены в грубые ботинки на прочной подошве. На ней нет ничего лишнего и ничего неудобного, только то, что защищает и не сковывает движения.
Стоит только Лиссе вытащить жребий, как по знаку Лилит один из работников стадиона бросается к блестящему мотоциклу, похожему на паутину из серебристой сверкающей стали и запутавшихся в ней крупных деталей: бака, двигателя, огромных колёс, седла и педалей… Это мотоцикл в духе Лиссы, на нём нужно сидеть с идеально-прямой спиной, может быть, даже вальяжно откинувшись на невысокий бортик сиденья, небрежно держась руками за широко расставленные крылья руля, и служащий ведёт его к первой дорожке.
Пока что каждая трасса – только лишь номер. За цифрами ничего не скрывается, цифры ни о чём им не говорят, но уже к вечеру они будут точно знать, где живые мертвецы были активнее, а где приходилось слезать с мотоцикла и пытаться пропихнуть его через сплетение веток и скопление мусора. А потом устроителям гонок придётся потратить несколько дней на то, чтобы перестроить дорожки – вдруг кто-то начнёт придумывать стратегию, едва лишь вытянув жребий?
Бородач в тёмно-синей футболке вытягивает вторую дорожку, высокой девушке с россыпью родинок на одной щеке и двумя рваными шрамами на другой достаётся четвёртая.
Эмбер заносит руку над ящиком и, не доставая бумажки, улыбается с наигранным удивлением:
– Третья. Вот это дела.
Лилит только качает головой:
– Будь осторожна.
Куда там.
Она выходит на трассу, чувствуя себя маленькой щепкой посреди огромного океана. Стадион гудит множеством голосов, но в конце концов все они сливаются в один-единственный гул, который поначалу кажется почти нестерпимым, но потом становится практически незаметным.
Всё на свете становится практически незаметным, когда двери за ней закрываются, а руки привычно ложатся на руль. Самокат под Эмбер будто бы вздрагивает, то ли приветствуя её, то ли давая понять, что в любую секунду готов сорваться с места и броситься в гонку. Она ставит одну ногу на деку и в последний раз оглядывается по сторонам, замечая невероятно яркое голубое небо в прорези крыши, и насыщенный солнечный свет, и даже каждого зрителя – по отдельности.
А потом Лилит – во всяком случае, ей хочется думать, что это Лилит! – стреляет в воздух из стартового пистолета, и Эмбер срывается с места. Она пыталась представить себе эту гонку не раз, но никогда не думала, что всё будет именно так.
В первые несколько секунд не происходит вообще ничего. Ничего. Она просто едет. Привычно толкается левой ногой, снова ощущая себя на знакомой дороге от дома к аптеке, разве что без веса рюкзака за плечами, да и пейзаж по сторонам немного другой – за загромождениями из строительного мусора, обломков мебели и останков машин Эмбер почти не видит трибун. И живых мертвецов тоже не видит.
Зато они видят её. Первая тройка выпрыгивает из-за того, что, кажется, раньше было диваном, и Эмбер приходится отшатнуться, чтобы не попасться им в руки. Они выглядят ветхими, эти руки, сквозь ошмётки гниющей плоти просвечивают светлые кости, и такие зомби – Эмбер знает – не умеют двигаться быстро. Она легко оставляет их за спиной, продолжая наращивать скорость.
Самокат под ней, будто бы соскучившись, катится быстро и ровно. Эмбер ощущает себя с ним одним целым. Ей почти не страшно. Она маневрирует, перелетая канавки и ямы – свежие, специально выкопанные для того, чтобы затруднить ей дорогу, и даже если ей приходится спрыгнуть, прыти она не сбавляет. За несколько лет она научилась быть быстрой. Она научилась на ходу возвращать правую ногу на деку.
Она, как выясняется, научилась даже, спрыгнув, прокручивать самокат, подсекая очередного зомби под ноги.
С рычанием мертвец валится наземь, а Эмбер едет дальше. Она не оглядывается.
Лилит говорила ей: если не получается с бегством, можно попробовать драку. Если не получается уйти на том, с чем вышел на трассу, можешь взять на этой трассе всё, что найдёшь. В принципе, ты в любую секунду можешь взять на этой трассе всё, что найдёшь. Отломанную ножку стола, чтобы отбиваться от визжащих преследователей, или широкую доску с торчащими из неё изогнутыми гвоздями, или вон тот велосипед со скошенным набок сиденьем.
Эмбер, конечно, не нужен велосипед. Она чувствует себя всемогущей как есть.
Жилетка надувается на спине пузырём, но это ощущается словно парус. Эмбер – лёгкий и быстрый корабль, способный уйти от любого преследователя. Рулевой закрутит штурвал, заложит вираж – и корабль повернёт так резко, что очередной живой мертвец, внезапно выросший из-под земли прямо по курсу, клацнет зубами в миллиметре от обшивки борта и отшатнётся, оставшись ни с чем.
Если скрыться от зомби за, например, кучей мусора, если пропасть у них из виду, они о тебе забывают.
Эмбер слышит за спиной грохот чужих неровных шагов, но это не тот грохот, который заставил бы её испугаться.
Ничто сейчас не может заставить её испугаться.
Эмбер слышит всё, и видит всё, и чувствует всё – и одновременно ни на что не обращает внимания. Она как будто бы растворяется в том, что с ней происходит, и становится частью всего: частью кричащей толпы на трибунах и частью рычащих живых мертвецов, частью яркого солнца и раскинувшегося наверху лазурного неба, частью старого стадиона, который помнит совсем другие соревнования, и частью наваленных повсюду обломков, частью разбитой дороги и частью широких колёс своего самоката. Каждое биение сердца, каждый удар полуразложившихся стоп об асфальт, каждый стук колеса, наткнувшегося на камень, каждый вскрик взволнованных зрителей – она всё это слышит. Она чувствует ласковые прикосновения солнечных лучей на щеках, и дующий в лицо ветер, и то, как на трибунах задерживают дыхание, и то, как позади неё дышат шумно и громко, но исключительно по привычке…
Она становится всем и остаётся при этом собой. Быстрее. Лучше. Сильнее.
Сразу несколько мертвецов прыгают на неё откуда-то сверху, и Эмбер, пригнувшись, соскакивает с самоката. Перехватив руль, она выставляет самокат перед собой словно щит и, несколько раз взмахнув этим щитом, переходит на бег. Зомби разлетаются в стороны, и кое-кто из них больше уже не встаёт. Напавшие сейчас сильнее тех, что толпились у старта, но Эмбер откуда-то знает, что сможет уйти. Она петляет, огибая остов невесть откуда оказавшегося здесь лимузина (будто кто-то прочитал её мысли, но тогда по третьей трассе должна ехать Лисса!), и мертвецы врезаются в некогда блестящий капот.
Ошмётки плоти падают ей на плечо. Нет времени стряхивать.
Снова вскочив на самокат, она едет дальше. И не сразу замечает, что прямо впереди – ворота с надписью «Финиш». Они распахиваются прямо у неё перед носом и закрываются сразу же за спиной – ровно тогда, когда очередной зомби выскакивает ниоткуда, чтобы попробовать прорваться следом за ней. Он ударяется о металл мощно и громко, но ворота даже не вздрагивают, и, оглянувшись, Эмбер понимает: всё кончилось.
На самом деле, чтобы понять это, не нужно оглядываться. Просто мир тускнеет у неё перед глазами, а прикосновения солнца к щекам становятся почти незаметными, и голоса болельщиков снова превращаются в единый гул, в котором нет ни малейшего смысла.
Эмбер трясёт головой. Первое, что она замечает, это улыбающаяся ей Лилит. Второе – Лисса, беседующая с кем-то из журналистов. Больше здесь никого нет, никого из тех, вместе с кем они заходили в ворота, пусть даже каждый в свои. Это значит…
Это значит, что Эмбер вторая.
Она выдыхает.
Кто-то подхватывает её под локоть, чтобы увести со стадиона, кто-то забирает самокат (она цепляется за руль до последнего, её пальцы буквально приходится отдирать от мягкой обшивки), кто-то говорит, что она молодец и всё хорошо. Эмбер хочет ответить, что да, она знает, она молодец и всё хорошо, но язык её почему-то не слушается.
В комнате, предназначенной для уже откатавшихся участников гонок, предсказуемо пусто. Лисса ещё на стадионе, раздаёт интервью, бородатый парень (нужно будет узнать его имя) всё ещё на трассе, как и высокая девушка со шрамами на щеке. Эмбер одна. У неё есть время прийти в себя и отдышаться.
Она закрывает глаза.
Эмбер старается думать только о небе и о ветре, забирающемся под жилетку и майку, максимум – о земле под ногами и о ногах, отталкивающихся от этой земли, но не больше. Она совершенно точно не хочет думать о том, что слишком долго сидит в этой комнате абсолютно одна, что конкретно сейчас была бы рада даже компании Лиссы, что совсем скоро на трассу выйдет Вик (и это не должно её волновать), а после него – Калани, а после Калани – Дженни и Джонни. Она совершенно точно не хочет думать об их соперниках и их пляжных джипах, и о живых мертвецах, и о ревущих трибунах…
Она представляет себя за прилавком и мысленно отсчитывает сдачу очередному клиенту. Монету за монетой.
Как ни странно, это помогает. Может быть, прошлой жизни больше нет – в том смысле, что Эмбер больше ей не живёт, но прошлая жизнь всё ещё с ней. От этого никуда так просто не деться. От этого никуда не нужно деваться. И, раз сейчас вокруг неё только четыре серых стены, несколько ступенчатых лавок и две голых лампочки, качающихся под потолком, в прошлом ей намного уютнее.
Эмбер успевает продать два обогревателя и четыре упаковки салфеток, когда дверь наконец-то открывается и в помещение входят те, с кем она в одно время выходила на трассу. Вместе они дожидаются всех остальных.
– Марк, – говорит бородач, натыкаясь на её вопросительный взгляд.
– Эмбер. – Она благодарно кивает.
– Анна, – подаёт голос девушка со шрамами.
Они оба проходили свою трассу пешком.
Ожидание оказывается куда страшнее, чем сама гонка. И длится намного дольше: им запрещено выходить из комнаты, разве что в расположенную рядом уборную. Нельзя допустить, чтобы кто-то из тех, кто уже прошёл свою дистанцию, встретился с кем-то из тех, кто ещё даже не начинал, поэтому всех финишировавших приводят прямо сюда.
Первым из следующего заезда возвращается Вик. Он настолько быстрей всех остальных, что успевает побеседовать с журналистами ещё до того, как финиширует кто-то после.
Измученные ожиданием, одиночеством и собственным стрессом, Анна и Марк вскакивают, чтобы его поприветствовать. Лисса грациозно встаёт, сохраняя достоинство. Она выглядит диковинной птицей, которая уже выбрала себе то ли хозяина, то ли самца, чтобы вместе построить гнездо.
Вик, правда, не похож на диковинную птицу. На него просто жалко смотреть. Он бледный, почти зелёный, хотя, возможно, Эмбер – единственная, кто замечает это, и единственная, кому его жалко, потому что все остальные окружают его и принимаются поздравлять, хлопая по спине, по плечам, по локтям, куда только могут вообще дотянуться. Со стороны это выглядит так, будто они пытаются разорвать его на куски, и у Эмбер, если честно, есть подозрение, что они бы действительно не отказались. Искренности в этих поздравлениях нет ни на грош. Просто им страшно, просто им одиноко, просто Вик производит впечатление человека, которого лучше не злить.
Лисса улыбается Вику – снова так сладко, что у Эмбер сводит скулы. Но стоит ей от него отвернуться, как улыбка исчезает с красивого, ухоженного лица.
Эмбер старательно отводит глаза. Она сидит на нижней скамейке, привалившись спиной к следующему ярусу и вытянув гудящие ноги, и изучает свои ботинки. Отличный цвет, хоть и изрядно выцветший, довольно потёртый. Хорошие шнурки, служат уже несколько месяцев. Самостоятельно подшитая ею подошва тоже держится молодцом.
«Я должна им соответствовать», – думает Эмбер.
Время тянется обувным клеем – между её собственным попаданием в комнату ожидания и моментом, когда в неё возвращаются участники третьего заезда, проходит целая вечность. Эмбер вглядывается в их лица: полная девушка с бледно-рыжими кудряшками, облепившими голову, выглядит раскрасневшейся и очень испуганной, лысый мужчина с оплывшим лицом (как будто с некогда жёсткого каркаса все черты разбежались и расползлись), нервно вытирает пот с блестящего лба.
После них в комнате появляется Макс, его Эмбер уже успела запомнить. Макс соревнуется на лыжах, к которым приделаны широкие разноцветные колёса, умело орудует лыжными палками – ну, конечно, на трассе, не здесь. Здесь он просто заходит, беспокойно машет руками, касается родимого пятна на шее, улыбается во весь рот – наверное, последствия стресса. Улыбка у него довольно широкая, а клыки кажутся слишком большими по сравнению с остальными зубами.
Калани нет, но Эмбер не может поверить в то, что он вернулся последним.
Калани нет, но Эмбер не может поверить в то, что он, например, не справился с зомби.
Когда он возвращается, она срывается с места, подбрасываемая одновременно тревогой и любопытством.
– Как ты? – быстро спрашивает она, вглядываясь в его лицо, осматривая его с ног до головы, пытаясь найти укусы, царапины, травмы.
Вик хмыкает у неё за спиной.
– Первый, – елейным голосом говорит Лисса, оттесняя Эмбер и обнимая Калани за плечи. Кажется, среди претендентов на то, чтобы свить с ней гнездо, у Вика появляется конкурент. – Неужели не ясно! Брали интервью? – понимающе спрашивает она у него.
– Я в порядке, – отвечает Калани. Отвечает Эмбер, не ей. Он выглядит уставшим и чуть побледневшим, но вместе с тем спокойным, сосредоточенным. – Всё хорошо. Я выиграл заезд.
Он не улыбается, хотя Эмбер ждёт от него улыбки, пусть не торжествующей, но хоть какой-нибудь, только бы увидеть знакомые ямочки на щеках и понять, что всё и правда в порядке. Но, наверное, она слишком многого требует, невозможно по-настоящему улыбаться после того, как только что несколько минут соревновался в скорости с зомби.
– Я рада. – Она с облегчением прикрывает глаза и отступает, чтобы усесться обратно.
Калани, вынырнув из рук Лиссы, опускается на скамью рядом с ней. Он, конечно, не игнорирует Лиссу совсем, он для этого слишком милый, вот только простого кивка той, кажется, недостаточно, и отступает она недовольной.
Обдумывать это Эмбер не хочется. Ей вообще ни о чём не хочется думать. Калани рядом, его колено касается её колена, и от этого становится немного спокойнее, но только немного, потому что сейчас наступает самое время волноваться за Джонни и Дженни. Они выходят на трассу в четвёртом заезде, и остаётся только надеяться, что мотоцикл с люлькой не подведёт, сумеет развернуться где нужно и развить лучшую скорость там, где дорога это позволит.
– И представить себе не могла, что это так страшно, – бормочет Эмбер себе под нос.
Для комнаты, в которую набилось уже двенадцать человек, её голос звучит неожиданно громко.
– Да, просто жуть. – Стефан вскидывает брови, его лицо кажется совсем молодым, хотя он едва ли на пару лет младше Эмбер.
Остальные согласно кивают. Кто-то кривится, кто-то с ужасом передёргивает плечами, вспоминая, каково оно было, на трассе.
– Всё уже позади, – говорит Калани ровно то, что Эмбер ожидала услышать. Что ещё может сказать самый милый парень на свете, если подумает, что кому-то совсем недавно было чертовски страшно?
Ошибка в том, что страшно ей не было. Страшно ей есть.
Она качает головой.
– Ещё только в процессе.
Ей страшно вовсе не за себя, но она не собирается объяснять это вслух. Если кто-то поймёт, он поймёт, если не поймёт, то, пожалуй, не надо. Калани поджимает губы в неловкой, вымученной улыбке. Очевидно, он понял.
Очевидно, он тоже волнуется.
В конечном итоге Дженни и Джонни приходят в своём заезде вторыми. Они заваливаются в комнату ожидания как один большой ураган: Дженни обнимает Джонни за шею, её растрёпанные светлые волосы путаются с его растрёпанными тёмными, голубые глаза сияют одинаково ярко. В очередной растянутой майке, сквозь вырезы которой проглядывает фиолетовый лифчик, она выглядит такой худой, что Эмбер не может понять, как её не унесло ветром, ведь навстречу летящему мотоциклу он должен был дуть намного сильнее, чем в лицо ей самой на её самокате. Джонни выглядит уставшим, но довольным, он обнимает сестру за талию – так крепко, что, возможно, именно это и не дало ветру её унести.
– Офигеть, – говорит Дженни, стоит им только оказаться внутри. – У неё была лошадь, вы только представьте!
– Что? У кого? – раздаются сразу несколько голосов.
